Страница книги на сайте: https://esxatos.com/beyli-iisus-glazami-blizhnego-vostoka
Книга Кеннета Бейли «Иисус глазами Ближнего Востока. Изучение Евангелий с культурной точки зрения» вышла по-английски в издательстве InterVarsity Press в 2008 году под названием Jesus Through Middle Eastern Eyes, а в 2015 году черкасское издательство «Смирна» выпустило ее русский перевод в серии «В библиотеку проповедника». Перевод выполнила Оксана Лихолай, теологическим редактором выступил Геннадий Гололоб. Это итоговый труд человека, всю жизнь занимавшегося одним вопросом: как звучали слова и поступки Иисуса для тех, кто впервые их слышал и видел, и что теряет толкование, когда западный читатель наделяет евангельских героев собственными представлениями о гостеприимстве, чести, семье, деньгах и религиозной обязанности. Бейли, американский пресвитерианин, сын миссионеров, провел на Ближнем Востоке шестьдесят лет, с 1935 по 1995 год, сорок из них преподавал Новый Завет в Египте, Ливане, Иерусалиме и на Кипре и пережил гражданскую войну в Бейруте. Его ранние книги «Поэт и крестьянин» и «Глазами крестьян» были посвящены притчам Луки, а обсуждаемый том, собранный из обработанных видеолекций и новых глав, представляет собой одновременно сумму многолетней работы и ее популярное изложение.
Главный вызов, на который отвечает автор, он сам называет изоляцией западного богословия от толковательной традиции ближневосточных христиан. Западная экзегеза последних столетий читала Евангелия так, словно между Иисусом и современным профессором не было полутора тысяч лет арабоязычного и сироязычного христианства, которое жило в той же языковой и бытовой среде и комментировало Писание, не нуждаясь в реконструкции деревенской жизни, потому что само ею жило. Бейли настаивает на апостольских корнях арабского христианства и вслед за Иоанном Мейендорфом называет сирийский третьим международным языком древней Церкви. Отсюда трехуровневая система источников, которую он подробно описывает во введении. Первый уровень составляет иудейский корпус: Кумран, Мишна, Талмуды, мидраши, таргумы. Второй уровень образует восточнохристианская экзегеза от Ефрема Сирина до багдадского ученого XI века Ибн ат-Таййиба, средневекового издателя Евангелий Ибн аль-Ассаля и современных авторов, египетского протестанта Ибрахима Саида и коптского монаха Матты аль-Мескина. Третий уровень представлен сирийскими и арабскими переводами Библии, которые Бейли считает свидетельствами живого, почти инстинктивного понимания текста людьми той же культуры, исходя из того, что перевод всегда есть толкование.
К этим источникам автор добавляет два собственных инструмента. Первый из них — этнография ближневосточной деревни, которую он изучал десятилетиями, расспрашивая крестьян, строителей, рыбаков и пастухов. Второй — риторический анализ библейского текста. Бейли выделяет прямой, обратный (хиастический) и пошаговый параллелизм, а также семистрофную схему, которую он называет пророческим риторическим шаблоном: кульминация такой схемы стоит в центре, а края зеркально отвечают друг другу. Образцом служит Ис 28:14–18, а в одном Евангелии от Марка автор находит, по его словам, семнадцать таких структур. Риторический анализ для него не формальное упражнение. Он позволяет найти смысловой центр отрывка, уточнить его границы и освободиться от случайной нумерации глав и стихов, а кроме того служит историческим доводом: еврейская форма текста, по мнению Бейли, указывает на его раннее иудейское происхождение. Сам автор трезво признает опасность метода и сравнивает риторический анализ с игрой на саксофоне, на котором легко играть плохо. Во введении выражено и его понимание богодухновенности: в противоположность исламской модели нисхождения готовой книги с неба он описывает процесс, идущий от арамейского учения Иисуса через свидетельство очевидцев (здесь он опирается на Ричарда Бокэма) и перевод на греческий к окончательной редакции евангелиста. Свою позицию Бейли формулирует так: «Я убежден в том, что Евангелия — это теологически истолкованная история». Он не пытается отделить подлинные слова Иисуса от редакционного слоя и читает текст как цельное творение, а жанр книги определяет как ближневосточный культурный комментарий.
Книга состоит из тридцати двух глав, сгруппированных в шесть частей, и движется от Рождества через учение и поступки Иисуса к притчам. Первая часть посвящена рождению Иисуса, и уже ее первая глава стала самой известной страницей Бейли. Автор разбирает рассказ Лк 2:1–20 и утверждает, что привычная картина одинокой пары, которую в ночь прибытия выгоняет бессердечный хозяин гостиницы и которая находит приют в хлеву, представляет собой наслоение поздней традиции, а не содержание текста. Иосиф пришел в родовое селение как потомок Давида, и отказ ему в приеме был бы позором для всей деревни. На Ближнем Востоке община всегда помогает роженице, у Марии рядом были родственники, а евангелист прямо говорит, что время родить наступило, когда они уже были там. Источник мифа о спешке Бейли находит в Протоевангелии Иакова, своего рода христианском романе конца II века, автор которого плохо знал Палестину. Ключевой довод филологический. Лука употребляет слово katalyma, а не pandocheion, обозначающее коммерческий постоялый двор в притче о милосердном самарянине (Лк 10:34). Katalyma — это гостевая комната, и в Лк 22:11 так названа горница, в которой совершается Тайная вечеря. Палестинский крестьянский дом, по реконструкции автора, состоял из одной большой семейной комнаты с пониженной площадкой для скота, у края которой в полу устраивались ясли, и примыкающей гостевой комнаты. Поскольку гостевая была занята, Младенца положили в ясли внутри семейного жилища. Это прочтение поддерживают ветхозаветные эпизоды о скоте в доме, слова Иисуса о воле, которого в субботу отвязывают от яслей, и арабская версия IX века, прямо добавляющая слова «в доме». Отсюда важный пастырский вывод: пастухи, бедные и ритуально нечистые, получили знак, понятный им одним, ведь Младенец лежал в таком же доме, как у них, и ушли они, славя Бога, а значит, увидели достойный прием. Сам Бейли подытоживает: «Да, мы должны переписать наши рождественские спектакли, но благодаря этому переписыванию история становится богаче, а не падает в цене».
Во второй главе четыре женщины в родословной Матфея свидетельствуют, что в родословии Мессии встречаются иудеи и язычники, праведники и грешники. Праведность Иосифа Бейли понимает не как строгое исполнение закона, а как справедливость Слуги из Ис 42:3, который трости надломленной не переломит. Решив тайно отпустить Марию, Иосиф, по выражению автора, сумел перевести свой гнев в благодать, и без его мужества история Воплощения выглядела бы иначе. Третья глава объединяет три темы. Имя Иисуса означает, что Он спасет людей от грехов их, и Бейли с редкой для социально чуткого автора трезвостью напоминает, что угнетенная община склонна видеть грех только в угнетателях, тогда как Иисус и угнетенным говорит: если не покаетесь, все так же погибнете. Волхвов он считает язычниками из Аравии, ссылаясь на Иустина и на то, что золото, ладан и смирна были аравийскими товарами. Наконец, видение Ис 60 с верблюдами, золотом и ладаном исполняется у Матфея не над городом, а над Младенцем, и здесь впервые звучит тема, которая пройдет через всю книгу: евангельские рассказы, по мысли Бейли, снимают с традиции сионистскую, привязанную к священному месту оболочку, потому что священная история важнее священного пространства. Четвертая глава, о злодеянии Ирода, о Симеоне и Анне, написана под влиянием ливанского опыта автора: жестокость обрамляет Евангелие, Бог в Воплощении беззащитен, а Мария, оставшаяся у креста посреди всеобщего компромисса, становится образцом ученичества.
Вторая часть, о заповедях блаженства, состоит из двух глав. Бейли сопоставляет четыре блаженства и четыре горя Луки с девятью блаженствами Матфея и замечает, что тема гонений у обоих евангелистов построена в форме, которую он, любящий бытовые образы, называет бутербродом, с христологическим центром. Слово makarios, соответствующее еврейскому ashre, он толкует не как пожелание и не как условие будущей награды, а как констатацию уже данного состояния. Нищие духом в свете Ис 66:2 — это смиренные, трепещущие перед словом Божьим, и Матфей не спиритуализирует Луку, а проясняет его. Плачущие утешаются Богом (здесь автор говорит о божественном пассиве), и сам плач обращен как к несправедливости мира, так и к собственному греху. Кротким, которые наследуют землю, по мысли Бейли, обещана Святая Земля, но не зелотам и не иродианам, а тем, кто покорен Богу, и уже Павел расширяет это обещание до всего творения. Во второй главе особенно ценен разбор праведности: tsedaqah понята как понятие отношений, у которого четыре грани — спасительные дела Бога, оправдание, ответная справедливость, исполненная сострадания, и мир. Чистота сердца противопоставлена мишнаитской чистоте сосудов и рук. Девятое блаженство автор считает переломным: все предыдущие объяснимы из Ветхого Завета, а здесь впервые требуется верность лично Иисусу, и потому XX век, век мучеников, читает эти слова особенно остро.
Третья часть, четыре главы о молитве Господней, принадлежит к лучшему в книге. Бейли начинает с того, что Иисус, предостерегая от многословия, предлагает краткую молитву, противопоставленную как пышной титулатуре императорских и восточных посланий, так и литургической громоздкости, и сравнивает ее с Амидой, восемнадцатью благословениями. Ключевой тезис главы о Боге Отце состоит в том, что молитва начинается с разговорного арамейского обращения «Авва», а значит, Иисус молится не на священном, а на обиходном языке. Автор формулирует следствие так: «Как в иудаизме, так и в исламе существует священный язык, а в христианстве — нет. И этот факт имеет огромное значение». Отсутствие священного языка означает и отсутствие священной культуры, а переводимость веры Бейли выводит прямо из Воплощения, опираясь на Ламина Санне: если Слово стало плотью, то оно может стать и словом любого народа. Обращение «Отче» автор защищает от двух противоположных возражений, исламского, предостерегающего от антропоморфных метафор, и феминистского, требующего женских наименований Бога. Ответ на оба он находит в том, что Иисус Сам определил смысл слова «Отец» притчей о блудном сыне, выросшей из Ос 11. Глава о святости имени разбирает структуру молитвы, где три прошения обращены к Богу и три относятся к нам. Сравнивая молитву с Фатихой и с восемнадцатью благословениями, Бейли показывает, что в ней нет Иерусалима, Храма и проклятий врагов, а прощение связано с прощением других. Святость имени он понимает как действие Самого Бога, освящающего имя Своими спасительными делами (Иез 36), а напряжение между любовью и святостью раскрывает через историю Осии и через видение Ис 6, где созерцание святости ведет к исповеданию, очищению и посланию.
Глава о Царстве и хлебе насущном соединяет богословие истории с тонкой филологией. Царство описано через три парадокса: оно уже пришло и еще не пришло, оно близко и далеко, признаки его известны, а срок неизвестен. Прошение «да будет воля Твоя и на земле, как на небе» он прочитывает как обязательство к миру и справедливости и настаивает, что слова «Царство Мое не от мира сего» говорят о происхождении Царства, а не о сфере его действия. Наибольший интерес представляет разбор загадочного epiousios, слова, которого не знал уже Ориген. Перебрав четыре древних решения, Бейли останавливается на древнесирийском чтении, понимающем прошение как молитву о хлебе, который не закончится. Тогда прошение становится молитвой об освобождении от страха нехватки, вмещающей все прочие толкования, а пастырски оно звучит так: мы просим хлеба, а не излишеств, нашего, а не только моего, и как дара, а не как права. Последняя глава части посвящена прощению и искушению. Прощение Божье связано с прощением ближнего, и Бейли настаивает, что прощать нужно даже тогда, когда обидчик не признал вины, приводя в пример слова с креста. При этом прощение не означает, будто ничего не произошло, оно лишь очищает борьбу за справедливость от мести. Прошение о том, чтобы не быть введенными в искушение, автор рассматривает в трех прочтениях, собственном, Иеремиаса и Матты аль-Мескина, а избавление от лукавого вслед за сирийскими версиями понимает как избавление от личной злой силы.
Четвертая часть называется «Драматические действия Иисуса». В главе о призвании Петра (Лк 5:1–11) Бейли находит кольцевую композицию из семи сцен с чудесным уловом в центре и, исходя из нее, предполагает, что Лука записал иудео-христианский текст, сложившийся еще в сороковых годах. Культурный комментарий здесь особенно выразителен. Иисус входит в мир рыбаков и просит у Петра реальной помощи, а приказ ловить днем на глубине с профессиональной точки зрения абсурден, поскольку рыба кормится ночью. Обращение Петра меняется с «наставника» на «Господа», а прежние навыки рыбака не отменяются, а преображаются. Обширная глава о проповеди в Назарете (Лк 4:16–30) показывает, как Иисус редактирует Ис 61: опускает исцеление сокрушенных сердцем, вставляет строку из Ис 58:6 и обрывает цитату перед словами о дне мщения. Бейли раскладывает текст в схему, где по краям стоит возвещение, ближе к середине — защита правосудия, а в центре — сострадание, и выводит отсюда программу служения Церкви, соединяющую благовестие, правосудие и милосердие. Бедные у Исаии, по его разбору словоупотребления, прежде всего смиренные, ищущие Бога, и сводить их к экономической категории значит пренебрегать историей слова, однако пленники у пророка — реальные изгнанники, и спиритуализировать их тоже ошибка. Гнев назаретян автор объясняет тем, что Иисус превратил обещание отмщения язычникам в весть о благодати, а примерами сарептской вдовы и Неемана указал на язычников как на учителей веры для Израиля. Глава о слепом и Закхее (Лк 18:35–19:10) соединяет два эпизода: угнетенный исцелен, а угнетателю явлена любовь. Иисус сам выбирает себе хозяина и оскверняется в глазах толпы, а спасение возвещено Закхею прежде возмещения. Здесь Бейли впервые отчетливо формулирует модель искупления, к которой будет возвращаться до конца книги: «Изменяющая жизнь сила, которая вошла в дом Закхея, — это не решение Иисуса остановиться на ночлег, скорее силой был намеренный поступок Иисуса перенести враждебность города с Закхея на самого Себя».
Пятая часть, «Иисус и женщины», открывается вводной главой, прямо вписанной в спор о месте женщин в Церкви. Бейли противопоставляет ветхозаветных героинь горьким сентенциям Бен Сираха и делает вывод, что к I веку положение женщин ухудшилось, а затем собирает свидетельства о женщинах-ученицах: женщины путешествуют с Иисусом и поддерживают Его служение, Мария сидит у Его ног, как ученик у ног раввина, Лука выстраивает множество пар из мужчины и женщины. В главе о самарянке (Ин 4) автор следует традиции Уильяма Темпла и Лесли Ньюбигина и строит разбор как последовательность десяти неожиданностей. Иисус намеренно ставит Себя в зависимость от женщины с дурной репутацией, нарушает сразу и запрет на разговор с женщиной, и многовековую вражду с самарянами, и предлагает миссиологическую модель служения из слабости. Особенно сильна мысль о даре Божьем: для самарянки, как для мусульманина, величайший дар — книга, а Иисус являет дар в Себе Самом, ведь завет у Исаии есть личность, и первое «Я есмь» в Евангелии от Иоанна обращено именно к ней. Эпизод с сирофиникиянкой (Мф 15:21–28) истолкован как экзамен для женщины и для учеников: вслух произнося их предубеждения, Иисус делает зло видимым, чтобы от него можно было освободиться.
В главе о женщине, взятой в прелюбодеянии (Ин 7:53–8:11), Бейли считает эпизод историческим и реконструирует ловушку: женщину привели без мужчины, рядом стоит римский гарнизон, и Иисус оказывается перед выбором между Моисеем и Римом. Словами «кто из вас без греха» Он заставляет каждого обвинителя лично ответить перед законом и культурой стыда, а затем не смотрит на их унижение и переносит враждебность толпы на Себя. Иисус, по формулировке автора, принимает сексуальный кодекс ветхозаветной традиции, но снимает с женщины наказание. Глава о женщине в доме Симона фарисея (Лк 7:36–50) содержит одно из самых богословски значимых понятий книги, герменевтическую христологию: в притче о двух должниках заимодавец, привычный символ Бога, незаметно становится символом Самого Иисуса. Бейли настаивает, что в стихе 47 прощение предшествует любви, и опирается здесь на грамматику и на отцов Церкви: женщина любит много потому, что уже прощена. Две завершающие главы части посвящены притчам, где героини — женщины. Притча о вдове и судье прочитана на фоне Сирахова рассказа о вдове: у Сираха внимание смещается на мужчину и завершается мщением язычникам, а у Иисуса вдова остается в центре, и притча кончается тревожным вопросом о том, найдет ли Сын Человеческий веру на земле. В притче о мудрых и неразумных девах деревенская свадебная процессия становится образом встречи с возвращающимся Женихом, причем Бейли твердо отвергает попытки вычислить дату пришествия и напоминает, что посвящение и ученичество нельзя ни занять у других, ни одолжить.
Шестая, самая обширная часть посвящена притчам и открывается методологической главой, которую можно рекомендовать любому преподавателю гомилетики. Притчи, напоминает Бейли, в древности были источником веры, а позднее, отчасти из-за аллегоризма, превратились в источник одной лишь этики. Иисус же был мастером метафорического богословия, и, по словам автора, «метафора — это не иллюстрация идеи, а форма теологического рассуждения. Метафора не просто объясняет значение, она его творит». Бейли отвергает и безудержную аллегоризацию, и правило одной главной мысли и предлагает понимать содержание притчи как гроздь богословских тем, ограниченную тем, что могла уловить первая аудитория. Марксистские, фрейдистские и постмодернистские прочтения он отклоняет, ссылаясь на критический реализм Н. Т. Райта. Затем следуют двенадцать глав, каждая из которых построена по единой схеме: текст в таблице с риторической разметкой, анализ структуры, культурный комментарий по сценам и сжатые выводы. В притче о добром самарянине законник хочет оправдать себя и сузить круг ближних, священник боится осквернения, а самарянин, презираемый чужак, рискует жизнью и спасает раненого от долгового рабства. Вопрос о том, кто мой ближний, переворачивается в вопрос о том, кому я должен стать ближним, а вслед за Оригеном, Амвросием, Августином и Ибн ат-Таййибом Бейли видит в самарянине образ Самого Иисуса. В притче о богатом безумце богач рассуждает сам с собой, потому что у него нет друзей, а жизнь, которую у него истребуют, дана ему взаймы. Притча о великом пире помещена в многовековой спор о мессианском пире, от Ис 25 через Таргум, Первую книгу Еноха и кумранское «Мессианское правило», исключавшее хромых и слепых. Иисус возвращается к вселенскому видению Исаии, а хозяин пира обращает энергию гнева в благодать.
Притча о двух строителях оказывается у Бейли переработкой Ис 28:14–18. Кумранская община видела драгоценный краеугольный камень в своем совете, Храм — в камне основания Святого Святых, а Иисус предлагает третье понимание, в котором основанием является Он Сам. Притча о неверном управителе, одна из труднейших в Евангелиях, прочитана как история о характере хозяина: уволенный управитель молча признает вину, а затем ставит все на милосердие господина, и господин платит цену его спасения, так что хвалят не мошенничество, а верное знание того, каков хозяин. В притче о фарисее и мытаре автор требует принять вводный стих Луки как апостольский указатель и видит в ней притчу об оправдании, а не о стиле молитвы. Действие происходит во время ежедневного искупительного жертвоприношения в Храме, и мытарь употребляет глагол hilaskomai, взывая о том, чтобы совершаемое у него на глазах искупление было применено к нему. Отсюда формулировка, важная для понимания всей сотериологии книги: «Нельзя сказать, что для Иисуса грех — это в основном нарушение закона; для Него это — нарушение отношений». Притча о работниках в винограднике переименована в притчу о щедром работодателе: хозяин сам ходит на рынок, что обычно делает управитель, и в этом Бейли видит знак Воплощения, а ропот получивших справедливую плату показывает, что благодать некоторых людей приводит в ярость. Образ господина, который препоясывается и служит рабам (Лк 12:35–38), соотнесен с омовением ног и с Вечерей Господней. В притче о богаче и Лазаре автор видит не учебник посмертия, а ближневосточную историю о вратах рая, направленную против саддукеев. Притча о десяти минах, по Бейли, требует от слуг не прибыли, а публичной верности отсутствующему господину во враждебном окружении. Книга завершается притчей о злых виноградарях, переименованной в притчу о благородном хозяине виноградника: кульминацией Бейли считает не убийство, а решение послать сына одного и безоружного, полностью уязвимого перед насилием. Вывод этой главы подытоживает богословие всего тома: Воплощение, начавшееся в яслях, нельзя отделить от искупления. Заключения в книге нет, и после последних выводов сразу следует библиография.
Если попытаться определить, кому этот труд принесет наибольшую пользу, ответ подсказывает название серии, в которой он вышел по-русски. Прежде всего это книга для проповедника. Почти каждая глава дает готовый каркас толкования: структуру отрывка с ясно выделенным центром, набор культурных деталей, которые делают текст зримым, голоса восточных толкователей и сжатые богословские выводы. Пастор, готовящий рождественскую проповедь, серию бесед о молитве Господней или цикл о притчах Луки, найдет здесь столько свежего материала, что его хватит не на один год. Преподаватели и студенты библейских школ и семинарий получат образец культурно-исторического и риторического анализа, а также редкую возможность познакомиться с арабоязычной и сироязычной экзегезой, почти неизвестной в русскоязычной литературе. Служителям среди мусульман пригодятся главы о молитве Господней и о самарянке, где Бейли уважительно сопоставляет христианство с исламом. Для специалиста по Новому Завету том имеет ограниченную ценность как источник новых аргументов, поскольку многие из них изложены основательнее в более ранних монографиях автора, а сама книга, выросшая из лекций, нередко жертвует доказательностью ради наглядности, однако и специалист найдет в ней целый ряд оригинальных прочтений, заслуживающих обсуждения. Мирянину книга доступна, хотя пятьсот с лишним страниц и обилие таблиц требуют терпения.
Сильные стороны книги очевидны и значительны. Первая из них — сам угол зрения. Бейли вводит в богословскую беседу голоса, которые западная наука веками не слышала, и делает это не ради экзотики: сирийские и арабские версии в его руках дают реальные альтернативы толкования. Разбор katalyma и дома с яслями внутри стал одним из самых влиятельных культурных прочтений Евангелий в последние десятилетия, и в ряде новых английских переводов слова о гостинице в Лк 2:7 уже заменены словами о гостевой комнате. Не менее плодотворны прочтение epiousios через древнесирийское понимание хлеба, который не закончится, разбор hilaskomai в молитве мытаря с опорой на классический армянский перевод, наблюдения о господине, который до времени уходит с брачного пира, и о псах, которые не мучают Лазаря, а помогают ему. Вторая сила книги — соединение культурного анализа с подлинно евангельским богословием. Бейли последовательно утверждает первенство благодати: Закхей спасен до возмещения, женщина в доме Симона любит потому, что прощена, праведность есть дар через искупление, а учение Павла об оправдании, вслед за Иеремиасом, укоренено в притчах Самого Иисуса. Для баптистского читателя это звучит близко и убедительно. Третья сила — христологическая насыщенность притч. Автор показывает, что высокая христология не навязана притчам позднейшей догматикой, а вырастает из них самих: заимодавец становится символом Иисуса, Иисус занимает место краеугольного камня Храма, а хозяин виноградника посылает Сына. Четвертая сила — пастырская трезвость. Бейли умеет сказать угнетенным, что страдание не делает безгрешным, отделяет прощение от отказа от справедливости, предостерегает от вычисления сроков пришествия и напоминает, что христиане призваны быть верными, а не успешными. Наконец, методологическая глава о притчах остается одним из самых здравых кратких изложений их герменевтики на русском языке.
Тем не менее книга вызывает и серьезные вопросы, причем самый принципиальный касается ее основного метода. Бейли постоянно переносит наблюдения над ближневосточной деревней XX века на Палестину I века, исходя из допущения, что традиционная деревенская культура почти не менялась на протяжении тысячелетий. Отчасти это допущение оправданно, ведь устройство дома, сельскохозяйственный цикл и кодекс чести меняются медленно. Однако между галилейской деревней времен Ирода Антипы и египетским или ливанским селением прошлого века лежат римская, византийская, арабская и османская эпохи, исламизация, новые правовые системы и новая экономика. Автор нигде не обсуждает этот риск систематически, а его апелляции к собственному опыту, к беседам со строителями, рыбаками и крестьянами, читатель проверить не может. Когда культурное наблюдение подкреплено древним текстом, как в случае с katalyma, довод убедителен. Когда же оно стоит само по себе, как в утверждении, что на Ближнем Востоке слово «нет» лишь пауза в переговорах, культурная аналогия начинает подменять экзегезу. Показательно, что именно таким доводом Бейли смягчает суровый финал притчи о минах и закрытую дверь притчи о девах, а теологический редактор русского издания в одной из сносок прямо поправляет автора, напоминая, что злые виноградари все-таки наказаны.
Даже самая знаменитая реконструкция книги, связанная с гостевой комнатой и яслями, не столь бесспорна, как ее подает автор. Филологическое различие между katalyma и pandocheion весомо, однако археологическая картина палестинского дома I века не так единообразна, как устойчивая схема, выведенная из позднейших деревенских наблюдений, а традиция пещеры, засвидетельствованная уже Иустином в середине II века, вовсе не обязательно является благочестивой выдумкой, поскольку пещеры в окрестностях Вифлеема действительно использовались как часть жилищ. Еще менее надежны другие реконструкции. Автор уверен, что Иисус написал на земле слово «смерть» или повеление побить женщину камнями, что Вирсавия сознательно купалась перед окнами дворца, тем самым смещая вину с Давида вопреки обличению Нафана, что Иисус восемнадцать лет учился в деревенском кружке знатоков Торы, а Назарет был националистическим поселением колонистов. Воображаемые монологи героев притч оживляют текст, но относятся скорее к гомилетике, чем к экзегезе. Сходным образом риторический анализ местами навязан тексту: когда обычная схема не работает, появляется измененный шаблон или трехступенчатый бутерброд, а из литературной формы делаются слишком уверенные исторические выводы о датировке источников и даже о подлинном окончании Евангелия от Марка.
Отдельного разговора заслуживает отношение автора к иудейским источникам. На словах Бейли отводит им первое место, и он действительно постоянно цитирует Мишну, Талмуды, Таргум и кумранские тексты. Но пользуется он ими избирательно и нередко анахронично: правила Мишны, кодифицированной около 200 года, и вавилонские талмудические рассказы применяются к Галилее времен Иисуса почти без оговорок, окончательная редакция Амиды с благословением против отступников проецируется на эпоху до Явне, а широкая палитра иудаизма Второго Храма (апокалиптика, литература премудрости, Филон, Иосиф Флавий, синагогальная практика диаспоры) представлена фрагментарно. В результате иудаизм нередко предстает темным контрастом, ограниченной этнической религией, которую Иисус «десионизирует». После работ Э. П. Сандерса и всего нового взгляда на иудаизм I века такой контраст выглядит упрощенным, и, что существенно, он ослабляет сильнейший тезис самого Бейли о глубокой укорененности Иисуса в пророческой традиции Израиля. Эта односторонность тесно связана с заметной политической окраской книги. Иерусалим, который три авраамические религии должны делить поровну, Назарет как колониальный анклав, кроткие против родовых наследников земли, частые выпады против западного капитализма — все это легко узнать как проекцию ближневосточного опыта автора и его отношения к палестино-израильскому конфликту. Для части читателей такой голос станет полезной поправкой к некритическому христианскому сионизму, но для многих евангельских христиан он окажется камнем преткновения, и в любом случае он не всегда вытекает из самого текста.
Богословские вопросы к книге не менее важны, чем исторические. Самый серьезный из них касается учения об искуплении. Бейли перечисляет восемь новозаветных метафор, включая суд и жертву, и в главе о мытаре ясно говорит об искупительной жертве, однако как наиболее «Иисусову» модель он раз за разом выдвигает перенесение человеческой враждебности на Себя, наблюдаемое в историях Закхея, прелюбодейки, грешницы и самарянина. Эта модель глубока и пастырски сильна, но, оставшись главной, она сближается с моральным и социальным толкованием креста и отодвигает вопрос о Божьем гневе против греха и о замещении, а разрешение конфликта святости и любви на кресте упоминается лишь одной фразой. С этим связана заметная тенденция смягчать тему суда в притчах. Не всегда убедительны и формулы о покаянии как о «принятии того, что тебя нашли» или о Боге, который любит нас такими, какие мы есть, без ясного слова о покаянии и обращении. Учение о прощении обидчика, который вины не признал, нуждается в различении готовности простить и примирения, о котором говорит Лк 17:3–4. Понимание богодухновенности как процесса, допускающего церковные добавления к тексту, а также формулы о том, что откровение пребывает в человеке, а не в книге, и что Закон перестает быть авторитетом, требуют внимательного обсуждения в свете евангельского учения о Писании, хотя в контексте самого Бейли они направлены прежде всего против исламской модели нисхождения книги. С осторожностью баптистский читатель воспримет и евхаристические акценты, отражающие литургическую среду автора. Эгалитарная линия пятой части, когда пары мужчин и женщин у Луки или самарянка как первая женщина-проповедник становятся доводами в современном споре о служении женщин, нередко шире, чем позволяет текст.
Наконец, нельзя обойти качество русского издания. Перевод в целом читается легко, однако в тексте заметны досадные ошибки, часть которых восходит к оригиналу, а часть возникла при переводе и редактуре. Ливан несколько раз превращается в Ливию, собор 451 года назван Константинопольским вместо Халкидонского, ссылки на Книгу Сираха местами неточны, а в главе о призвании Петра одна фраза о воскресении тела передана так, что смысл переходит в прямо противоположный тезису автора. Деление Библии на главы приписано монахам IV века, хотя привычное нам деление восходит к XIII веку. Ценны примечания переводчика и теологического редактора, которые поправляют Синодальный перевод (сикомора вместо смоковницы в истории Закхея) и в ряде мест вступают в открытый спор с автором, но этих примечаний могло бы быть больше. Вместе с тем ни одна из перечисленных слабостей не отменяет главного достоинства книги. Бейли научил целое поколение проповедников читать Евангелия медленно, внимательно и с вопросом о том, что видели и слышали первые свидетели. Читать его лучше всего так, как он сам советует читать притчи: не как окончательный приговор, а как дом, из окон которого открывается новый вид на знакомый мир, и проверять каждое культурное наблюдение текстом Писания, иудейскими источниками эпохи и трезвым богословским суждением. При таком чтении «Иисус глазами Ближнего Востока» займет достойное место в библиотеке пастора и студента, а его лучшие страницы, о доме в Вифлееме, об Авве, о хлебе, который не закончится, о Закхее и о хозяине, посылающем Сына, надолго останутся с читателем.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!