Страница книги на сайте: https://esxatos.com/bezanson-zapretnyy-obraz
Книга Алена Безансона «Запретный образ. Интеллектуальная история иконоборчества» вышла во Франции в 1994 году в издательстве Fayard под названием L’image interdite. Une histoire intellectuelle de l’iconoclasme, а в 1999 году появилась по-русски в издательстве МИК в переводе Михаила Розанова. Это сочинение занимает особое место в творчестве автора. Безансон известен прежде всего как историк России и советолог, автор «Интеллектуальных истоков ленинизма», исследователь того, как идеи становятся идеологиями и как идеология подменяет собою религию. Член Академии моральных и политических наук, католический мыслитель, он всю жизнь размышлял о том, что происходит с человеком, когда трансцендентное вытесняется из его мира или когда оно подменяется самодельным абсолютом. В «Запретном образе» этот вопрос перенесён из области политической мысли в область изобразительного искусства, и вопрос ставится с предельной широтой: можно ли изобразить божественное, кто и на каком основании это запрещал или разрешал, и почему спор о божественном образе, казалось бы решённый на Седьмом Вселенском соборе и в Торжестве Православия 843 года, с новой силой вспыхнул в Новое время и завершился в XX веке рождением абстрактной живописи. Автор с самого начала предупреждает, что пишет не историю искусства, а историю идей и доктрин, и называет свой жанр историей цивилизаций, подотделом религиозной истории. Предметом исследования он делает европейскую цивилизацию, а материалом служат прежде всего философские и богословские тексты, которые рассматриваются как матрицы художественной практики; сами произведения живописи выступают скорее проверкой, чем отправной точкой рассуждения.
Главный тезис книги состоит в том, что история европейского отношения к образу Бога распадается на два больших цикла иконоборчества. Первый, античный, начинается с греческой философской критики изображения, проходит через библейский запрет, патристическую мысль, становление христианского искусства и византийский кризис VIII–IX веков и заканчивается не столько в 843 году, сколько с постепенным утверждением иконописного канона. Между циклами лежит долгая эпоха латинского Запада, где образ, по мысли автора, жил в своеобразной невинности, не будучи поставлен в центр богословия. Второй, современный цикл открывается Кальвином, проходит через янсенизм и Паскаля, через эстетику Канта и Гегеля, через религиозное искусство и эзотерическую религиозность XIX века и достигает апогея в абстракции Кандинского, Малевича и Мондриана. Иконоборчество при этом понимается чрезвычайно широко: не только как физическое уничтожение изображений, но как любое суждение о недостойности образа для божественного, включая апофатическое богословие и философию возвышенного. Метод Безансона можно назвать движением по вершинам хребта: он выбирает канонических авторов, подолгу и обильно их цитирует, сопоставляет их попарно, и почти каждый мыслитель оказывается у него одновременно отцом иконоборчества и отцом иконопочитания. Важнейшее различение, которое проходит через всю книгу, отделяет греческое вселение божественного в совершенное человеческое тело от христианского Воплощения, и именно Воплощение служит для автора мерилом, по которому он оценивает всякую теорию и всякую практику образа. При этом он подчёркивает, что одного богословского утверждения Воплощения недостаточно, чтобы гарантировать, что конкретный образ действительно исполняет претензию на воплощённое присутствие; между догматом и удачей художника всегда остаётся зазор.
Первая часть книги открывается главой о философской критике изображения. Безансон начинает с того, что называет светским богословием Гомера и Гесиода: Гомер, вымевший из греческой религии зооморфных чудовищ, населил мир человекоподобными богами, которые живут без усилий и составляют с людьми как бы общее селение. Отсюда вытекает уникальное достижение греческого искусства: в совершенном человеческом теле являлось божественное, и когда изображали человека, он был богоподобен, а когда изображали бога, тот был человекоподобен. Художник, по известной мысли Гегеля, к которой автор постоянно возвращается, оказывался подлинным богословом греческой религии. Однако уже досократики, начиная с Фалеса и Анаксимандра, вводят понятие божественного как безграничного и потому неизобразимого. Центральной фигурой здесь выступает Ксенофан с его знаменитым доводом о быках и лошадях, которые нарисовали бы бычьих и конских богов, и с понятием подобающего Богу, которое через века перейдёт к отцам Церкви. Разбор Платона построен с особой тщательностью: Благо пребывает за пределами существования, изображение всегда отстоит от истины, художник из десятой книги «Государства» оказывается творцом призраков на третьей ступени от природы. Но тот же Платон в «Тимее», «Федре» и «Пире» оправдывает эротическое стремление созерцать божественную красоту, и потому Безансон называет его одновременно отцом иконоборчества и отцом иконопочитателей. Аристотель, напротив, об изобразительном искусстве почти не говорит, а его Перводвигатель для зрения недоступен, однако реабилитация материи и понимание искусства как подражания природе в её творящем процессе дают художнику высокое, хотя и ограниченное достоинство.
Поздняя античность углубляет эту линию. Через Цицерона и Диона Хрисостома, опираясь на знаменитое исследование Панофского об «Idea», Безансон показывает, как платоновская Идея обращается против платоновского же осуждения искусства: Фидий, создавая Зевса Олимпийского, смотрел не на модель, а на внутренний образ красоты. Высшей точки этот процесс достигает у Плотина, который формально опровергает Платона, признавая, что искусства восходят к самим принципам вещей, но одновременно, считая материю абсолютным небытием, создаёт эстетику, лишённую произведений. Плотин оказывается одновременно более ревностным почитателем образа и более последовательным иконоборцем, чем его учитель, а его дух автор узнаёт и в византийском стиле, и в романтической философии искусства, и в абстракции XX века. Завершает главу разбор языческого изображения, которое пережило философскую критику благодаря её элитарности. Статуя императора, по наблюдению автора, оказывается последним уцелевшим языческим образом, причём образом ипостасным, ближе стоящим к своему прототипу, чем ранние изображения Христа, и именно отсюда икона впоследствии унаследует свою юридическую функцию замещения присутствия.
Вторая глава, посвящённая библейскому запрету, безусловно, представляет для евангельского читателя наибольший интерес. Безансон приводит основные тексты: вторую заповедь Декалога (Исх 20:4–6), предписание о жертвеннике из нетёсаных камней, рассказ о золотом тельце, предостережения Второзакония о том, что в день Хорива народ не видел никакого образа. Он проясняет терминологию идолопоклонства, прослеживает историю нарушений запрета от Ваал-Фегора до эпохи Маккавеев и подходит к главному вопросу о смысле заповеди. И здесь автор делает, пожалуй, самое сильное и богословски значимое наблюдение всей книги. Запрет нельзя объяснить ни законами ритуальной чистоты, которые объясняли бы лишь отвержение чужих образов, а не образа собственного Бога, ни философской идеей трансцендентности, поскольку трансцендентный Бог философов вполне допускал иерархию посредствующих изображений. Библейская иконофобия не философская по своему происхождению. Безансон формулирует это так: «Не по причине своей природы Бог не может быть изображен, а по причине тех отношений, которые он намеревается установить с избранным им народом». Причина запрета, иными словами, лежит в Завете, в личных и ревнивых отношениях Бога с Его народом. Израиль знал теофании, которые вполне изобразимы и которыми впоследствии питалась христианская иконография, от купины до видения Илии на Хориве, но он их не воспроизводил. Пустая Святая Святых храма, вера от слышания и «Слушай, Израиль» составляют подлинную форму присутствия Бога, а Тора и сам народ оказываются как бы двумя воплощениями Предвечного.
Сопоставление иудейского и мусульманского аниконизма, следующее за этим, принадлежит к самым изящным страницам книги. Безансон показывает, что и в еврейской истории существовали периоды аккультурации, когда образы появлялись, от росписей синагоги в Дура-Европос до мозаик Бет-Альфы, и периоды изоляции, когда запрет соблюдался сурово; что Маймонидова апофатика и каббалистическая спекуляция развили философскую сторону запрета; что Коран, в сущности, почти молчит об изображениях, а строгость ислама выросла из хадисов и из самого понятия Бога как непроницаемого. Итог сформулирован с почти афористической ясностью: «Короче, ни одно рукотворное изображение не годится ни для Бога евреев, поскольку он слишком близок, ни для Бога мусульман, поскольку он слишком далек». Затем автор переходит к христианскому преобразованию этих данных. Христианство соединяет три плохо согласующихся утверждения: Бога не видел никто никогда (Ин 1:18), человек сотворён по образу Божию (Быт 1:26–27), и видевший Сына видел Отца (Ин 14:9). Через Филона с его учением о Логосе как Божественном образе и о человеке как образе образа, через христологические гимны Послания к Филиппийцам и Колоссянам и через Евр 1:3 Безансон показывает, что Павел совершает решительный разрыв с неоплатонической схемой: Христос не уменьшенная копия Бога, а Его совершенный образ, и вместо платоновского бегства из чувственного мира Новый Завет возвещает искупление творения.
Глава завершается портретами четырёх отцов, выбор которых автор честно признаёт ограниченным. Ириней Лионский, богослов плоти и истории, утверждает против валентинианского гнозиса благость творения и спасение плоти; образ Божий в человеке, по удачному сравнению Безансона, подобен экспонированной, но не проявленной фотоплёнке, которую проявит воплощённое Слово. Из иринеевского и гностического мироощущения автор выводит два типа художников: доверяющих миру, как Мемлинг, Беллини, Сурбаран, Коро, Моне и Матисс, и разрывающих его ткань экспрессионистов, от Альтдорфера и Эль Греко до Фридриха и Малевича. Ориген, у которого Христос есть невидимый образ невидимого Бога лишь по Своему божеству, а Его человечество оказывается почти тенью, открывает линию, где изображение Христа может быть лишь образом образа Образа. Григорий Нисский, с его учением о кожаных ризах и о подлинном видении, состоящем в невидении, представлен у истоков восточного иератизма и даже, в самом смелом ходе этой главы, современного культа внутренней статуи вместо произведения. Блаженный Августин вносит в плотиновскую схему исхода и возвращения личность, свободу и историческое время, а главное, онтологический разрыв между Творцом и тварью. Мир у Августина состоит из образов, причастных идеям в Слове, число становится источником красоты, и Безансон, принимая критику Жильсона, всё же называет августиновскую попытку объяснить творение через причастность счастливой виной, давшей Европе её самую грандиозную поэтику и подлинную метафизику художника.
Третья глава, «Ссора образов», посвящена собственно византийскому иконоборчеству и представляет догматическое ядро книги. Автор описывает символическое искусство катакомб, предостережения Тертуллиана, перенятие христианским искусством имперского языка после Константина, предания о Нерукотворном образе, распространение иконы в VI–VII веках по модели императорского портрета и культа реликвий, а также сопровождавшие её магические практики. Следуя за Шёнборном, Безансон показывает, что ось всего спора составляет Кол 1:15 и что вопрос об иконе был продолжением тринитарных и христологических споров предшествующих веков: от Ария и Афанасия через различение сущности и ипостаси у каппадокийцев, через письмо Евсевия к Констанции, которое автор называет хартией иконоборчества, к Кириллу Александрийскому и Максиму Исповеднику. Особенно ценен разбор аргумента Константина V, ставившего иконопочитателей перед выбором между монофизитством и несторианством; Безансон показывает, что ошибка императора состояла в понимании лица как третьей природы, тогда как изображение очерчивает не природу, а ипостась. Ответы православных богословов разобраны с той же тщательностью: Герман, для которого отвержение иконы есть отвержение Воплощения; Иоанн Дамаскин с различением служения и почитательного поклонения и с богословием материи; Никифор, у которого икона есть искусственный образ с понятийным сходством; Феодор Студит с его кенотическим доводом о Боге, не постыдившемся ограничить Себя плотью. Важно, что автор признаёт правоту иконоборцев в их критике злоупотреблений, указывает на общий платонизм обеих сторон и замечает, что в богословии материи Дамаскина есть нечто настораживающее, поскольку икона здесь рискует стать как бы вторым причастием. Общий корень обеих позиций автор формулирует так: «Корни иконоборчества, христианского или иудейского, в подавляющем ощущении божественной трансцендентности».
Заключительный раздел третьей главы, посвящённый иконе как таковой, содержит наиболее острые оценки книги. Безансон признаёт, что икона стала исполнением платоновской мечты о зримом облике божественного, укоренённым в литургии, и даёт выразительное описание её языка: лик, глаза, сомкнутые уста, обратная перспектива, золото как свет, надпись имени. Но он подвергает резкой критике то, что называет идеологией иконы в русской литературе XX века, от князя Евгения Трубецкого до Леонида Успенского, с её национализмом и пренебрежением к западному искусству. Икона, по его мысли, локальна во времени и пространстве, её канон легко превращается в монотонность, её символические средства сами по себе не гарантируют цели, а после 843 года в ней проступает своеобразный антикосмизм, неспособность изобразить земной мир. Решающее слово, однако, остаётся за самим искусством: «Все богословие иконы рассыпалось бы в прах, если бы некоторые иконы не дали бы нам действительно почувствовать божественное присутствие». Великих икон немного, и сделало их откровениями искусство, а не богословие; богословие же иконы автор уподобляет дому, который и защищает иконописца, и ограничивает его.
Вторая часть книги, «Римский мир образов», отвечает на вопрос, почему латинский Запад от Каролингов до Первой мировой войны избежал иконоборческих мук. Ответ Безансона парадоксален: Запад избежал их потому, что образ никогда не стоял у него в центре богословия. Основополагающим документом здесь оказывается письмо Григория Великого Серену Марсельскому, где живопись названа чтением для неграмотных. В нём нет никакой христологии, только пастырская забота, и именно это, по мысли автора, раздраматизировало вопрос, перевело образ на почву риторики, сохранило античное наследие и даровало художнику свободу изобретательности. Каролингские книги, ответ на искажённый перевод решений Седьмого собора, прокладывают умеренный путь между разрушением и поклонением, добавляют к функции памяти функцию украшения и признают труд художника морально нейтральным, как труд плотника. Бернар Клервоский выступает не иконоборцем, а аскетом и защитником бедных; Дионисий через Сен-Дени задаёт ступенчатый мир света; Бонавентура видит в творении доброго Бога прекрасное до последнего комка грязи и строит эстетику одновременно реалистическую и символическую, в которой высшим образом остаётся конкретный воплощённый Христос. Фома Аквинский определяет искусство как правильный разум в созидании вещей, требующий от мастера хорошего изделия, а не хорошего поведения, и выводит условия красоты, целостность, соразмерность и ясность, из свойств Сына. Автор не скрывает и проблем томизма: его учение о культе образов, приписывающее изображению Христа поклонение latria, без опоры на Седьмой собор, впоследствии потребовало поправок Беллармина.
Пятая глава прослеживает судьбу этой программы в эпоху Ренессанса и барокко. Нищенствующие ордена развивают риторику чувств, канонический тип Распятия уступает место авторским решениям от Джотто до Веласкеса, богословская ценность образа начинает зависеть от художественной, а граница между сакральным и светским стирается. Древние боги, спасённые эвгемеризмом и морализованными толкованиями Овидия, заполняют промежуток между священным и мирским и подчёркивают немагический характер западного изображения. Тридентский декрет 1562 года, напоминающий, что честь образа восходит к первообразу и что в самом изображении нет ничего божественного, автор характеризует как юриспруденцию изображений, лишённую и богословия, и эстетики, однако решительно отвергает распространённое мнение, будто Тридент придавил живопись свинцовой плитой. Глава завершается картиной барочного праздника образа, иезуитской эмблематики и игнатианской композиции места, где изобилие образов становится зримым свидетельством неисчерпаемой благодати и ответом и протестантским, и православным критикам.
Третья часть, «Иконоборчество: современный цикл», начинается главой о новом богословии образа, и здесь баптистскому читателю придётся встретиться с автором в наиболее острой точке. Кальвин представлен у Безансона одновременно как чистый христианин, желающий запереться в Заветах, и как человек модерна, расчищающий пространство по Писанию как по аксиоме. Отвержение Дионисиевой иерархии посредников ради прямой связи души с Богом, утверждение, что Бог есть достаточный свидетель о Себе Самом, характеристика человеческого духа как мастерской идолов, допущение искусства как Божьего дара вне храма при изгнании изображений из храма, всё это изложено точно, но оценено как начало обезбоживания мира, в котором небо и земля превращаются в опустевший театр одинокой личности. Парадоксальным образом изгнанное священное, по мысли автора, начинает просвечивать в голландских натюрмортах, а кальвинизм открывает двери для обожествления художника. Паскаль идёт ещё дальше, не оставляя живописи даже права украшать стены; единственным образом Бога для него остаётся Слово с его ветхозаветными прообразами и сокровенный Бог Авраама, Исаака и Иакова. Кант, которого Безансон, по собственному признанию, читает почти насильственно, как духовного автора, своим учением о бескорыстном суждении вкуса, о гении и о возвышенном подготовил то, что автор называет ночью образов, и не случайно назвал вторую заповедь самым возвышенным местом еврейского Закона.
Гегелю отведено особое место. Со времён византийского спора, считает автор, только он поставил вопрос об образе Бога в центр мысли об искусстве. В принципах Гегель строго ортодоксален: пластический образ Бога возможен лишь благодаря Воплощению. Его триада символического, классического и романтического искусства, его учение о возвышенном как уничтожении выражения, его понимание еврейского монотеизма как негативного стиля возвышенного фактически дают философскую реконструкцию смысла второй заповеди. Но за ортодоксальной оболочкой Безансон обнаруживает гностическое ядро: Христос Гегеля бессилен, крест для него виселица поражения, а Бог становится Богом лишь в Церкви, и отсюда открывается путь к смерти Бога и к знаменитому тезису о том, что искусство для нас уже в прошлом. Кант оказывается иконоборцем принципиальным, Гегель практическим, а их общее наследие проявляется в культе оригинальности, в манифестах и измах, в распаде передачи ремесла, в превращении музея в последнее религиозное место.
Седьмая глава показывает работу этого нового богословия в XIX веке. Сначала автор описывает то, что называет французским исключением: французская живопись, по его мнению, дольше всех сопротивлялась кантовско-гегелевской эстетике гения и возвышенного. Различая риторическое возвышенное Буало, психологическое возвышенное Бёрка и религиозно-мистическое возвышенное немецкой философии, Безансон считает опасным для образа лишь последнее. Делакруа, Бодлер как художественный критик, Фромантен и первое поколение импрессионистов, верные природе и ремеслу, составляют в его глазах продолжение скромной программы Григория Великого. Раздел о религиозном искусстве XIX века предлагает типологию, в которой самым интересным оказывается религиозный смысл светской живописи. Единственный догмат такой живописи, по автору, состоит в том, что творение хорошо, и потому антиклерикалы Моне, Ренуар, Дега, Сезанн оказываются правовернее официальных религиозных живописцев. Напротив, медиевализм назарейцев, требование личной святости от художника и спиритуализм с его отвращением к материи разрушают религиозное искусство изнутри; Сен-Сюльпис, журнал L’Art sacré с его ставкой на гениев без веры, прерафаэлиты с их сублимированным эросом и пейзажная мистика Каспара Давида Фридриха, утрачивающая смысл Воплощения, предстают разными формами этой неудачи. Заключительный раздел главы о символистской религиозности строится вокруг Шопенгауэра, чья философия Воли оказывается гнозисом для художника: мир плох, сексуальность есть символ поражения, спасение достигается познанием и аскезой, а художник становится избранником и посредником. К этому присоединяются примитивизм от Гогена до немецких экспрессионистов и эзотеризм Шюре, Блаватской, Штейнера и Успенского, которые все три основателя абстракции знали и читали. Религиозный подъём конца века, заключает автор, подрывает образ изнутри, потому что его мистицизм не христианский.
Восьмая глава, «Русская революция», завершает книгу и посвящена рождению абстракции. Главная гипотеза Безансона состоит в том, что абстракция родилась из встречи форм, выработанных французской живописью на основе одной эстетики, с духовными запросами нефранцузских художников, носителей совсем иной эстетики, которые поселились в чужом доме, как морские рачки в раковине. Россия, периферия двух центров, Византии и Запада, оказалась местом, где это столкновение совершилось с наибольшей силой. Кандинский в этой картине идёт позитивным путём: его автобиография «Взгляд на прошлое» и трактат «О духовном в искусстве» раскрывают мистический пантеизм, учение о третьем Откровении эпохи Духа, заимствованное у Иоахима Флорского через теософию, и убеждение, что формы и цвета действуют на душу независимо от вещей. Художник у него получает все три титула Христа и становится носителем спасения. В центральном оценочном разделе, полемизируя с Мишелем Анри, Безансон утверждает, что всё, чего Анри требует от абстракции, предметная живопись давала бесчисленное число раз: «Каждый образ, даже самый скромный натюрморт, тыква Сурбарана или корзинка с клубникой Шардена, перекресток в предместьях Моне, лишь бы он был творчеством, по праву причастен к Божественному или, если хотите, к Бытию». Кандинский, по его мысли, хочет изображать не вещи, божественное содержание которых он забыл, а самого Бога, и потому парадоксальным образом оказывается совершенным иконопочитателем по претензии, которому, однако, не на что опереться: ни на очерченный лик Воплощённого Слова, ни на присутствие Бога в вещах.
Малевич идёт противоположным, отрицательным путём. Самоучка из польской католической семьи, он движется к нулю форм, опираясь на «Tertium Organum» Успенского и на атмосферу русского богостроительства. В тексте «Бог не свергнут» Безансон видит смутное, но красноречивое свидетельство эстетического гнозиса, в котором Бог за пределами Бога улавливается как совершенная пустота, а всякое изображение, и предметов, и абсолюта, представляется идолом. Знаменательно, что «Черный квадрат» на выставке 1915 года был повешен в красном углу, на месте иконы, и автор позволяет себе рискованную гипотезу о связи чёрного и белого квадратов с видением Моисея сзади и видением лицом к лицу (Исх 33; 1 Кор 13:12). В послесловии о Мондриане, сыне строгого кальвиниста, мечтавшем стать проповедником, Безансон замечает, что с позиций кальвинизма теософия есть крайнее пелагианство, но высоко ценит его живопись как верную голландской традиции. Заключение книги сводит все линии воедино. Христианство, добавив к библейскому запрету Воплощение, сделало положение образа одновременно возможным и крайне неустойчивым, поскольку вознесённое тело Христа пребывает в непредставимой Троице, и малейший сбой в христологии ведёт либо к исчезновению образа, либо к идолу: «Поэтому, сообразно богословской логике, в христианской системе положение образа неустойчиво, и история представляет собой постоянную смену славы и уничтожения». Образ процветал на латинском Западе при трёх условиях: вещи не божественны, но и не лишены божественного; образ не тождествен прототипу, но и не чужд ему; художник остаётся ремесленником, а не жрецом. Когда эти условия разрушены, художник предлагает себя как предмет культа, а музей превращается в храм. Книга заканчивается осторожной надеждой на то, что мера, число и вес, которыми, по Книге Премудрости, Бог всё расположил, ещё могут вернуться в искусство.
Кому адресован этот труд и какую пользу он может принести? Прежде всего это книга для тех, кто изучает историю христианской мысли и хочет увидеть, как вопрос об образе связан с центральными догматическими спорами древней Церкви. Студенты богословия найдут здесь редкое по ясности изложение того, как тринитарная и христологическая проблематика от Ария до Максима Исповедника перетекала в иконоборческий спор, и смогут понять, почему для православной традиции отвержение иконы равносильно отвержению Воплощения. Пасторам и преподавателям евангельских церквей, которым постоянно приходится объяснять своё понимание второй заповеди в окружении православной культуры, книга даёт серьёзный материал для честного разговора: она показывает аргументы обеих сторон во всей их силе, признаёт правоту иконоборцев в критике злоупотреблений и магии и одновременно не позволяет упрощать позицию иконопочитателей. Особенно ценным для евангельского читателя окажется разбор библейского запрета как заветного, личного, а не философского, а также глубокое понимание того, что вера от слышания и пустая Святая Святых были не бедностью, а особой формой присутствия Бога. Люди, интересующиеся искусством и культурой, в том числе миряне, ищущие интеллектуальных ответов на вопрос о духовном смысле современного искусства, получат здесь ключ к пониманию того, почему абстракция XX века была не только формальным экспериментом, но и религиозным проектом, и почему музей и культ гения столь часто занимают в секулярной культуре место церкви и святого. Читателю потребуется известная подготовка, а русский перевод местами тяжеловесен и, употребляя слово «иконопоклонство», стирает различие Седьмого собора между почитанием и служением.
Среди достоинств книги на первое место следует поставить саму широту замысла, соединённую с умением удерживать единую нить. Безансону удалось показать, что вопрос об изображении божественного не является частной темой истории искусства, а пронизывает всю европейскую мысль от досократиков до авангарда, и что за художественными решениями стоят решения богословские, даже когда сами художники о них не подозревают. Глубоко продумана реконструкция византийского спора: связь иконы с христологией, разбор силлогизма Константина V, тонкое различение позиций Дамаскина, Никифора и Феодора Студита относятся к лучшим страницам о предмете, доступным русскому читателю. Убедителен тезис об общем платонизме иконоборцев и иконопочитателей, а сопоставление иудаизма и ислама через формулу о Боге слишком близком и слишком далёком становится подлинной интеллектуальной находкой. Не менее важно различение богословской гарантии и художественной удачи: автор показывает, что никакой догмат не заменяет искусства и что ни православный канон, ни тридентский декрет, ни программы христианского стиля в XIX и XX веках не способны сами по себе создать великое религиозное произведение. Плодотворен и критерий, который он предлагает для оценки искусства: благожелательность к творению и верность Воплощению, а не принадлежность к определённому церковному стилю. Наконец, заслуживает высокой оценки серьёзное отношение к эзотерическим источникам абстракции, которые историки искусства обычно лишь упоминают, и защита предметного искусства с позиций учения о творении, особенно ценная в эпоху, когда абстракция давно стала академической нормой.
Вместе с тем книга вызывает и серьёзные возражения. Широта замысла оборачивается неравномерностью исполнения. Если античность, патристика и византийский спор изложены с подлинной глубиной, то средневековый Запад представлен скорее рядом блестящих эскизов, а огромные пласты материала, прежде всего лютеранская Реформация с её особым, гораздо более умеренным отношением к образам, почти полностью выпадают из поля зрения; Лютер упомянут лишь мимоходом, хотя его спор с Карлштадтом мог бы существенно усложнить нарисованную картину. Последние главы, посвящённые XIX и XX векам, местами превращаются в длинные каталоги картин и экфрасисы, в которых теряется богословская нить, а заявленный отказ от вкусовых суждений многократно нарушается, вплоть до бездоказательного утверждения, что Малевич безусловно крупнее Кандинского, или до язвительных отзывов о русском искусстве как провинции двух центров.
Второе и, для нашего клуба, наиболее существенное возражение касается конфессиональной перспективы автора. Безансон пишет изнутри католической традиции, и мерой равновесия у него неизменно выступает латинский Запад с его риторическим статусом образа, свободой художника и союзом с античностью. Православное богословие иконы показано преимущественно в его националистических и идеологических искажениях, а русская религиозная философия, прямо касающаяся темы книги, перечислена, но не использована. Ещё уязвимее изображение Реформации. Кальвин изложен в целом добросовестно, но оценён как родоначальник обезбоженного мира, хотя сам Кальвин в «Наставлении» многократно называет мир театром Божьей славы, и тезис о мире как опустевшем нейтральном театре прямо противоречит этой его излюбленной метафоре. Реформатское понимание Вечери Господней сведено к неверию в присутствие, а собственно реформатская экзегеза второй заповеди, видящая в запрете изображать Бога послушание Слову, которым Бог Сам Себя открывает, а не элитарное презрение к простецам, по существу не разобрана. Для евангельского читателя здесь важно сохранить взвешенность. Вторая заповедь (Исх 20:4) для нас не философская апофатика и не аристократическое презрение к народной вере, а слово Бога Завета, Который пожелал быть узнаваемым через Своё Слово и через Сына, единственный совершенный образ Бога невидимого (Кол 1:15). Довод от Воплощения, на котором держится богословие иконы Седьмого собора, требует от нас серьёзного ответа, и Безансон помогает почувствовать его силу; но евангельская традиция видит в том, что Слово стало плотью, не основание для изготовления культовых изображений, а основание для провозглашения, для таинств, установленных Самим Христом, и для обновления образа Божия в людях, преображаемых в тот же образ (2 Кор 3:18). При этом сама книга, вопреки своей общей оценке Реформации, даёт и аргументы в пользу реформатской позиции: автор признаёт, что классическое иконоборчество, а у Кальвина особенно, допускало изображение вещей как хвалу Творцу, и что подлинные корни абстракции лежат не в Женеве, а в эзотерике и гнозисе. Протестантская эстетика как самостоятельная положительная традиция, голландская живопись, связь которой с реформатским благочестием автор лишь угадывает, кальвинистская любовь к творению, остаются у него нераскрытыми.
Третье возражение касается самого центрального тезиса, сближения абстракционизма с иконоборчеством. Понятие иконоборчества растянуто у Безансона настолько, что охватывает и Ксенофана, и Григория Нисского, и Кальвина, и Канта, и Кандинского, и Малевича, и Мондриана. Автор сам признаёт, что связь Кандинского с классическим иконоборчеством отдалённая, что Кандинский по претензии скорее иконопочитатель, а Мондриан причастен иконоборчеству лишь в одной точке. Возникает вопрос, не теряет ли категория своей аналитической силы, когда ею описываются столь противоположные явления: послушание библейской заповеди, апофатическое богословие отцов, философия возвышенного и теософская мистика. Византийские и реформатские иконоборцы стремились защитить святость Бога от смешения с тварью, тогда как абстракционисты, напротив, притязали изобразить божественное непосредственно, минуя тварь. Поставить их в один ряд значит рисковать тем, что честная богословская позиция окажется в одном лагере с эзотерическим гнозисом. То же относится к ярлыку гностицизма, который у автора распространяется на Шопенгауэра, марксизм, фрейдизм, Баухаус и авангард и утрачивает отчётливость. Сомнительно и прочтение Оригена и особенно Григория Нисского как предтеч иконоборчества и даже дадаизма: Григорий остаётся одной из опор православной мысли, а его апофатика уживалась с почитанием мучеников и мощей, и автор, ссылаясь на альтернативные прочтения Даниэлу и Бальтазара, в спор с ними не вступает. Наконец, критерий благожелательности к творению столь широк, что из него выпадают грехопадение и искупление, а утверждение, будто нет христианского искусства, а есть лишь общее искусство, противоречит собственному признанию автора, что Воплощение изменило само изображение человеческого тела и лица.
При всех оговорках «Запретный образ» остаётся одним из самых значительных и умных опытов осмысления того, что значит изображать Бога, доступных по-русски. Его главная ценность для нашего клуба не в том, что он даёт готовые ответы, а в том, что он заставляет нас осознать, какой глубины вопрос мы затрагиваем, когда читаем вторую заповедь, когда входим в православный храм или в зал современного искусства. Безансон показывает, что спор об образе всегда был спором о Боге, о творении и о Воплощении, и что отказ от образа может быть и послушанием, и гордыней, а его утверждение и верностью, и идолопоклонством. Евангельский читатель, не соглашаясь с католической мерой автора и с его оценкой Реформации, найдёт в книге и подтверждение собственного убеждения, что запрет второй заповеди коренится в Завете и что Бог избрал явить Себя прежде всего через Слово, и серьёзный вызов: продумать, как Воплощение Сына, единственного совершенного образа Бога невидимого, определяет наше отношение к искусству, к творению и к той красоте, в которой творение возвещает славу Творца.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!