Поиск
Настройки
Тема

Бевир - Я не контролирую свою жизнь, и мне это нравится!

Бевир - Я не контролирую свою жизнь, и мне это нравится!
Это обзор книги «Бевир - Я не контролирую свою жизнь, и мне это нравится!» Перейти к книге

Страница книги на сайте: https://esxatos.com/bevir-ya-ne-kontroliruyu-svoyu-zhizn-i-mne-eto-nravitsya

Книга Лизы Бивер, которая в русском издании киевской «Светлой звезды» 2005 года подписана как Лиза Бевир, вышла в оригинале в 1996 году под заглавием Out of Control and Loving It! и стала первым крупным самостоятельным высказыванием автора, впоследствии известной как соучредительница служения Messenger International и одна из самых читаемых в харизматической среде писательниц для женщин. Для понимания этого текста важнее, однако, не позднейшая известность автора, а та точка биографии, из которой он написан. Предисловия к книге, принадлежащие мужу автора и Сюзанне Хинн, напоминают, что супруги незадолго до того служили молодёжными пасторами в большой церкви в Орландо, а затем перешли к разъездному евангелизационному служению; в самом тексте то и дело мелькают переезд из Далласа во Флориду, финансовая неустроенность, рождение четырёх сыновей, первые выступления на женских завтраках и конференциях. Это книга молодой жены служителя, которая только что пережила глубокий внутренний перелом и спешит рассказать о нём другим женщинам. Отсюда и её жанр: перед нами не трактат и не систематическое пособие, а исповедальное свидетельство, в котором личная история и библейская медитация переплетаются настолько тесно, что их невозможно рассматривать порознь.

Главная проблема, которую ставит автор, сформулирована уже в названии, и сформулирована парадоксально. Речь идёт о контроле, то есть о той тревожной, изнуряющей потребности держать в руках всё — мужа, детей, деньги, дом, репутацию, будущее, — которая, по наблюдению автора, особенно свойственна верующим женщинам, воспитанным в культуре успеха и самостоятельности. Бивер утверждает, что эта потребность есть не проявление ответственности, а форма неверия и, в конечном счёте, форма рабства: жизнь выходит из-под контроля именно потому, что человек пытается контролировать её сам. Предисловие мужа автора возводит весь замысел книги к евангельскому изречению о том, что желающий сберечь свою душу потеряет её, и это действительно смысловой стержень текста. Метод аргументации при этом весьма характерен для американской харизматической литературы девяностых годов. Автор берёт библейский образ или эпизод, разворачивает его в аллегорическую картину, затем подкрепляет картину случаем из собственной жизни, нередко включающим прямое обращение Бога к ней, и завершает главу практическим призывом, молитвой и выдержкой из личного молитвенного дневника, где от первого лица говорит Господь, а в сноске приводятся параллельные места Писания. Эта четырёхчастная схема — образ, история, откровение, призыв — повторяется от главы к главе и во многом определяет как силу, так и слабость книги.

Композиционно книга разделена на три неравные части. Первая, озаглавленная образом пленной женщины, посвящена тому, как человек осознаёт своё рабство и пробуждается к свободе; вторая исследует то, что автор называет плодами страха, то есть конкретные проявления контролирующего поведения; третья, состоящая из одной главы, описывает жизнь человека, отпустившего контроль. Завершают книгу эпилог и приложение с подборкой стихов из Книги Притчей о сплетнях. Отправной точкой всего повествования служат первые стихи пятьдесят второй главы Книги пророка Исаии, где Сион призывается восстать, облечься в силу, отряхнуть прах и снять цепи с шеи своей. Первая глава превращает это пророчество в почти кинематографическую сцену: изнурённая пленница, прикованная к каменной стене, безуспешно ищет ключ; к ней приходит вестник, повторяет призыв и уходит, не подав руки; лишь когда он оборачивается на холме, она узнаёт в его голосе голос Отца. Автор открыто признаётся, что эта картина стала для неё зеркалом, и здесь звучит, пожалуй, самая искренняя нота всей книги: «Я устала притворяться свободной, на самом деле не имея свободы; я устала притворяться сильной, будучи на самом деле слабой». Важно, что Бивер сразу же обобщает своё состояние, утверждая, что картина эта описывает положение большинства женщин в Церкви, которые одновременно являются наследницами и пленницами, и что ни служители, ни семинары, ни молитвы других людей не способны их освободить.

Вторая глава продолжает медленное чтение того же отрывка, разбирая его почти по словам. Двойной призыв восстать истолковывается как срочный приказ матери, будящей проспавших детей, а повеление облечься в силу — как указание, что вестник не укрепляет пленницу, а велит ей укрепиться самой. Одежды величия символизируют растоптанные мечты, прах — прошлое, которое автор называет самой безжизненной из пустынь, а приглашение воссесть на престол толкуется как возвращение верующей на положение делегированной власти. Кульминацией становится деталь, придуманная автором: пленница нащупывает ключ, висящий у неё на груди, отпирает замок, и цепь падает. Ключ этот, поясняет Бивер, ведёт не к чему-то, а к Кому-то, и здесь же приводится известный стих из Откровения о Христе, стоящем у двери и стучащем. Третья глава переводит аллегорию в практическую плоскость и говорит о прошлом. Автор настойчиво возражает против привычки бесконечно анализировать собственные травмы и ошибки: знание ответа на вопрос, почему со мной всё так, не даёт силы измениться, нужен ответ на вопрос, Кто может меня изменить. Бог, рассуждает она, не сидел в растерянности после грехопадения, пересматривая собственные решения, а сразу возвестил обетование искупления; поэтому и верующему следует забыть заднее и простираться вперёд, как учит апостол в Послании к Филиппийцам. Глава завершается тезисом, который станет одной из главных мишеней нашей критики: по словам автора, в пророчестве Исаии самое поразительное то, что «свобода пленной женщины целиком и полностью зависела от ее действий, а не от Бога».

Четвёртая глава строится на стихе из благословения Исаака Исаву, взятом в английском переводе, где говорится, что когда Исав потеряет покой, он свергнет ярмо брата со своей шеи. Автор с нажимом подчёркивает, что Бог в этом стихе не упомянут вовсе, а упомянуты лишь сам человек и его шея, и выводит отсюда принцип: освобождение наступает тогда, когда человеку надоедает собственное ярмо настолько, что он перестаёт жалеть себя, обвинять других и ждать помощи со стороны. Презрение Исава к первородству становится уроком о легкомысленном отношении к завету и к духовной власти верующего, ибо сатана, по словам автора, обладает лишь той властью, которую мы сами ему уступаем. Здесь же появляется первая развёрнутая история из жизни: после того как муж автора оставил хорошо оплачиваемую инженерную должность ради служения в поместной церкви, семья оказалась в тяжёлой нужде, несмотря на исправную десятину. Однажды на кухне Лиза в отчаянии упрекнула Бога в неисполнении обетований, услышала в ответ, что Он не стоит между ней и её финансами, и тогда во весь голос приказала дьяволу убрать руки от их денег. В тот же вечер незнакомая супружеская пара вручила им конверт с суммой, достаточной для ремонта машины, еды и бензина. Вывод автора прямолинеен: некоторым читательницам нужно просто разозлиться и закричать у себя на кухне.

Пятая глава вводит противопоставление, которое затем пройдёт через всю книгу, — различие между женой и невестой. Вспоминая время своей помолвки, Бивер замечает, что её жених делал предложение не потому, что она умела готовить или вести хозяйство, а потому, что любил её; брак же со временем превращает невесту в жену, занятую обязанностями. Христос, по мысли автора, искупил нас не для того, чтобы мы работали на Него, но чтобы трудились вместе с Ним, и Каин становится образом служения для Бога вместо служения с Богом, ведущего к гордости и зависти; здесь же звучит вполне евангельское утверждение, что праведность невозможно заслужить делами и что она есть дар. Центральная часть главы посвящена Анне и Феннане: первая, бесплодная и любимая, названа невестой, вторая, плодовитая и самодовольная, — религиозной женой, причём автор сводит их качества в сравнительную таблицу. Бесплодие Анны, по мысли Бивер, было попущено Богом для того, чтобы пробудить в ней голод, который не мог утолить ни ребёнок, ни муж. Запоминается и эпизод, когда во время молитвы перед женским собранием автор, по её словам, услышала от Бога вопрос, нравилось ли ей, когда её использовали друзья или юноша, и затем утверждение, что Бог людей не использует, ибо так поступает сатана; этим автор объясняет, почему отказалась от привычной молитвы о том, чтобы Бог её использовал.

Шестая глава завершает первую часть темой Божьего сотрясения. Образ орлицы, разоряющей уютное гнездо, чтобы научить птенцов летать, сопровождается рассказом о тяжёлом периоде после переезда из Далласа, когда семья испытывала нужду, а окружающие сторонились их. Особенно выразителен эпизод, когда беременная, плачущая от жалости к себе автор слышит от мужа напоминание, что она просила Бога не о мебели, а об очищении, и именно его теперь получает. Затем автор описывает плоды сотрясения, которое будит, обнажает созревшее, удаляет мёртвое, утверждает оставшееся на твёрдом основании и сплачивает верующих. Идол определяется как то, чему мы отдаём свои силы или от чего их получаем, и если одобрение, любовь и признание человек черпает не от Бога, Бог это сотрясёт. Свобода, заключает Бивер, сохраняется лишь через послушание.

Вторая часть открывается седьмой главой о самооценке, и здесь автобиографический материал особенно пронзителен. Автор рассказывает, что в пятилетнем возрасте лишилась глаза из-за рака и с юности научилась маскировать протез косметикой, а позднее стала успешным визажистом и представителем косметической фирмы. Самым поразительным в этой работе для неё был момент снятия макияжа, когда женщины сжимались и начинали извиняться за своё лицо. Отсюда обличение культуры глянцевых обложек, превозносящей молодость и презирающей зрелость, на фоне надменных дочерей Сиона у Исаии и Ревекки у колодца, получившей драгоценности за бескорыстное служение; косметику автор выбрасывать не призывает, но спрашивает, украшает ли читательница внутреннего человека с тем же рвением, что и внешнего. Восьмая глава, посвящённая дочерям пустыни, переносит разговор на брачный завет со Христом: опираясь на Исаию, Послание к Ефесянам и седьмую главу Послания к Римлянам, автор утверждает, что каждый верующий, будь то мужчина или женщина, одинокий или семейный, состоит в брачном союзе с Господом, и что этот духовный союз не отменяет, а укрепляет естественный брак. Затем следует подробное размышление о наставлении апостола Петра женам и о примере Сарры, которую автор, пользуясь расширенным английским переводом, описывает как образ неувядающей красоты, основанной на доверии Богу, послушании мужу и свободе от истерических страхов; противопоставление Сарры и Агари, взятое из Послания к Галатам, становится противопоставлением свободы и рабства.

Девятая глава, давшая название центральной теме книги, представляет собой, на наш взгляд, сердцевину всего труда. Автор с беспощадной откровенностью описывает себя в 1987 году: молодая мать, кормящая младенца и сама готовящая для него экологически чистое пюре, работающая полный день и одержимая желанием выглядеть совершенной, она отвела мужу последнее место в списке приоритетов. Муж в это время переживал мучительный поиск призвания, много молился, постился, подрабатывал и играл в гольф, а она критиковала его, закатывала глаза при каждом его рассказе об откровениях и злорадно напоминала о своей правоте. Рассказ доходит до почти комического предела, когда автор признаётся, что не желала отдавать свои тревоги Богу, а хотела отдать их мужу, и будила его по ночам, чтобы сообщить, что её доля стресса несправедливо велика. Определяя беспокойство как неверие в действии, питаемое страхом, автор подводит читательницу к эпизоду под душем, когда в ответ на её жалобы Господь, по её словам, спросил, считает ли она мужа хорошим лидером, а услышав решительное «нет», ответил, что ей не обязательно доверять мужу, достаточно довериться Ему, и добавил: «Для тебя это ярмо, а для Джона — накидка. Сними это с себя, Лиза». Опираясь на библейские словари, Бивер далее развивает различие между ярмом как порабощающим бременем и накидкой как образом покрова, защиты и положения. Существенно, что примирение в её рассказе оказывается взаимным: после её покаяния и муж просит прощения за то, что не был лидером и отдалился, и супруги заключают своеобразный завет взаимной поддержки. Перемена, по свидетельству автора, сделала мужа внимательнее, а ей позволила любить его вместо того, чтобы переделывать. Глава завершается рассуждением о новом Божьем порядке в семье, где мужья призваны быть священниками, а не господами, и не будут безупречны, и историей Мелхолы, презревшей пляшущего перед ковчегом Давида и оставшейся бездетной, что автор распространяет не только на брак, но и на отношение к духовным руководителям.

Десятая глава переходит к корню всех описанных проблем — к страху. Автор исходит из английского перевода стиха из Второго послания к Тимофею и утверждает, что страх не есть состояние ума или неверная установка, но дух, который не от Бога и с которым следует сражаться на духовном уровне. Страх, по её схеме, атакует три дара, упомянутых в этом стихе, — силу, любовь и здравый ум. Наступление на силу иллюстрируется историей соглядатаев, из-за неверия которых целое поколение Израиля погибло в пустыне; наступление на любовь — гимном любви из Первого послания к Коринфянам, который автор остроумно выворачивает наизнанку, показывая, что страх нетерпелив, завистлив, ищет своего и ни на что не надеется. Здесь же звучит одна из самых удачных формулировок книги: «Любовь бросает нам вызов, предлагая усомниться в том, что мы видим, и поверить в то, что мы не видим». Грехопадение истолковано как попытка Адама стать подобным Богу, не будучи Ему подчинённым, тогда как второй Адам не держался за равенство с Богом и через послушание обратил вспять владычество греха и смерти. Наступление же на здравый ум описано, с опорой на Фрэнсиса Фрэнджипейна, как построение в сознании твердынь из лжи и прошлых обид, которые разрушаются, когда всякое помышление пленяется в послушание Христу.

Одиннадцатая глава о гневе — самая драматичная в книге и, по нашему убеждению, самая ценная. Она открывается перечнем отговорок, которыми автор привычно оправдывала свои вспышки: смешанная кровь сицилийцев, апачей, французов и англичан, гормональные циклы, беременность, усталость, воспитание и, наконец, особенно удобная ссылка на духовные атаки. Парадоксальным образом гнев усилился после новогодней молитвы, в которой она, будучи уже женой пастора и считая себя вполне состоявшейся христианкой, просила Бога очистить её уста огнём. Далее следуют две сцены, которые трудно забыть. В первой муж, устав от её истерик, выносит её на руках в гараж и запирает дверь, а она, отыскав молоток, оставляет вмятину на крышке его гриля и слышит внутренний голос: «Это не дух ярости. Ты полностью контролируешь себя». Во второй, в разгар изнурительной борьбы за дневной сон двухлетнего сына, она уже готова ударить ребёнка о стену, но останавливается, увидев в его глазах ужас, напомнивший ей собственное детство, полное физических и эмоциональных оскорблений. Лёжа на полу гостиной, она впервые признаёт, что проблема не в родителях, не в муже, не в детях, не в гормонах и не в происхождении, а в ней самой. Следует покаяние, которое автор обосновывает перечнем дел плоти из Послания к Галатам, подчёркивая, что гнев есть не дух, не наследственная склонность и не слабость характера, а грех, который надлежит распинать. Здесь же формулируется лаконичный афоризм: «Вы сохраняете те грехи, которые оправдываете». Глава завершается рассказом о примирении с матерью, которое оказалось взаимным, и о женском завтраке в Пенсильвании, где автор, повинуясь внутреннему побуждению, начала выступление с признания в собственных проблемах, после чего слушательницы стали открыто исповедовать свои.

Двенадцатая глава посвящена сплетням и снова начинается с биографии. Автор вспоминает студенческое женское общество, где злословие было нормой, своё обращение к Христу летом после третьего курса, когда молитву покаяния с ней прочитал её будущий муж, и болезненное разочарование после переезда в Даллас, где в многотысячной церкви её встретили холодно, а влиятельная прихожанка распускала о ней слухи. Решающим оказывается диалог, в котором, по словам автора, Бог предупредил её, что если она станет защищать себя сама, Ему не придётся её защищать, и предложил определение сплетни как согласия двух или нескольких людей с ложью дьявола. На вопрос, можно ли рассказывать правду, следует пример с христианкой, замеченной в греховной связи: если она покаялась и Бог забыл её грех, то никто не вправе о нём рассказывать. Сплетни автор называет шоколадом разговора и среди их мотивов особо выделяет зависть, вспоминая микроавтобус, подаренный другой семье, когда её собственная колесила по стране в малолитражке. Ответ, услышанный ею тогда, — что чужое благословение списано не с её счёта, а с Божьего, и Бог безграничен, — относится к числу самых здравых пастырских мыслей книги. Не менее практичны советы о том, как слушать, не становясь соучастницей, и как распознавать лесть. Корень сплетни, по мысли Бивер, лежит в неверии и страхе, поэтому бороться следует не с отдельными плодами, а с деревом.

Тринадцатая глава, завершающая вторую часть, рассматривает тонкое различие между самоотречением и пренебрежением собой. Исходный тезис о том, что женщинам свойственно стремиться быть нужными, развивается в почти пародийную картину: автор скребёт зубной щёткой с отбеливателем белые швы между плитками кухонного пола до двух часов ночи, а утром, измученная, встречает сочувственные взгляды детей, один из которых в вечерней молитве просит Бога, чтобы мама утром была свежей. Внутренний голос напоминает ей, что награда на суде будет дана не за лучше всех вымытый пол, а за верность в порученном, однако окончательно остановиться её заставляет лишь автомобильная авария на пятом месяце беременности. Вывод сформулирован точно: автор спутала самоотречение с пренебрежением собой, тогда как подлинное отречение есть отказ от своей воли ради Божьего призвания, а не самоистязание ради ощущения собственной незаменимости. Образ Марфы, суетящейся о многом, дополняется эпизодом, когда автор, опустившись на колени для молитвы, заметила под диваном деталь конструктора и в итоге убрала весь этаж, так и не помолившись. Знаменательно, что Бивер сознательно отказывается предлагать очередной список приоритетов, опасаясь, что он превратится в формулу, и переносит акцент с организации времени на организацию сердца.

Третья часть, состоящая из одной главы, возвращается к образу плавания, уже намеченному во введении. Автор рассказывает о детской бесстрашной любви к воде и о том, как с возрастом стеснение, забота о причёске и страх неожиданного вытеснили эту радость. Центральным библейским текстом становится видение Иезекииля о реке, вытекающей из храма, глубина которой нарастает от щиколоток до колен, до пояса и, наконец, до того уровня, где можно только плыть. Именно в этой точке, по мысли автора, человек полностью передаёт контроль течению, и такова жизнь в Духе. Далее следуют предостережение не становиться на пути Святого Духа и разговор о людях на берегу, обычно родственниках, чьи голоса удерживают от погружения. Автор рассказывает о нездоровой зависимости от одного близкого человека, от которой её освободило видение ангела, проведшего между ними меч света. Эпилог, построенный на образе телят, выпущенных из стойла, у Малахии, завершается символическим действием: читательнице предлагается записать свои заботы на листе бумаги, положить его на пол и, обратившись к контролю и страху во имя Иисуса, попрать их ногами.

Если спросить, кому именно эта книга способна принести реальную пользу, ответ определяется прежде всего её жанром. Она написана женщиной для женщин и рассчитана на тех, кто узнает себя в описанных сценах: молодых матерей, разрывающихся между работой и домом, жён, привыкших тащить на себе семейные решения и не доверяющих мужьям, женщин с травматичным детским опытом, перфекционисток, не умеющих принимать помощь, тех, кто живёт в хронической тревоге за будущее. Для такой читательницы книга может стать первым толчком к честному взгляду на себя, ибо её главная сила не в аргументах, а в узнавании. Особую пользу она принесёт жёнам пасторов, поскольку многие эпизоды связаны с их одиночеством и с соблазном считать своё место в церкви знаком Божьего одобрения. Руководители женских служений найдут здесь материал для бесед о гневе, зависти и злословии, а пасторы, занятые семейным душепопечением, — живые иллюстрации того, как контроль жены и пассивность мужа взаимно подпитывают друг друга. Вместе с тем она вряд ли даст что-либо студенту богословия или читателю, ищущему систематического изложения учения о промысле, освящении или браке, а начинающему христианину без руководства зрелого наставника может, как будет показано ниже, привить ряд сомнительных навыков чтения Писания.

Сильные стороны книги заслуживают того, чтобы назвать их без оговорок. Прежде всего, это редкая в жанре христианской самопомощи честность. Автор не изображает себя образцом, которым она уже стала, а показывает себя такой, какой была: раздражённой, мелочной, критиканствующей, способной в ярости едва не ударить собственного ребёнка. Во-вторых, нельзя не оценить трезвость, с которой автор, вращаясь в среде, склонной объяснять грех действием бесов, отказывается приписывать свой гнев духу ярости и называет его делом плоти, за которое человек несёт полную ответственность. Эпизод с вмятиной на гриле, где внутренний голос лишает её привычного алиби, по существу содержит богословски точную мысль: там, где Писание говорит о грехе, нельзя подменять покаяние изгнанием. В-третьих, книга содержит ряд здравых пастырских наблюдений, которые вполне согласуются с классической евангельской этикой: различение между заботой о близких и самоутверждением через жертвенность, понимание зависти как сомнения в Божьей щедрости, требование не слушать сплетни и направлять обиженного к тому, кто его обидел, в духе восемнадцатой главы Евангелия от Матфея, отказ от формул и списков в пользу вопроса о мотивах сердца. В-четвёртых, автору удаётся удивительно точно описать механику супружеского конфликта, в котором тревожная гиперответственность одной стороны и отстранённость другой взаимно усиливают друг друга. Различение ярма и накидки, при всей его образности, выражает глубокую истину: человек изнемогает под тем бременем, которое Бог на него не возлагал, и обретает покой, когда возвращает это бремя законному носителю. То, что примирение в рассказе автора взаимно и что муж также кается в своей пассивности, придаёт этой мысли необходимое равновесие. Тем не менее с позиции евангельского богословия, укоренённого в учении о достаточности Писания и благодати, к книге возникает ряд серьёзных вопросов, и первый из них касается обращения с библейским текстом. Почти каждая глава строится на стихе, вырванном из своего исторического и литературного контекста и превращённом в аллегорию личной психологической свободы. Пятьдесят вторая глава Исаии говорит об избавлении Иерусалима из вавилонского плена и в широком контексте пророчества обращена к той вести о спасении, которая через несколько стихов приводит к образу страдающего Раба Господня; у автора же она становится сценарием внутреннего пробуждения отдельной женщины, а ключ на груди пленницы и цепь именно на шее — деталями, которых в тексте нет вовсе. Благословение Исаака Исаву, которое в библейском повествовании является горьким пророчеством о будущих отношениях Едома и Израиля, превращено в универсальный принцип самоосвобождения через раздражение, причём аргумент строится на особенностях английского перевода и на том, что Бог в стихе не упомянут. Подобная экзегеза не является злонамеренной, но она приучает читательницу видеть в Писании прежде всего источник образов для собственного опыта, а не авторитетное слово, которое само определяет, о чём оно говорит.

Ещё более существенна богословская проблема, которую обнажает уже процитированный тезис о том, что свобода пленницы зависела целиком от её действий, а не от Бога. Автор, конечно, не отрицает благодати, неоднократно говорит о праведности как даре и о завете, основанном на триумфе Христа, а в главе о гневе прямо свидетельствует, что Бог простил её и дал силу. Но риторика книги в целом строится на противоположном акценте: ключ уже лежит у вас на груди, только вы можете ввести себя в Божью волю, вам нужно разозлиться и освободиться, разорвать ярмо, когда оно вам надоест. В такой перспективе Бог оказывается скорее тем, кто уже всё предоставил и терпеливо ждёт, а решающее действие переносится на волю человека. Для баптистской и вообще евангельской традиции, видящей в освобождении грешника дело Божьей благодати, совершаемое во Христе и применяемое Духом, такой акцент тревожен, ибо он легко превращает Евангелие в технику волевого усилия. Примечательно, что в книге почти отсутствует крест как место, где совершается освобождение: Христос присутствует как ключ, как Жених, как пример послушания, как Тот, кто победил страх смерти, однако учение о заместительном искуплении и об оправдании нечестивого лишь вскользь упоминается и не становится основанием той свободы, о которой автор так много пишет.

Третий круг вопросов связан с характерным для харизматической среды отношением к откровению. На страницах книги Бог постоянно говорит с автором прямой речью: в душе, на кухне, перед зеркалом, во время молитвы о детях, на пути к машине, а каждую главу первой части завершает выдержка из дневника, где от первого лица звучат слова Господа, лишь сопровождаемые библейскими ссылками в сноске. Автор оговаривает, что Бог не противоречит Своему Слову, однако жанр делает личные впечатления почти равными Писанию по авторитету. Многие из этих слов вполне здравы, но читательница, приученная к такой модели, рискует искать направление не в Писании, а в собственных внутренних голосах. С этим связан и ряд эпизодов, близких к учению о процветании и позитивному исповеданию: приказ дьяволу убрать руки от денег семьи, немедленно получивший материальное подтверждение, перечисление того, что супруги исповедовали, верили, отдавали десятину, но не принимали, сноска о мгновенном исцелении от непереносимости лактозы в момент обращения. Ни один из этих рассказов не нужно отрицать как факт, но их подача формирует ожидание, что вера и правильные слова открывают доступ к обеспечению, тогда как Писание столь же ясно говорит о верных, которые терпели нужду и не получили обещанного при жизни.

Отдельного разговора заслуживает непоследовательность автора в вопросе о духах. Как уже отмечалось, глава о гневе трезво отказывается видеть в гневе действие беса. Однако в соседней главе страх объявлен именно духом, причём на основании стиха, где греческое слово, по общему мнению толкователей, обозначает скорее внутреннее расположение, нежели личное существо, а в главе о сплетнях автор сама формулирует, что страх — это дух, а неверие — состояние сердца. Эпилог же предлагает читательнице обратиться к контролю и страху во имя Иисуса и попрать их ногами, то есть прибегнуть к форме, напоминающей заклинательную. Получается, что гнев есть плоть и требует покаяния, а страх есть дух и требует борьбы, хотя в Писании и то и другое описывается как проявление неверия, исцеляемое любовью Божьей и доверием Ему. Такая неясность не безобидна: в области тревоги, которой посвящена книга, возникает соблазн искать освобождение не в уповании, а в духовной брани.

Наиболее чувствительна тема подчинения в браке и того, что автор называет Божьим порядком в семье. Мы уже отметили сильную сторону её рассказа, и сама по себе мысль о главенстве мужа и почтении жены вполне соответствует учению апостолов Павла и Петра, как его понимает и наша традиция. Но изложение этой мысли в книге страдает рядом изъянов. Во-первых, частный опыт одной семьи, где муж был лишь пассивен и погружён в поиски призвания, представлен как универсальная модель без единой оговорки о том, что в браке бывают и злоупотребления, жестокость, зависимости, где призыв перестать проверять мужа и довериться его руководству может оказаться опасным. Во-вторых, ответственность мужа, о которой апостол говорит как о любви, подобной любви Христа к Церкви, отдавшего Себя за неё, в книге почти не раскрыта, тогда как ответственность жены разобрана подробно. В-третьих, пример Сарры, которая следовала за Авраамом, когда он ради своей безопасности выдал её за сестру, толкуется лишь как свидетельство Божьей защиты покорной жены, без вопроса о том, где проходят пределы послушания человеку, если Петр и апостолы в Деяниях говорят о необходимости повиноваться больше Богу, чем людям. В-четвёртых, история Мелхолы распространяется на отношение к любым духовным руководителям, и читательница получает урок о том, что критика лидера чревата бесплодием, тогда как Писание не только требует уважения к пастырям, но и призывает испытывать всякое учение. Наконец, противопоставление жены и невесты, при всей его эмоциональной притягательности, экклезиологически сомнительно: Откровение называет Церковь одновременно невестой и женой Агнца, а превращение Феннаны и Анны в образы религиозной жены и любящей невесты есть уже не толкование, а проповедническая конструкция.

Наконец, следует отметить и некоторые антропологические упрощения. Формула, что человек есть дух и лишь имеет тело, ближе к спиритуалистическим тенденциям харизматической антропологии, нежели к библейскому взгляду на человека как на целостное создание, ожидающее воскресения тела. Совет отказаться от исследования собственного прошлого, справедливый по отношению к бесплодному самокопанию, слишком категоричен для читательниц, переживших насилие, которым порой необходима терпеливая проработка прошлого в свете Евангелия. А призыв повернуться спиной к мольбам родных ради погружения в реку Духа, опирающийся на слова Христа о ненависти к отцу и матери, без ясного указания на то, что эта река должна быть проверена Писанием, может быть прочитан как оправдание разрыва с близкими ради нового духовного опыта, тем более что образ реки, сносящей всякого, кто встанет у неё на пути, в середине девяностых был излюбленным в языке пробужденческих движений, относиться к которым с осторожностью автор считает противлением Духу.

В итоге книга Лизы Бивер оставляет двойственное впечатление, вполне типичное для лучших образцов своего жанра. Как свидетельство она убедительна, порой трогательна и во многом поучительна: её главы о гневе, сплетнях, зависти и ложном самоотречении могут быть с пользой прочитаны в любом евангельском женском кружке, а различение ярма и накидки способно помочь многим супругам увидеть, как незаметно разрушается доверие в их доме. Как богословский текст она уязвима: её экзегеза аллегорична, её учение о свободе склоняется к волевому усилию, её представление об откровении размывает границу между Писанием и внутренним голосом, а её учение о супружеском подчинении нуждается в тех оговорках и уравновешивающих истинах, которых в ней нет. Читать её стоит, но читать вдумчиво, отделяя драгоценное от ничтожного, как сама автор неоднократно призывает, и проверяя каждую яркую картину тем самым Словом, к которому она так часто, хотя и не всегда точно, обращается.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!