Страница книги на сайте: https://esxatos.com/beyli-zabytyy-yazyk-simvolov
Книга английского исследователя-любителя Гарольда Бейли «Забытый язык символов», вышедшая в Лондоне в 1912 году под названием «The Lost Language of Symbolism» и изданная по-русски «Центрполиграфом» в 2010 году в переводе И. А. Петровской и Л. А. Карповой, принадлежит к тому особому роду литературы, который трудно отнести к какой-либо одной научной дисциплине. Это одновременно история бумажного ремесла, сравнительная мифология, фольклористика, любительская этимология и своеобразное исповедание мистической веры. Для участников богословского клуба она интересна не как богословский трактат, которым она не является, а как памятник определённого умственного климата эдвардианской Англии, где после викторианского позитивизма и на фоне расцвета теософии, сведенборгианства, «Новой мысли», кельтского возрождения и фрэзеровской «Золотой ветви» многие образованные люди искали некую изначальную, единую для всего человечества религию, будто бы скрытую под покровом исторических вероисповеданий. Бейли, который до этого уже выпустил книгу о Возрождении «в новом свете», где впервые изложил свою гипотезу о водяных знаках, в «Забытом языке символов» развёртывает её в огромное, на два тома, полотно. При этом книга содержит множество прямых толкований библейских текстов и христианских символов, и именно эти толкования составляют для нашего клуба главный предмет трезвой оценки.
Исходный вопрос, которым задаётся автор, вполне конкретен и даже по-своему остроумен. Средневековая и раннемодерная европейская бумага, начиная с конца XIII века, несёт на себе водяные знаки, то есть филиграни, оттиснутые проволочным рисунком в бумажной массе: единороги, кресты, держава, сердца, якоря, лилии, гроздья винограда, руки, короны, корабли, буквы и монограммы. Почему ремесленники выбирали именно эти, нередко религиозные по смыслу, образы? Ответ Бейли состоит в том, что перед нами не просто фабричные клейма, а тайный идеографический язык гонимых религиозных общин, прежде всего альбигойцев, вальденсов и других, как он выражается, «пуританских» сект, переживших свой разгром и ушедших в подполье. В самом начале он формулирует этот тезис так: «Эти эмблемы представляют собой застывшие мысли — своего рода окаменелости или кристаллы, внутри которых заключены надежды и традиции многочисленных мистических и пуританских сект, которые как волны затопляли Европу в Средние века». Опорой ему служит в первую очередь словарь филиграней Шарля-Моиза Брике, вышедший в 1907 году, из которого взята большая часть приводимых в книге примерно тысячи четырёхсот рисунков, а также издательские марки печатников вроде Плантена и Джона Дэя и предметы из музея Клюни.
Метод аргументации, которым пользуется автор, остаётся неизменным на протяжении всех двадцати двух глав, и его полезно описать заранее. Бейли берёт мотив водяного знака, ставит рядом с ним стих Писания, отрывок из мистического писателя вроде Коменского, Беме, Экартсгаузена или Сведенборга, затем миф, народную сказку и, наконец, этимологию, после чего объявляет эмблему «идеографической» иллюстрацией общей для всех этих источников мысли. Вторая опора метода лингвистическая: автор постулирует существование доисторического праязыка, от которого сохранились немногие «исходные корни» вроде «ак» со значением «великий», «эл» со значением «Бог», «ур» со значением «огонь», «ис» со значением «свет», «па» со значением «отец», и с их помощью разлагает слова любых языков, от английского и санскрита до языков майя и маори. В приложении к книге эта система даже сведена в краткую таблицу корней и мистических значений латинских букв. Сам Бейли вполне сознаёт, насколько рискованно такое построение, и честно признаётся читателю: «Я, разумеется, в полной мере осознаю, по какой зыбкой почве ступаю и насколько моя позиция уязвима для нападения». Однако уже в следующей фразе он утверждает, что его позиция почти несокрушима, поскольку каждая идея будто бы опирается на материальные свидетельства, и это колебание между скромностью и категоричностью проходит через всю книгу.
Первая глава, вводная, открывается характерным жестом: Бейли приводит двойственный отзыв газетного рецензента на свою прежнюю книгу, где гипотеза названа остроумной, но недоказанной, а затем заново излагает основные положения своей теории. Водяные знаки с 1282 года до XVIII столетия образуют, по его мнению, непрерывный ряд эмблем; бумажное ремесло поддерживали дореформационные «протестанты», то есть альбигойцы, вальденсы, катары и патарины; печатники пользовались тем же кодом; Возрождение, а вместе с ним и Реформация, выросло из среды ремесленников, и колыбелью его был Прованс, а не Италия. Прямым доказательством автор считает вальденский акростих в конце французской Библии Оливетана 1535 года, а косвенными доводами служат роль Голландии как прибежища инакомыслящих, гугеноты-беженцы, основавшие бумажные фабрики в Англии и Шотландии, и тайные общества подмастерьев, будто бы переходящие в масонство. Идейным стержнем главы служит убеждение, что гностицизм был «духовным» христианством, которое не погибло, а ушло в подполье, тогда как официальная Церковь избрала путь буквализма. Вторая половина главы посвящена лингвистике и выведению корня «ак» из множества имён, от библейских сынов Енаковых до вулкана Аконкагуа.
Вторая глава, «Притча о паломнике», строит единую родословную христианского мистицизма от ессеев через гностиков, павликиан, манихеев, катаров и вальденсов к лоллардам, анабаптистам и квакерам. Образ жизни как странствия Бейли заимствует у Яна Амоса Коменского, чей «Лабиринт света и рай сердца» станет одним из главных источников книги, и сопоставляет атрибуты паломника, посох, раковину, флягу, очки, с филигранями. Здесь появляются выразительные выдержки из анабаптистских мартирологов о том, что верующий сражается только мечом Духа, который есть Слово Божие, и очень удачная притча Коменского об очках Обмана в оправе Обычая и об очках Христа, где оправой служит Слово Божие, а стеклом Дух Святой. Единорог, встречающийся у Брике более тысячи раз, толкуется как знак чистоты, то есть «катаров», лилия как знак Троицы и Христа-Света, монограмма I.S. как Iesus Salvator. Для читателя-баптиста любопытно, что Джон Беньян назван здесь гонимым баптистским проповедником и вписан в ту же линию.
Третья глава, «Пути восхождения», является богословским центром книги, и на ней стоит задержаться. Лестница совершенства от Плотина до Данте, Христос как Утренняя звезда, Сладостные горы Беньяна, парус и голубь как знаки Духа служат здесь фоном для формулировки сотериологии, которую Бейли приписывает своим мистикам. Он пишет: «Искупление считалось не милосердием, которое оказывают без всяких условий, и не мгновенным избавлением от пятен вины в результате внезапного погружения в «ручей крови Эммануила», а постепенным движением вперед, медленным ростом и расширением духовных способностей человека». Опираясь на Беме, автор утверждает, что в каждом человеке заложены семена божества, которые нравственным усилием можно раздуть из искры в солнце, а слова «Христос в вас» и псаломское «вы боги» понимает как учение об обожении через раскрытие внутреннего божественного начала. Далее следуют отдельные «пути», каждый со своей эмблемой: чистота с оленем, справедливость с весами, любовь с сердцем, смирение с ослом, надежда с якорем, служение с волом. Вывод главы особенно показателен: на бумаге нет распятия и нет знаков оправдания верой и спасения кровью, потому что мистики будто бы считали эти пути ложными.
Четвёртая глава, «Миллениум», переосмысляет хилиастические ожидания средневековых еретиков как надежду не на пришествие Христа на облаках, а на постепенное просвещение человечества. Держава с крестом, буква M, прочитанная как Millenarium, Святая гора из книги Михея, Царь с весами и мечом становятся у Бейли знаками этой надежды. Затем он переходит к истории: Томас Мюнцер, «Двенадцать статей» восставших крестьян 1525 года, Мюнстерская коммуна, которую он описывает с романтическим сочувствием и даже возводит к ней аллегорию «Духовной войны» Беньяна, оговариваясь, правда, что большинство мистиков, кроме шумного меньшинства, отвергали оружие. Главный вывод главы состоит в том, что Миллениум еретиков есть то, что теперь называют эпохой Возрождения, выросшей из веками пролитой крови и слёз гонимых. Пятая глава, «Добрый Дух», выдвигает тезис о первоначальном чистом единобожии Китая, Египта, Мексики и Перу и о едином Логосе, почитаемом под многими именами. Здесь сближаются Тетраграмматон и «Аум», Альфа и Омега, голубь, скарабей, трилистник святого Патрика, свастика, Всевидящее Око, змея в двойном значении возрождения и «змея материализма», золотая цепь, Агнец и Добрый Пастырь. Шестая глава, «Воинство Господа», толкует звёзды как святых, а всемирный миф о битве бога со змеем, от Мардука и Индры до Аполлона и Гора, ставит в один ряд с обетованием Христа и пророчеством Исаии о левиафане.
С седьмой главы, «Царь Соломон», книга заметно меняет характер: водяные знаки отступают на второй план, и на первый выходит сравнительная мифология так называемой «солнечной» школы. Бог предстаёт чистым пламенем, монограмма IHS и солнечное колесо, ведийская Сверхдуша, число тридцать три и митраизм сводятся в единую систему, в которой Митра относится к Ормузду, как Христос к Отцу. Рождество 25 декабря объявляется заимствованием из митраистского календаря, а целый ряд «солнечных спасителей», будто бы рождённых в тот же день, приводится без указания источников. Соломон оказывается мифическим солнечным героем, в имени которого каждый слог означает солнце, а его многожёнство объявлено недоразумением, возникшим из образа солнца-любовника. Кульминацией главы становится вывод, сформулированный с привычной для Бейли смесью осторожности и уверенности: «Похоже, что египетский Гор и христианский Иисус в значительной степени воплощали один и тот же идеал и что у еврейского пророка были веские основания утверждать: «Из Египта вызвал я моего сына»». Восьмая глава, «Прекрасная Суламифь», продолжает эту линию: Невеста Песни Песней отождествляется с олицетворённой Премудростью и с египетской Исидой, а сама книга после сопоставления с гимнами Осирису объявляется почти неотредактированным либретто мистерии о браке Солнца и Луны. Здесь же появляются «Свадебная песнь Мудрости» из апокрифических Деяний Фомы, гностический миф о Софии, запутавшейся в материи, и нисхождение Иштар через семь ворот.
Именно в восьмой главе Бейли вводит одну из самых оригинальных своих идей, которая затем развивается в девятой главе, «Золушка». Вопреки братьям Гримм и Эндрю Лангу, видевшим в сказках продукт народной фантазии или пережитки первобытных обычаев, он считает волшебные сказки остатками первоначальной религиозной аллегории. Цикл Золушки, насчитывающий, по собранию М. Р. Кокс, сотни вариантов, читается как повесть о душе и Божественной Мудрости, униженной в золе материального мира и возведённой на царский престол. Сменяемые платья означают пробуждение и рост Мудрости в уме человека, ослиная шкура означает смирение, башмачок означает любовь к служению, а вычёсывание вшей сопоставляется с евангельским омовением ног. Здесь много тонких нравственных наблюдений, и глава заканчивается мистической формулой о том, что не человек постигает истину, а Бог постигает истину в человеке. Однако этимологическая часть главы, где имена Золушки возводятся к языку майя или к гностической Барбело, а сами майя объявляются прародителями Египта и Ассирии, уже целиком принадлежит области фантазии. Десятая глава, «Звезда морей», посвящена почитанию Девы Марии, которое, по мнению автора, сделало для смягчения средневековых нравов больше, чем что-либо иное, но вместе с тем унаследовало черты культа Царицы Небесной, обличённого ещё Иеремией, и египетской Исиды. Титул Stella Maris, имя Марии, связанное с морем, источник запечатанный из Песни Песней, живая вода и роса, Вефиль и Луз, пентаграмма как печать Соломона ведут Бейли к утверждению, что средневековые мистики отождествляли Христа с Софией.
Одиннадцатая глава, посвящённая сказке об Одноглазке, Двуглазке и Трёхглазке, завершает первую книгу. Мудрость в ней понимается как равновесие Любви и Знания, два глаза бога как две чаши весов, а третий глаз как внутреннее око интуиции; символику лица автор заимствует у теософов Анны Кингсфорд и Эдварда Мейтланда. Главный лингвистический тезис главы состоит в том, что слоги «ис», «иш», «исса» означали в древности свет, отсюда Исида, Одиссей, Иессей, Исаия, Елисей, Израиль и даже английская Синдерелла, а Одиссей, подобно Золушке, становится аллегорией странствующей души. Двенадцатая глава, «Око Вселенной», открыто формулирует метод, на котором держится вся вторая половина труда. Бейли объявляет аксиомой филологии равенство всех гласных звуков между собой и делает отсюда вывод, что гласные можно не принимать во внимание, а звонкие и глухие согласные свободно заменять друг другом. Под действием этого правила «Аллилуйя», «Трисвятое», Санта-Клаус, Параклит, Перун, Париж и Парадиз сводятся к немногим корням Света, Огня и Отца. Тринадцатая глава, «Повелитель гор», переходит к Пану как хранителю гор, к священным быкам Египта, к соколу, барану и слону и содержит, пожалуй, наиболее чувствительное для христианского читателя утверждение: монограмма Хи-Ро будто бы была дохристианским знаком Великого Огня и Отца. Сюда же отнесены намёк на то, что причастие есть пережиток веры в поедание тела духовного отца, и предание о смерти Великого Пана. Глава завершается пересказом карпатской сказки о Караимане, которую Бейли не без оснований воспринимает как своеобразный миф о грехопадении.
Вторая книга открывается эпиграфом Эдуарда Тейлора о том, что английский ум легче движется давлением фактов, чем красноречием, и действительно обрушивает на читателя лавину сопоставлений. Четырнадцатая глава, «Божественные близнецы», показывает, как Великий Дух раскрывается в паре близнецов, Ашвинов, Диоскуров, двуглавых гор, двух колонн, а враждующие братья, Каин и Авель, Бальдр и Локи, Сет и Гор, Ариман и Ормузд, будто бы изначально были мирными соправителями. Убийство Авеля Каином истолковано как гибель Любви от руки Познания, Адам и Ева превращены в аллегорию двойственной души, а брак Неба и Земли сопоставлен с браком Христа и Церкви. Пятнадцатая глава, «Белая лошадь», строится вокруг валлийского культурного героя Ху Могучего, сведения о котором взяты из «Триад» в редакции Иоло Морганнуга, и сближает его с Логосом. Лошадь становится символом Божественного Разума, меловые кони английских холмов, конь Мухаммеда и конь славянских сказок образуют единый ряд, а последний аватар Вишну, Калки на белом коне, сопоставляется с Всадником Апокалипсиса, имя которому Слово Божие. Здесь же утверждается, что учение о Логосе вошло в христианство лишь к середине II века, и приводится перечень богов, будто бы воскресших на третий день.
Шестнадцатая глава, «Знак креста», доказывает дохристианское происхождение креста, который повсюду был знаком силы и счастья, а не поражения, и сближает Христа с Кришной, «кристаллом» и хризантемой через разложение слова «крест» на корни «великого огня». Она же содержит сочувственную оценку гностиков как искусных мастеров маскировки, скрывавших свои учения под видимым согласием с господствующей верой, и полемику с Иринеем и Тертуллианом. Завершается глава рогами, оленями и шпилями: олень святого Губерта, открывающий охотнику, что он есть Сам Христос, и средневековая процессия с оленьей головой в соборе святого Павла становятся звеньями одной цепи. Семнадцатая глава, «Ночь огней», уводит читателя к Атлантиде, к «Кодексу Троано» в прочтении Ле Плонжона и к гипотезе о морской расе, распространившей культуру между Европой и Америкой. Центром её служит прекрасное, взятое у Анатоля Ле Браза описание бретонского праздника огней на Иванов день, в котором Бейли видит пережиток доисторического культа огня. Пирамиды он считает не столько гробницами, сколько изображением буквы А как Первопричины, а средневековую церковь на холме наследницей древнего кургана, служившего одновременно судом, рынком, школой и маяком.
Восемнадцатая глава, «Каменный круг», самая обширная во второй книге, исходит из того, что камни во все времена почитались как символы Бога. Ветхозаветный образ Бога-Скалы, нетесаные камни жертвенника, белый камень Апокалипсиса, Гилгал и двенадцать камней наперсника первосвященника сопоставляются с менгирами Бретани, Стонхенджем и Эйвбери, который Бейли описывает по гипотетическому плану Стьюкли как змеевидный храм. Святой Патрик, по «рукописям Иоло», оказывается Вековой Скалой, а христианский хор, гимн и хорал объявляются упрощёнными обрядами дохристианских времён. Девятнадцатая глава, «Сад Аллаха», посвящена образу Рая как горы, острова или блаженной страны, Новому Иерусалиму, который отличается от Эдема лишь степенью, розе Данте и Воэна, «Роману о Розе», прочитанному как зашифрованная философия древних, и Премудрости из Притч и Сираха, приглашающей вкусить её плоды. Глава завершается простым нравственным правилом: перестать делать зло и учиться делать добро. Двадцатая глава, «Древо жизни», собирает образы мирового древа от Иггдрасиля до мексиканского креста и приходит к выводу, что Древо Жизни растёт прежде всего в саду души. Здесь же появляется сочувственно изложенная гипотеза У. Б. Смита о дохристианском Иисусе и несуществовавшем Назарете, история Ионы объявляется искажённым пересказом древнего мифа о душе в пасти змея, а слова «зло», «ад» и «дьявол» будто бы когда-то означали нечто доброе.
Двадцать первая глава, «Via Dolorosa», является, быть может, самой проникновенной в книге. Эпиграф из анабаптиста Леонарда Шёнера с вопросом, доколе Бог будет молчать, задаёт её тон, а длинные выдержки из Коменского о невидимой церкви истинных христиан, о радости в страданиях и об ангелах-хранителях, окружающих верных огненной стеной, соседствуют с апостольским «мы безумны Христа ради», с Франциском Ассизским и Фомой Кемпийским. Водяные знаки с гвоздями Страстей, пронзённым сердцем, рукой с девизом «Foy» и короной жизни прочитываются как знаки верности гонимых. Здесь Бейли наиболее ясно формулирует главный тезис всего труда: «Символизм был назван «языком ангелов», и в Средние века он был красноречивым и космополитичным. Для разбросанных по земле, преследуемых и трудолюбивых мистиков это была бессловесная речь «невидимой церкви» и способ, с помощью которого ее члены укреплялись в своей вере и имели возможность общаться друг с другом». В той же главе он проводит различие между материалистическим и «идеалистическим» пантеизмом, причисляя суфиев и христианских пансофистов ко второму, а слово «ересь» производит от Эроса, что лишний раз показывает, как соседствуют в книге подлинное чувство и словесная игра.
Заключительная, двадцать вторая глава подводит итоги. Собранные факты, по Бейли, допускают только две гипотезы: либо прямое вдохновение свыше, либо тайную устную традицию, восходящую к дохристианским временам, и автор склоняется к сочетанию обеих. Он ссылается на апостола Павла, чьи послания будто бы сильно окрашены гностицизмом, на Августина, слова которого о существовании христианской религии у древних вырваны из контекста, на учение о сокровенной дисциплине ранней Церкви, на трубадуров, тамплиеров и масонов как хранителей «благородного знания». Мистицизм простого человека, по его убеждению, сохранил живое зерно христианства, а новое богословие, «христианская наука» и высшая критика представляют собой возрождение древних идей. Бейли защищает свой сравнительный метод как средство освобождения поэзии и полемизирует с Фрэзером, у которого тот же метод служил разрушению веры. Итоговый взгляд на будущее христианства выражен им вполне откровенно: «Верно, что христианство — его символы стали слишком абсолютными и прочными — было брошено в плавильный тигель, откуда оно никогда не выйдет, разве что в более рациональной, более благожелательной, менее ограниченной и менее буквальной форме». Книга завершается почти лирическим исповеданием веры в фей вместе с Мильтоном, в ангельские откровения вместе с Томасом Брауном и стихами Элизабет Барретт Браунинг.
Кому может быть полезен этот труд? Прежде всего он представляет ценность для тех, кто изучает историю европейской эзотерики XX века и происхождение популярных представлений, широко распространённых и сегодня. Многие сюжеты, с которыми пастырю приходится сталкиваться в разговорах с людьми, увлечёнными «тайными знаниями», будь то утверждение о тождестве Гора и Иисуса, о языческом происхождении Пасхи от Иштар, о дохристианском значении Хи-Ро, о тайном языке катаров или о том, что Церковь будто бы лишь присвоила солнечные праздники, в книге Бейли представлены в одной из своих ранних и наиболее развёрнутых форм. Поэтому для служителей и студентов богословия, занимающихся апологетикой и миссией среди людей, ищущих духовности вне Церкви, книга может стать своего рода учебным пособием: на её примере удобно показать, как строятся подобные теории, на чём они держатся и где именно обрываются. Специалистам по истории Церкви, по средневековым ересям и по истории книги она даст богатый иконографический материал, хотя и требующий самостоятельной проверки по Брике и по современным каталогам филиграней. Для мирян, впервые знакомящихся с христианской символикой, книга без руководства скорее опасна, чем полезна, поскольку подлинные сведения и фантастические реконструкции подаются в ней одним и тем же уверенным тоном.
Справедливость требует начать оценку с достоинств книги, а они несомненны. Бейли собрал огромный и по-своему уникальный корпус изображений, позволяющий увидеть, насколько густо религиозная символика пронизывала повседневную материальную культуру позднего Средневековья и раннего Нового времени, вплоть до бумаги, на которой писались счета и купчие. Само наблюдение, что ремесленная среда была носителем живой, хотя и не всегда ортодоксальной, религиозности, заслуживает внимания и предвосхищает позднейший интерес историков к народной вере. Автор с подлинной теплотой и уважением пишет о гонимых: вальденсах, анабаптистах, гугенотах, Богемских братьях, крестьянах 1525 года, и в его выдержках из мартирологов, из «Двенадцати статей», из Коменского звучит неподдельное евангельское свидетельство о страдании ради Христа. Многие выдержки из Коменского, в особенности об очках Слова и Духа, о Христе, обитающем в сердцах смиренных, и о мире как часовом механизме, управляемом Промыслом, сами по себе являются украшением книги. Хороши и некоторые прочтения сказок, где смирение, бескорыстное служение и готовность к жертве показаны как глубинные мотивы народного воображения. Есть в книге и верные частные наблюдения: о том, что христианские храмы нередко ставились на местах древних святилищ, о символе рыбы у ранних христиан, о действительном происхождении слов вроде silly от древнеанглийского «блаженный» или Bedlam от Вифлеема. Наконец, полемика с редукционизмом Фрэзера, у которого сравнительный метод служил развенчанию религии, и мысль о том, что мир есть некий иероглиф Духа, говорят о духовной потребности автора, которую нельзя не уважать.
Тем не менее главные тезисы книги не выдерживают проверки, и это необходимо сказать ясно, хотя и без полемической резкости. Первая и основная слабость лежит в области исторической доказательности. Бейли нигде не показывает, что конкретный водяной знак был изготовлен на конкретной фабрике, владельцы или работники которой принадлежали к конкретной еретической общине, и не выстраивает хронологической и географической привязки знаков к таким общинам. Знаки в большинстве случаев не датированы и не локализованы, а их чтение подгоняется под заранее известный смысл. Получается круговое рассуждение: знаки доказывают существование тайной традиции, а традиция объясняет знаки. Сам автор приводит слова Брике о том, что причина популярности одного из самых распространённых знаков неизвестна, но это честное признание не останавливает поток уверенных толкований. Нельзя не заметить и того, что европейское бумажное дело пришло через мусульманскую Испанию и итальянские мастерские вроде Фабриано, а эта хорошо известная история в построении Бейли почти не учитывается. Довод от отсутствия распятия на филигранях, на котором держится вывод третьей главы о неприятии мистиками спасения кровью, есть классический довод от умолчания: изображение распятого Господа на торговой марке бумажника вполне могло казаться неуместным именно по благочестивым причинам.
Вторая слабость связана с языкознанием. К 1912 году сравнительно-историческое языкознание было зрелой наукой, опиравшейся на строгие законы звуковых соответствий, и Бейли, упоминая закон Гримма, пользуется им как разрешением на произвольные замены. Правило, по которому гласные ничего не значат, а согласные свободно переходят друг в друга, позволяет свести почти любое слово к любому корню, и поэтому система оказывается неопровержимой, а значит, и ничего не доказывающей. «Аллилуйя» восходит к еврейскому призыву хвалить Господа, а не к греческому кличу; «Трисвятое» происходит от слова «святой», а не от «трижды Великого Солнца»; Параклит означает призванного на помощь, Санта-Клаус есть искажённое имя святого Николая, а слово «дьявол» происходит от греческого «клеветник». Показательно, что переводчики русского издания вынуждены многократно поправлять автора в примечаниях, отмечая и неверные прочтения имён, и расхождения английского библейского текста с Синодальным, на которых нередко держатся солярные толкования Песни Песней. Добавим к этому, что значительная часть источников Бейли уже в его время не считалась научной: это Чёрчвард с его отождествлением Гора и Христа, Ле Плонжон и Брассёр де Бурбур с их прочтением кодексов майя, Доннелли с Атлантидой, «Совершенный Путь» Кингсфорд и Мейтланда, наконец, подделки Иоло Морганнуга, на которых построены целые разделы о друидах. Встречаются и простые фактические ошибки: празднование Рождества 25 декабря засвидетельствовано в Риме уже в календаре 354 года, а не лишь около 400 года, как полагает автор, изображения распятия известны задолго до VII века, а Ориген был противником, а не сторонником хилиастических ожиданий.
Третья слабость, историко-церковная, особенно важна для нашего клуба. Бейли сливает в один поток движения, которые по существу противоположны друг другу: дуалистов-катаров, отвергавших благость материального творения, и вальденсов, стремившихся жить по букве Евангелия; гностиков с их мифом о Софии и анабаптистов с их библейским исповеданием; квакеров, масонов и тамплиеров. Эта родословная внешне напоминает известные в баптистской среде теории непрерывной «цепи» истинной церкви от апостолов до наших дней, но обоснование у Бейли противоположное: не верность Писанию, а эзотерическая мистика. Более того, его собственный материал опровергает приписанную гонимым сотериологию. Анабаптисты, которых он цитирует, исповедуют страдание за Христа и меч Духа, который есть Слово Божие, крестьяне 1525 года говорят о Христе, искупившем всех Своей драгоценной кровью, а Коменский пишет о Христе, обитающем в сердцах верных. Симон Патрик, чьи слова о мёртвом образе веры приводятся как свидетельство против упования на Спасителя, был англиканским латитудинарием, полемизировавшим с антиномианским искажением учения об оправдании, а вовсе не мистиком, отрицавшим благодать. Иначе говоря, подлинные евангельские голоса, звучащие в книге, свидетельствуют о вере во Христа Распятого, а не о пути постепенного самообожения, который автор им приписывает.
Четвёртая и, по существу, решающая слабость носит богословский характер. Бейли последовательно смешивает христианскую символику с солярными и мистериальными мифами и тем самым растворяет историческую конкретность Откровения в типологии «солнечного героя». Христос у него оказывается одним из имён вселенского Света наряду с Гором, Митрой, Соломоном, Таммузом, Бальдром и Вишну, Его Рождество и воскресение в третий день ставятся в один ряд с мифами о деворождённых и воскресающих богах, а Евхаристия рассматривается как бессознательный пережиток архаических обрядов. Однако евангельская весть принципиально отличается от циклического мифа о солнце и растительности: она говорит о Человеке, распятом «при Понтии Пилате», о свидетелях, видевших Воскресшего, и о событии, совершившемся однажды и навсегда. Сама категория «умирающего и воскресающего бога», заимствованная Бейли у Фрэзера, в позднейшем религиоведении подверглась серьёзному пересмотру. Утверждение, что учение о Логосе вошло в христианство лишь к середине II века, противоречит прологу Евангелия от Иоанна, а превращение пророческого слова «из Египта вызвал Я Сына Моего» в довод о тождестве Иисуса и Гора игнорирует и ветхозаветный контекст Осии, говорящего об исходе Израиля, и евангельскую типологию Матфея. Последовательная аллегоризация Писания, при которой Израиль, Адам и Ева, Каин и Авель, Иона и сам Соломон становятся лишь состояниями души или эпохами, лишает библейский текст исторического смысла, на котором держится вся библейская вера.
Не менее серьёзны антропологические и сотериологические следствия этой системы. Учение о божественной искре в человеке, которую достаточно раздуть нравственным усилием, и толкование псаломского «вы боги» без учёта контекста, где речь идёт о судьях, которые умрут, как люди, стирает библейское различие между Творцом и тварью и не оставляет места для учения о грехе как о вине и разрыве общения с Богом. Отсюда закономерно вытекает и релятивизация зла: если змей Эдема есть лишь надвигающийся материализм, вражда Гора и Сета лишь мирное чередование ночи и дня, а слова «зло» и «дьявол» когда-то означали благое, то крест действительно оказывается ненужным, и вывод о «неверности» пути спасения кровью становится не историческим открытием, а следствием исходных предпосылок. Евангельское богословие, напротив, видит в кресте не поражение, которое следует заменить символом силы и счастья, а именно ту силу Божию, которая для иудеев соблазн, а для эллинов безумие. Примечательно, что сам Бейли в главе о Via Dolorosa сочувственно цитирует апостольское «мы безумны Христа ради», не замечая, что у Павла это безумие неразрывно связано со словом о кресте, а не с тайным знанием посвящённых. Двусмысленной выглядит и симпатия автора к гностикам как к мастерам маскировки, которые скрывали свои учения под видимостью согласия с Церковью: с точки зрения христианской этики свидетельства такая стратегия не может считаться добродетелью.
Наконец, следует сказать о влиянии книги. Благодаря широте охвата, обилию иллюстраций и обаятельной, эссеистической манере «Забытый язык символов» многократно переиздавался и стал одним из часто цитируемых источников эзотерической литературы XX века. Многие ходячие утверждения о тайном языке катаров, о Горе как прообразе Иисуса, о языческом происхождении христианских праздников и символов, которые сегодня тиражируются популярными книгами и интернетом, находят у Бейли одну из своих ранних и наиболее красноречивых формулировок. Это ещё одна причина, по которой пастырю и преподавателю полезно знать эту книгу: она позволяет увидеть, откуда приходят и на каких основаниях держатся подобные представления. Сам автор, правда, отводит обвинение в подгонке фактов под предвзятую идею и предоставляет критике решать, где его филология логична, а где фантастична. Ответ современной науки на этот вопрос, увы, однозначен, и тем ценнее поправки переводчиков, которые служат читателю русского издания своего рода встроенным противоядием.
В итоге «Забытый язык символов» Гарольда Бейли предстаёт перед нами как книга двойственная. С одной стороны, это добросовестно собранная и с любовью описанная коллекция образов, в которых на протяжении столетий выражала себя религиозная надежда простых людей, и в ней звучат подлинные голоса гонимых христиан, напоминающие о цене верности. С другой стороны, это спекулятивное построение, где отсутствие доказательств преемственности восполняется этимологической игрой, а христианская вера переосмысляется как одна из форм вневременного солярного мистицизма, которой предстоит выйти из «плавильного тигля» менее буквальной. Для богословского клуба книга интересна именно в этом напряжении: она показывает, как легко подлинное благоговение перед тайной может соскользнуть в синкретизм, если утрачен критерий исторического Откровения, данного во Христе и засвидетельствованного Писанием. Читать её стоит внимательно и с карандашом в руках, сверяя каждое утверждение с источниками и помня, что христианские символы, как бы ни были они созвучны древним образам, получают свой смысл не из этимологии и не из мифа, а из Того, о Ком они свидетельствуют.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!