Страница книги на сайте: https://esxatos.com/bessonov-tradicii-prorochestv-o-protivostoyanii-rossii-i-zapada
Всякая большая война рождает спрос на пророчества. Так было в годы Тридцатилетней войны, когда по Германии ходили листки с предсказаниями о последнем императоре и в годы обеих мировых войн, когда Нострадамуса перечитывали по обе стороны фронта. Книга Игоря Александровича Бессонова «Традиции пророчеств о противостоянии России и Запада. Попытка научного взгляда», выпущенная петербургским издательством «Алетейя» в 2023 году, принадлежит именно к этому ряду и открыто об этом заявляет. Предисловие начинается не с Нострадамуса, а с 24 февраля 2022 года: автор описывает войну России и Украины как переросшую в гибридную мировую войну, где за Украиной стоят США и НАТО, а за Россией Китай, и формулирует главный вопрос книги, каким будет исход этого противостояния. Предметом исследования становятся тексты, которые принято считать пророческими: «Пророчества» Мишеля Нострадамуса, предсказания болгарской ясновидящей Ванги, Фатимские тайны и, в приложении, явление «Державной» иконы Богородицы в день отречения Николая II.
Автор книги давно и плодотворно работает в области народной эсхатологии и истории толкования пророческих текстов; его собственные монографии о книге Даниила и о русской народной эсхатологии постоянно цитируются на этих страницах. Новизна этой работы в другом: исследователь, который прежде описывал чужие ожидания конца со стороны, здесь сам становится толкователем и сам предлагает читателю прочтение пророчеств применительно к текущей политике. Библиографическая карточка книги, кстати, относит её к разделу, где каталогизируются паранормальные явления и оккультизм, а издательская аннотация адресует её тем, кто обеспокоен судьбами России и интересуется связью событий с христианской и эзотерической традицией. Это соседство двух слов точно передаёт двойственность замысла.
Метод книги автор описывает в начальной главе о Нострадамусе как путь между двумя крайностями. Одна крайность принадлежит массовой публике, которая видит в любом прорицателе оракула, говорящего непререкаемую истину, причём непременно о делах самого читателя; другая принадлежит скептикам, от обывателя до профессионального историка, для которого Нострадамус лишь мистик и литератор XVI века, писавший в манере поэтов «Плеяды». Беда, по Бессонову, в том, что знатоки исторического контекста отказываются видеть в старинных текстах предсказания, а те, кто ищет предсказаний, не знают контекста. Выход он видит в том, чтобы подойти к «Пророчествам» Нострадамуса, как он пишет, «с уважением и ожиданием откровения свыше, сказанного устами знаменитого французского прорицателя», но трезво, с полным вниманием к языку, источникам и символике эпохи. Чтобы обосновать возможность смысла, превосходящего авторский, Бессонов обращается к католической герменевтике XX века и к учению о sensus plenior, более полном смысле, который Бог вкладывает в библейский текст помимо понимания человеческого автора; он ссылается на Фернандеса, Раймонда Брауна и Питера Уильямсона и предполагает, что подобный смысл могут содержать и тексты Нострадамуса, ибо традиция, на которую тот опирался, не менее древняя и почтенная. Уже здесь заявлен тезис, который определит всю книгу. Выбор Нострадамуса и Ванги, по словам автора, продиктован тем, что в их наследии нашлись тексты, возможно связанные с современной российской историей, что именно они вызывают у российской аудитории наибольший интерес, и, как прямо сказано в предисловии, «И, наконец, у нас есть веские основания считать их истинными».
Историческая часть главы о Нострадамусе написана живо и со знанием дела. Перед читателем предстаёт врач из семьи крещёных евреев, учившийся в Авиньоне и Монпелье, боровшийся с чумой, друживший со Скалигером и в 1538 году привлёкший внимание инквизиции не астрологией, а иконоборческими высказываниями. Бессонов, опираясь главным образом на работы российского переводчика и биографа А. А. Пензенского, показывает, что самопрезентация Нострадамуса держалась на трёх опорах. Первая из них астрология, которую он практиковал как человек Возрождения и как медик и которая восходила у него к теории планетных эпох Авраама Ибн Эзры, известной через сочинение Ришара Русса, и к эфемеридам Киприана Леовица. Вторая составляла античную традицию оракулов: начальные катрены первой центурии, где прорицатель сидит ночью на бронзовом треножнике перед тонким пламенем и стоит посреди Бранхид, автор возводит к Ямвлиху и флорентийскому неоплатонику Криниту и честно признаёт, что пророческая техника Нострадамуса ближе всего к языческим источникам прорицательной харизмы. Третьей опорой была библейская и средневековая христианская традиция, прежде всего литература о последнем императоре и ангельском папе в изложении Торквато, Лихтенбергера и сборника Mirabilis Liber. Попутно Бессонов противопоставляет католическое уважение к средневековым пророчествам протестантизму, всецело опирающемуся на Библию, и для евангельского читателя это замечание звучит скорее похвалой.
Следующая глава, об общих соображениях относительно достоверности, неожиданно оказывается одной из самых трезвых в книге. Автор сам предъявляет массовым нострадамоведам серьёзные возражения. Нострадамус был далеко не единственным предсказателем своего времени, наряду с ним писали Бригитта Шведская, Верхнерейнский революционер и десятки других, и нельзя приписывать тексту пророческое значение лишь потому, что автор так его озаглавил. Если бы Нострадамус действительно безошибочно описал всю будущую историю Европы, он оказался бы величайшим пророком всех времён, превзойдя библейских пророков, что невероятно уже потому, что авторитет «Пророчеств» несопоставим с авторитетом канона. Наконец, Бессонов ставит философский вопрос о предопределённости будущего и предполагает, что история угадывается заранее лишь в узловых моментах, а в деталях остаётся в сфере человеческой свободы, отчего и пророческая речь неизбежно туманна. В главе о проблемах толкования центурий он описывает историю изданий 1555, 1557 и 1568 годов, источники от Геродота и Тита Ливия до Юлия Обсеквента и предлагает реконструкцию творческого метода: Нострадамус, по его мнению, работал почти по методу свободных ассоциаций, и в большинстве случаев сам не смог бы объяснить смысл своего катрена. Расшифровав указание на 3797 год как сумму 1555 и 2242, где последняя дата есть конец шестого тысячелетия по иудейскому счёту, автор показывает, что пророчества охватывают около семи столетий, и делит катрены на локальные, географически привязанные и совершенно неопределённые, вроде четверостиший о вдовствующей королеве или о бежавшем полководце. О последних сказано прямо: они не имеют никакой предсказательной ценности, ибо любой читатель сочинит сколько угодно подобных стихов и найдёт им соответствие в истории.
Отсюда вытекает и критерий проверки, которым автор очень гордится: судить о даре прорицателя следует по тем немногим катренам, где названы точные даты. Глава о датированных катренах последовательно разбирает семь таких текстов. Катрен о людях Востока, которые в 1700 году совершат большие нашествия и почти покорят северный край, Нострадамус, по признанию самого автора, писал о турках, и в этом смысле предсказание не сбылось; но если понимать под людьми Востока русских, то перед нами, как полагает Бессонов, блестящее предвидение Северной войны, и такое расширение смысла он и называет sensus plenior, подкрепляя его тем, что Рабле ставил московитов в один ряд с индийцами и персами, а Рудольф Штайнер говорил о духовной борьбе России и Франции. Катрен о царе Персии, схваченном египтянами в октябре 1727 года, сопоставляется с Хамаданским миром, заключённым Ашраф-шахом с Портой 4 октября того же года, и признаётся удивительно точным. Катрены на 1580, 1703 и 1607 годы связываются с Войной за испанское наследство, смутой в Марокко и делом Галилея. Катрен о выборах в Риме в 1609 году признаётся неудачей. Особое место отведено катрену 10.72 о седьмом месяце 1999 года и великом короле Ангумуа, о котором уже в этой главе сказано, что на эту роль подходит лишь одна личность, президент России.
Перед тем как вернуться к этому катрену, автор подробно разбирает «Послание Генриху II», и эта глава составляет, пожалуй, интеллектуальный центр книги. Период гонений на христианскую Церковь от 1606 до 1792 года он объясняет протестантскими симпатиями Нострадамуса, известными из его переписки, где говорится о папистской гидре, и связывает с эпохой Контрреформации, Тридцатилетней войной, отменой Нантского эдикта и падением французской монархии в 1792 году; при этом он добросовестно показывает, что сама дата перешла к Нострадамусу из астрологической традиции, вплоть до кардинала Пьера д’Айи, ещё в 1414 году ожидавшего антихриста около 1789 года. Затем следует истолкование загадочного отрывка о новой Вавилонии, которая продержится семьдесят три года и семь месяцев. В великой империи антихриста автор видит нацистскую Германию, вторгающуюся в земли Аттилы и Ксеркса; в приходе Духа на сорок восьмом градусе, к немалому удивлению читателя, он усматривает деятельность австрийского основателя так называемого Движения Грааля Оскара Бернхардта и его поселения в Тироле на широте около сорока семи с третью градусов; в затмении видит самое длительное солнечное затмение тысячелетия 8 июня 1937 года и фатимскую ночь, озарённую необычным светом, в январе 1938 года; в октябрьском великом перемещении узнаёт фатимское чудо с солнцем 13 октября 1917 года. Новая Вавилония отождествляется с Советским Союзом: если отсчитать семьдесят три года и семь месяцев от разгона Учредительного собрания 19 января 1918 года, получается 19 августа 1991 года. Побег, долго остававшийся бесплодным и происходящий от пятидесятого градуса, оказывается Иоанном Павлом II, уроженцем Вадовице и воспитанником Кракова, великий мир с окончанием холодной войны, а слова о тех, кто, утратив совершенную религию, начнёт бить в левую сторону, чтобы вернуться в правую, читаются как гениальное предвидение поворота постсоветских стран от левой идеологии к правой и религиозной. Итог подведён в характерной формуле: перед нами, по словам автора, не богодухновенный канонический текст, а произведения «мистика и астролога, талантливого человека, несомненно обладавшего провидческим даром», и ошибался этот провидец именно там, где полагался на астрологические выкладки, а не на собственную интуицию.
Глава о катрене 1999 года демонстрирует метод в предельно сосредоточенном виде. Бессонов приводит французский текст и дословный перевод, излагает мнение Пензенского и Брендамура, согласно которому катрен говорит о дофине Франциске и надежде, что внук будет похож на деда, Франциска I, основателя ангулемской ветви Валуа, а дата 1999 маскирует реальный 1559 год гибели Генриха II. Автор с этим не соглашается и предлагает понимать катрен в логике повторяющейся истории: Нострадамус ожидал в конце XX века явления нового великого государя, подобного Франциску. Подробно обсуждаются лексические трудности: sept mois означает и седьмой месяц, и семь месяцев, Mars и март, и бога войны, а король-устрашитель в издании 1568 года может читаться как король-искупитель. Все эти неопределённости автор обращает в пользу своего толкования: назначение Владимира Путина исполняющим обязанности премьер-министра 9 августа 1999 года на фоне вторжения боевиков в Дагестан соответствует седьмому месяцу по юлианскому календарю или семи месяцам по григорианскому, а избрание президентом в марте 2000 года подходит к обоим значениям слова Mars. Схождение с небес великого короля, указывающее, по Пензенскому, на Бога или Христа, Бессонов сопоставляет с видением Сына Человеческого у Даниила и заключает, что образ призван подчеркнуть небесное избранничество нового государя. Сюда же присоединён разбор астрологической карты солнечного затмения 11 августа 1999 года, сделанный автором со ссылкой на английского астролога XVII века Уильяма Лилли. Завершающее катрен выражение о счастливом правлении автор прилагает к экономическому росту 2000-х годов, восстановлению контроля над Кавказом, присоединению Крыма и сирийской кампании; война на Украине названа трагедией для обоих народов, но предсказание, по его словам, позволяет надеяться на благополучное завершение и этого кризиса. Автор оговаривается, что не оценивает личность президента и его решения, а говорит лишь об эпохе, однако вывод главы недвусмыслен: пророчества Нострадамуса, по его словам, «должны обнадеживать современного российского читателя».
Раздел о Ванге открывается замечанием о том, что популярность болгарской прорицательницы в славянском православном мире сопоставима с популярностью Матроны Московской. Биография изложена по воспоминаниям племянницы Красимиры Стояновой, статье писателя Валентина Сидорова, книгам Жени Костадиновой и Виктории Балашовой: слепота, видение всадника на белом коне в 1941 году, предсказание царю Борису III, работа в софийском Институте суггестологии и дружба с Людмилой Живковой, дочерью болгарского коммунистического лидера. Наиболее ценная часть этого раздела, на наш взгляд, есть реконструкция того, как изменялся мир видений Ванги. Автор показывает, что первоначально она была деревенской знахаркой православного склада, советы которой напоминают наставления старца Паисия, а затем под влиянием Живковой, увлечённой учением Петра Дынова, Блаватской, Агни-йогой и Рерихами, в её речах появились реинкарнация, духи, инопланетяне с планеты Вамфим и фракийская древность. Однако способности Ванги к телепатии и ясновидению он считает выдающимися, ссылаясь на подсчёты болгарских парапсихологов, будто бы установивших у неё долю верных утверждений, втрое превышающую показатели обычных гадалок.
Политические пророчества Ванги, признаёт автор, верифицировать почти невозможно: они произносились устно, передавались по памяти и нередко сочинялись задним числом. Тем не менее одно предсказание он считает проверенным, слова о том, что Курск окажется под водой и весь мир будет его оплакивать, которые, по воспоминаниям жителей Курска и по сообщению Костадиновой в личной переписке с автором, были известны задолго до гибели подводной лодки в августе 2000 года. Отсюда делается вывод, что и другие её предсказания могут оказаться истинными прозрениями. В передаче рериховца Сидорова, встречавшегося с ней в 1978 и 1979 годах, Ванга предсказала падение всех религий и торжество Учения Белого Братства, которое придёт из России, а также произнесла слова о том, что всё растает, как лёд, и останется лишь слава Владимира, слава России, которую никто не остановит и которая станет господарем всего мира. Автор подробно обсуждает, кто такой этот Владимир: креститель Руси, как считал Сидоров, Ленин, которому Ванга в духе Живковой явно симпатизировала, или Путин, и склоняется к тому, что перед нами собирательный образ, подобно былинному Владимиру, вобравшему черты Святого и Мономаха. В доказательство приводятся этимология имени по Фасмеру, Корсунская легенда, речь президента 2014 года о сакральном значении Херсонеса и снос памятников Ленину на Украине. Последнее пророчество, о России, которая воспарит, как орёл, и чьё духовное первенство признают все, включая Америку, через шестьдесят лет, после того как сойдутся Китай, Индия и Москва, автор датирует примерно 2040 годом и видит его частичное исполнение в создании БРИКС, в проекте треугольника Примакова и в переориентации российской экономики на Восток после 2022 года.
Заключительная глава основной части, о мессианской роли России в европейской пророческой традиции, сводит всё вместе. Бессонов подчёркивает, что сосредоточился лишь на двух провидцах, о которых можно с определённой долей уверенности говорить как о наделённых пророческим даром, а более многочисленные, но менее проверяемые голоса упоминает лишь кратко: это Николай Мотовилов с его словами о евреях и славянах как двух народах судеб Божиих, Оскар Бернхардт, Рудольф Штайнер, американский ясновидящий Эдгар Кейси и Лаврентий Черниговский. Само их множество, по мнению автора, указывает на интуитивное понимание высокой духовной миссии России, хотя каждый понимал её по-своему. Сюда же включено Фатимское пророчество об обращении России после её посвящения Непорочному Сердцу Марии, которое автор считает исполнившимся в посвящении 1984 года, прекращении гонений в 1988 году и распаде СССР, а затем повторённым в посвящении России и Украины папой Франциском 25 марта 2022 года. Упомянуто и пророчество Малахии о папах, где Франциск оказывается последним понтификом, Петром Римлянином; автор предостерегает от поспешного вывода о близости конца, ссылаясь на слова Христа о том, что дня и часа никто не знает, но тут же замечает, что иудейская традиция и Нострадамус относят конец мира к 2242 году. Последние строки основной части выражают надежду, что, как сказано у автора, «Россия может сыграть в происходящих событиях важную — и, что наиболее принципиально, позитивную роль», а конфликт с Западом приведёт к становлению суверенной России и к более справедливому, более духовному и менее материалистическому мироустройству.
Приложение о Державной иконе написано в ином жанре и по качеству заметно выделяется. Автор восстанавливает историю обретения иконы по снам крестьянки Евдокии Андриановой, которой голос велел найти в Коломенском большую чёрную икону и сделать её красной, и даёт содержательный экскурс в иконографию: тип Панахранты и Богородицы Кипрской, влияние портретов византийских императриц, западное происхождение короны, русская икона Семёна Спиридонова 1680 года. Не менее интересны страницы о Коломенском как царской вотчине, о шатровом храме Василия III с троном у алтарной стены, который иные исследователи считают этимасией, и о судьбе почитания: список в семье Романовых до Екатеринбурга, акафист 1917 года при участии будущего патриарха Тихона, гонения на почитателей, эмигрантские приходы во Франции и возвращение иконы в Коломенское в 1990 году. Затем автор последовательно излагает толкования явления. Первым было понимание его как знамения спасения России, выраженное в акафисте, в службе, где звучит призыв не надеяться на князей, и в мистическом опыте Сергия Булгакова, услышавшего в сердце накануне октябрьского переворота, что Россия спасена, и позже писавшего, что спасётся она через гибель и воскресение. Вторым стало монархическое толкование, которое автор прослеживает от иконки, переданной патриархом Тихоном генералу Келлеру, через эмигрантский храм в Ницце и стихотворение Сергея Бехтеева 1934 года до философа И. М. Андреевского, а также рассматривает возражение историка М. А. Бабкина, что коронация Богородицы скорее предполагала положительную оценку свержения монархии.
Наиболее примечательная часть приложения посвящена критике собственных прежних толкований автора, предложенных в 2016 и 2019 годах: явление Державной как пророчества о восстановлении патриаршества и как знака эмансипации женщин, получивших избирательное право по решению Временного правительства в июне 1917 года. Бессонов разбирает их с завидной беспристрастностью. Он находит у Булгакова мысль о том, что Россия из империи стала патриархией, но признаёт, что ни один источник 1917 года такой связи не проводил, а реальная роль патриаршества в XX веке не оправдывает столь высокого знамения. Ещё строже он судит гипотезу о женском избирательном праве, которую никто, от Бердяева до матери Марии Скобцовой, с иконой не связывал. Главный методологический довод сформулирован с полной ясностью: «Было бы странно предположить, что тайный смысл явления Державной иконы был не понят никем из современников и открыт лишь одному из толкователей, писавшему через столетие после этих событий». Новое толкование автор строит через сопоставление с Фатимой, видя в обоих событиях одно послание на разных символических языках: Булгаковское спасение соответствует нереализованной возможности покаяния, а распространение ошибок России по миру исполнилось в коммунистических режимах Азии. Само же явление он связывает с политической, а не церковной судьбой страны. Разобрав имперскую идею от эллинистических трактатов через Евсевия Кесарийского к Филофею и его Третьему Риму, автор приводит обширные выдержки из «Политики» Юрия Крижанича, хорватского священника XVII века, который считал Римское царство окончательно разрушенным Христом, камнем из книги Даниила, а претензию на римское наследие богоборческой, ибо государем всего света является один Бог. Отсюда вывод: Богородица хранит не монархию и не Третий Рим, а российскую государственность, а царские регалии на иконе означают, по выражению автора, «сохранение исторической России и русской цивилизации», или, как он уточняет, Русского мира. Процесс этого возрождения, начатый в 1988 и 1991 годах, по мысли автора, продолжается в присоединении четырёх областей, названных Новороссией, и в превращении России в глобальный центр противостояния США. Книгу завершает полный текст акафиста Державной иконе с молитвами и тропарём.
Кому может пригодиться такой труд? Прежде всего пастырям и душепопечителям, которым приходится говорить с прихожанами, увлечёнными Вангой, Нострадамусом или пророчествами старцев. Книга позволяет увидеть изнутри, как строятся подобные толкования в изложении не популяризатора, а образованного исследователя; на её страницах хорошо видно, на каких допущениях держится всё здание, и это знание делает разговор с увлечённым человеком предметным. Христианским апологетам и миссионерам, работающим в постсоветской среде, будет особенно полезна глава о Ванге: собранные автором сведения о Живковой, Рерихах, Дынове и Белом Братстве убедительно показывают, что популярный образ православной болгарской прозорливицы во многом сформирован эзотерической средой. Историкам Церкви и исследователям русского православного благочестия XX века приложение о Державной иконе даст добротный обзор иконографии, истории почитания и толкований с хорошей библиографией, от Бабкина и Фомина до Кондакова и Грабаря. Исследователям современной политической мифологии книга интересна как документ эпохи. Студентам герменевтики она предлагает материал для размышления о границах учения о полном смысле и о том, что происходит с этим понятием, когда оно отрывается от учения о богодухновенности. Менее всего книга подходит мирянину, ищущему ответа на вопрос, как христианину относиться к пророчествам о судьбах народов: такой читатель рискует принять эрудицию автора за подтверждение его выводов.
Прежде чем говорить о богословских трудностях, справедливо назвать то, что в книге действительно удалось. Историческая реконструкция творчества Нострадамуса выполнена грамотно: читатель узнаёт о планетных эпохах Ибн Эзры, о Ришаре Руссе и Леовице, о традиции последнего императора и ангельского папы, о том, что многие даты, восхищающие поклонников прорицателя, были общим достоянием европейской астрологической традиции задолго до него. Ценна и авторская типология катренов, и откровенное признание, что большинство из них лишены всякой предсказательной силы; эти страницы сами по себе являются лучшим противоядием от массовых толкований, которыми заполнены книжные развалы. Автор не скрывает и неудач своего героя. Реконструкция эзотерического окружения Ванги, основанная на трудах её же почитателей, информативна и местами беспощадна к мифу о простодушной православной провидице. Приложение о Державной иконе выдержано в лучших традициях историко-церковного исследования, а самокритика собственных гипотез, редкая в литературе подобного рода, заслуживает подлинного уважения. Самостоятельную ценность имеют и обширные выдержки из Крижанича, и полный текст акафиста.
И всё же основная проблема книги лежит глубже частных удач, в самом заявленном методе. Подзаголовок обещает научный взгляд, а научность, как подчёркивает автор, обеспечивается проверкой предсказаний по датированным текстам. Однако проверка, проводимая задним числом, когда толкователь сам выбирает событие, календарь, точку отсчёта и значение слова, есть не проверка, а подбор. В катрене 1999 года юлианский календарь сменяется григорианским, седьмой месяц семью месяцами, март Марсом, устрашитель искупителем, и каждая неопределённость обращается в лишнее подтверждение. Сорок восьмой градус оказывается широтой сорок семь и три десятых, пятидесятый сорок девятью с половиной. Отсчёт семидесяти трёх лет начинается не с октябрьского переворота, а с разгона Учредительного собрания, потому что именно эта дата даёт август 1991 года. Неудачи объясняются тем, что Нострадамус в этих местах доверился астрологии, а успехи его собственной интуицией, хотя различить одно и другое можно лишь после того, как исход известен. Такая система не может быть опровергнута ничем, а значит, ничего и не доказывает. Показательно, что в приложении автор сам формулирует безупречный критерий против подобных толкований: смысл знамения, не понятый ни одним современником и открытый лишь толкователю через столетие, неправдоподобен. Но этот критерий полностью приложим и к чтению «Послания Генриху II» как пророчества о Движении Грааля, о затмении 1937 года и о понтификате Войтылы, и к отождествлению короля Ангумуа с российским президентом. Строгость, проявленная к собственным гипотезам о Державной, не распространена на гипотезы о Нострадамусе, хотя они построены точно так же.
Не менее спорен перенос учения о sensus plenior на неканонический текст. Это учение, как его понимали Браун и другие католические экзегеты, имеет смысл лишь внутри веры в богодухновенность: Бог, будучи первичным Автором Писания, может вложить в слова человеческого автора больше, чем тот разумел, и этот больший смысл выявляется не произволом читателя, а последующим откровением и учением Церкви. Автор признаёт, что «Пророчества» каноном не являются, но предлагает считать их канонизированными де-факто, поскольку центурии, по его словам, приобрели в Европе значение, сопоставимое со значением канонических книг, и ссылается на канонический критицизм Джеймса Сандерса. Между тем Сандерс говорит о сообществе веры, которое признаёт в тексте слово своего Бога, а не о широте читательской популярности. Если популярность делает текст носителем полного смысла, то таким носителем окажется любой бестселлер, а различие между Писанием и прорицанием станет количественным. Для евангельского читателя здесь проходит граница, которую нельзя размывать: Писание обладает авторитетом потому, что оно богодухновенно, а не потому, что его много читали.
Ещё важнее вопрос о природе самих источников, которые автор называет пророческими. Библия различает пророчество и прорицание не по точности попаданий, а по источнику и по плодам. Второзаконие, в той же восемнадцатой главе, где обещан пророк, подобный Моисею, прямо запрещает Израилю прорицателя, гадателя, ворожея, чародея, обаятеля и вызывающего духов, ибо мерзок пред Господом всякий, делающий это, и только после этого запрета даёт обетование о подлинном пророке. Тринадцатая глава той же книги предупреждает, что если явится знамение или чудо, о котором говорил сновидец, но он при этом зовёт к иным богам, то не следует слушать его, ибо Господь испытывает народ. Апостол Иоанн повторяет это правило применительно к Церкви: не всякому духу верьте, но испытывайте духов, от Бога ли они, и критерием служит исповедание Иисуса Христа, пришедшего во плоти. По этим меркам вопрос о Ванге решается не подсчётом угаданных утверждений и не историей с Курском. Женщина, предсказывавшая падение всех религий и торжество Учения Белого Братства, учившая о перевоплощении и беседовавшая с духами, даже при самых поразительных попаданиях подпадает под предупреждение Второзакония, а не под обетование о пророке. Автор всё это добросовестно сообщает, но богословской оценки не даёт, и его итоговая формула о двух провидцах, в той или иной степени наделённых пророческим даром, звучит как снятие различения, на котором стоит вся библейская традиция. То же относится и к Нострадамусу, о технике которого автор сам говорит, что она ближе всего к языческим оракулам, и к астрологии, которую он не только описывает, но и применяет, толкуя карту затмения 1999 года. Исаия с горькой иронией предлагал Вавилону позвать своих звездочётов, чтобы они спасли его, и показывал, что они не спасут и самих себя. Ещё более смущает читателя положительное прочтение слов о приходе Святого Духа как указания на Оскара Бернхардта, основателя эзотерического движения, называвшего себя Абд-ру-шином и притязавшего на роль посланника последних времён. Для христианина отождествление прихода Духа с основанием такой общины не нейтральная гипотеза, а смешение, против которого и предостерегает Первое послание Иоанна.
Самый тяжёлый вопрос касается политической эсхатологии, ради которой книга и написана. Священное Писание знает пророческое слово о народах, но это слово всегда было прежде всего словом суда и призывом к покаянию, обращённым к собственному народу пророка. Иеремия обличал пророков, которые говорят видения сердца своего, а не от уст Господних, и твердят пренебрегающим Его слово, что будет у них мир. В книге же пророческие тексты, отобранные и истолкованные автором, неизменно обещают победу одной стороне в войне, где по обе стороны гибнут люди, в том числе христиане, а небесное явление в катрене 1999 года прочитывается как знак небесного избранничества конкретного правителя. Оговорка о том, что автор не оценивает личность президента и его решения, не меняет сути: присоединение территорий соседнего государства названо возвращением России к историческим корням, а посвящение России и Украины Непорочному Сердцу, совершённое папой как молитва о мире, истолковано как ещё одно исполнение пророчества в пользу России. Евангелие не даёт такой эсхатологии никакой опоры. Царство Христово не от мира сего, жительство христиан на небесах, а Апокалипсис рисует земные державы с их притязаниями на всемирную власть не как орудия Божественного замысла, а как зверя и блудницу, над которыми совершится суд. Вопрос о том, на чьей стороне Бог в войне народов, Писание обычно переворачивает, спрашивая, на стороне ли Бога сам вопрошающий.
Поразительно, что наилучшее возражение против центрального вывода книги содержится в ней самой. Акафист и служба Державной иконе, напечатанные в приложении, говорят о покаянии, о гневе Божием, о посещении за грехи и умоляют сохранить страну от междоусобной брани, а в службе патриарха Тихона звучит псаломское предупреждение не надеяться на князей и сынов человеческих, в которых нет спасения. Крижанич, которого автор цитирует с явным сочувствием, отвергает именно притязание на всемирную власть и напоминает, что государь всего света один Бог; и всё же в главе о Ванге автор принимает без всякой критики пророчество о России, которая станет господарем всего мира и сметёт всё со своего пути, отмечая лишь, что оно говорит о политическом, а не только о духовном величии. Критика имперской идеи завершается провозглашением евразийской цивилизации хранительницей традиционных ценностей континента, то есть той же мессианской претензией под другим именем. Евангельскому читателю здесь вспоминаются слова Мотовилова о двух избранных народах, которые автор лишь называет гиперболой, тогда как прочие подобны слюне: в Новом Завете избранный народ один, и это не нация, а Церковь, собранная из всякого колена и языка.
Наконец, нельзя не сказать о противоречиях, которые оставлены без внимания, и о качестве источниковой базы. Автор ссылается на слова Христа о том, что дня и часа никто не знает, и в той же фразе признаёт за иудейской хронологией и за Нострадамусом дату конца мира в 2242 году. Он справедливо упрекает популярных толкователей в незнании контекста, но сам опирается в главе о Ванге на мемуарную и популярную литературу, которую сам же так характеризует, на статью рериховца Сидорова, на неопубликованную переписку и на подсчёты парапсихологов, чья методология лишь бегло оговорена, а одно из высказываний Кейси приводит со ссылкой на интернет-форум конспирологического толка. Не объяснено и то, почему отобраны лишь голоса, обещающие России благополучие. В итоге то, что задумано как научный взгляд на традиции пророчеств, на деле оказывается одним из образцов этой традиции, и в этом, пожалуй, главная познавательная ценность книги для богословского клуба. Она показывает, как легко эрудиция и историческая добросовестность в частностях соединяются с некритическим доверием к прорицанию в главном, как учение, созданное для понимания Писания, превращается в инструмент для чтения астрологических альманахов, и как ожидание конца, которое в Писании всегда обращено к покаянию и надежде на пришествие Господа, становится комментарием к сводкам с фронта. Читать её стоит внимательно и с открытой Библией, помня, что евангельское слово о последних временах начинается не с указания дат и победителей, а с предостережения, чтобы никто не прельстил нас.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!