Страница книги на сайте: https://esxatos.com/bezobrazov-ocherki-vizantiyskoy-kultury
Небольшая книга Павла Владимировича Безобразова «Очерки византийской культуры», вышедшая посмертно в 1919 году и переизданная издательством «Юрайт» в 2020 году в серии «Антология мысли», принадлежит к тому редкому жанру, в котором большой специалист, проведший всю жизнь среди рукописей и источников, решается заговорить с широкой публикой простым и живым языком. Русская византинистика конца XIX и начала XX века переживала тогда свой золотой век. Василий Григорьевич Васильевский заложил в Петербурге традицию строгого источниковедческого исследования, при котором Византия перестала быть для русского читателя либо предметом благочестивого умиления, либо, напротив, синонимом косности и упадка, а превратилась в поле кропотливого изучения законодательства, аграрных отношений, дипломатии и литературных памятников. Федор Иванович Успенский, автор многотомной «Истории Византийской империи» и руководитель Русского археологического института в Константинополе, расширил эту традицию до масштабов целой школы. Безобразов был учеником Васильевского и одним из самых самобытных представителей этого поколения: его диссертация была посвящена Михаилу Пселлу, он издавал неизвестные византийские документы, сотрудничал в «Византийском временнике», а наряду с учеными трудами писал историческую прозу, публицистику и переводил. Сергей Александрович Жебелев, чья краткая заметка, датированная 11 августа 1919 года, открывает книгу, называет «Очерки» лебединой песней автора и говорит о его «трудовой, мятежной, полной превратностей жизни», более тридцати лет которой была отдана Византии. Безобразов скончался в октябре 1918 года, так и не увидев свою книгу напечатанной.
Обстоятельства, в которых создавались «Очерки», многое объясняют в их тоне. В главе о сановниках автор открывает рассуждение цитатой из письма Льва Толстого Николаю II, опубликованного, как указано в сноске, в журнале «Былое» в июле 1917 года, а в главе о Церкви замечает, что на толкования канониста Вальсамона «еще очень недавно ссылался наш святейший синод». Перед нами, следовательно, текст, написанный в самый разгар крушения русского самодержавия и синодальной системы, когда вопрос о том, чем обернулось для России византийское наследие, перестал быть академическим. Безобразов не делает прямых параллелей, но вся его книга представляет собой своего рода диагноз: он ищет в византийской истории не красоту литургии и не глубину святоотеческого богословия, а механизм власти, ее отношение к личности, к обществу, к Церкви, к труду и к праву. Главный вызов, который он принимает, состоит в том, чтобы разрушить идеализированный образ Византии как гармоничного христианского царства, где император и патриарх в согласии пасут единый народ Божий. Метод его аргументации последовательно эмпирический, и сам он формулирует его с предельной ясностью: «Для надлежащей оценки византийской культуры надо исходить не из теории, применение которой представляется сомнительным, а из тех фактов, которыми полна византийская история». Этот принцип определяет композицию всех девяти очерков, каждый из которых строится как череда тщательно подобранных эпизодов, извлеченных из хронистов, законодательных памятников, писем, житий и судебных протоколов, причем выводы рождаются из сопоставления заявленного идеала с реальной практикой.
Уже первый очерк, посвященный царям, задает это напряжение. Византия, по мысли автора, была в средневековой Европе самой неограниченной монархией и одновременно, по странному противоречию, самой демократической. Законодательные сборники рисуют царя человеколюбивейшим и справедливейшим благодетелем подданных, но в действительной жизни господствовали произвол и верховное усмотрение, а подданные превращались из граждан в «рабов его царственности». Безобразов проводит читателя через галерею правителей, от солдата Фоки, растерзанного толпой и сожженного на площади Тавра, до Андроника Комнина, указ которого о массовом истреблении заключенных начинался словами о том, что он издается «по внушению Божию», и который сам погиб от чудовищного самосуда константинопольской черни. За Андроником следует Исаак Ангел, суеверный и расточительный, ослепленный собственным братом. Вывод автора жесток: «В этом и заключается ужас византийского самодержавия: за бессмысленными казнями следовал свирепый самосуд толпы». Общество не находило средств поставить императорскую власть в определенные рамки, и единственным противовесом тирании оказывался бунт. Светлое исключение Иоанна Комнина, прозванного Добрым, который за все царствование никого не лишил жизни, лишь подчеркивает общее правило, а пример Михаила Палеолога, ослепившего малолетнего Иоанна Ласкаря, показывает, что так поступали и монархи, считавшиеся умеренными.
Особенно важно для богословски настроенного читателя то, что уже в этом очерке Безобразов связывает деспотизм с церковной жизнью. Византия, пишет он, не знала политического либерализма, но ей не были чужды богословские свободные течения, которые господствующая Церковь называла ересью. Церковь не довольствовалась анафемой и прибегала к светскому мечу: Алексей Комнин сжег на костре вождя богомилов монаха Василия, Мануил Комнин ослепил обвиненных в чародействе Сифа Склира и Михаила Сикидита. Далее автор объясняет внутреннюю логику византийской «демократии»: отсутствие родовой знати, теоретическая выборность монархии, отсутствие закона о престолонаследии, фикция соправительства, при которой узурпатор отличался от законного монарха лишь удачей. Отсюда болезнь, которую Безобразов метко называет порфироманией, и отсюда же карьера Василия Македонянина, конюха, достигшего престола через убийство Варды и Михаила III. Очерк завершается рассказом о расточительности царей, от Михаила Пьяницы до Константина Мономаха, и мыслью о том, что великим несчастьем империи были не отдельные жестокие личности, а безответственное положение монарха, испорченного низкопоклонством окружения.
Второй очерк, о царицах, открывается рассуждением о женском вопросе в Византии. Женщину, по словам автора, считали порождением диавола и виновницей грехопадения, ее свидетельские показания допускались лишь в исключительных случаях, а горожанку среднего сословия запирали в гинекее; между тем крестьянка трудилась наравне с мужем, а в высших сферах женщины получали образование и становились центром придворных интриг. Затем следуют судьбы нескольких императриц, и выбор их не случаен. Ирина и Феодора, восстановительницы иконопочитания, признанные Церковью святыми, показаны в той же беспощадной оптике, что и цари. Ирина ослепила собственного сына Константина в той самой Порфировой комнате, где он родился, и автор с горькой иронией замечает, что «благочестивая» царица восторжествовала путями далеко не благочестивыми. Феодора, с именем которой связано Торжество Православия, предприняла карательную экспедицию против павликиан, в ходе которой, по свидетельству летописца, было перебито сто тысяч человек. Далее читатель узнает о трагедии Евдокии Макремволитиссы и Романа Диогена, преданного при Манцикерте и ослепленного вопреки клятве трех митрополитов, о Феофано, дочери трактирщика, участвовавшей в убийстве своего мужа-аскета Никифора Фоки, и, наконец, о Зое, чья жизнь превратилась в цепь браков, отравлений и интриг. Безобразов не упускает церковной стороны этих историй: патриарх Полиевкт мужественно требует от Цимисхия покаяния, но патриарх Алексей за денежное вознаграждение венчает Зою с Михаилом IV в Великую пятницу, раньше, чем успели похоронить ее убитого мужа. Показательно и то, как автор описывает предсмертное благочестие Цимисхия и Зои, раздававших милостыню в надежде, что золото, розданное неимущим, загладит их грехи.
Третий очерк, о Церкви, при сравнительно небольшом объеме составляет богословский центр книги. Церковь, пишет Безобразов, была больным местом империи, и притом вдвойне: она не искала самостоятельности и, напротив, требовала поддержки государственной власти против еретиков, а когда отдельные патриархи пытались отстаивать свои права, их беспощадно смещали. Автор возводит такое положение к римскому наследию: религия понималась как государственное учреждение, а император как верховный жрец, и эдикт Феодосия 380 года лишь перенес эти языческие принципы в христианскую эпоху. Безобразов различает две теории отношений между властями. Первая выражена в знаменитом предисловии к новелле Юстиниана о священстве и царстве как величайших дарах Божиих, происходящих из одного источника, и позднее получила в науке название симфонии. Вторая, открыто цезарепапистская, представлена канонистами Вальсамоном, Димитрием Хоматианом и Симеоном Солунским. Автор подробно разбирает толкование Вальсамона на правило Трулльского собора о вхождении мирян в алтарь, где канонист признает за императором права архиерея, и приводит формулу Хоматиана о том, что царь «равноценен с Богом» и за исключением священнодействий совмещает все преимущества епископа. Ключевой тезис главы направлен против тех русских церковных писателей, которые видели в симфонии господствующую догму византийского права: «Тот взгляд на отношения государства и церкви, который современные ученые окрестили теорией симфонии, был взглядом совершенно отвлеченным, беспочвенным, оторванным от жизни». Более того, вслед за одним из духовных писателей Безобразов утверждает, что сама юстиниановская симфония содержала скрытый цезарепапизм, поскольку предполагала соподчинение целей Церкви и государства с первенством последних и превращала церковный канон в часть светского законодательства, которое император был вправе толковать.
Доказательства этого тезиса Безобразов черпает из истории, и они впечатляют. Констанций на Миланском соборе 355 года отвечает епископам, защищавшим Афанасия: моя воля есть канон. Лев III пишет папе: я царь и иерей. Ираклий ради политического примирения с монофиситами Египта провозглашает учение об одной воле во Христе, положив начало монофелитству, а его преемник просто запрещает спорить о волях. Избрание патриарха, теоретически совершаемое духовенством и народом, на деле оказывается фикцией, и автор подчеркивает, что в официальной формуле интронизации царственность «назначает» патриарха. Игнатий и Фотий попеременно низлагаются и восстанавливаются по воле сменяющихся императоров, причем Фотий за шесть дней проходит путь от мирянина до епископа вопреки новелле самого Юстиниана; патриарх, не признавший четвертого брака Льва VI, отправляется в ссылку; Михаила Кируллария вывозят на остров, а философ Пселл готовит против него обвинительную речь, обвиняя в ереси, убийстве и гробокопательстве. Глава завершается описанием придворного церемониала, в котором митрополиты и епископы падают ниц и целуют колени и руки царя, и итоговой формулой: «Высшие иерархи падали ниц перед императором и в буквальном и в переносном смысле».
Четвертый очерк, о сановниках, переносит читателя из тронного зала в канцелярии. Если правит не царь, а его приближенные, то от их нравственного облика зависит судьба народа, и Безобразов показывает этот облик без снисхождения. Трибониан торгует правосудием, Иоанн Каппадокийский выколачивает подати пытками и поставляет армии гнилой хлеб; Иоанн Пуцин при Мануиле Комнине продает на рынке присланных ему в виде взяток рыб; Коматир славится обжорством и непристойными плясками и губит соперника Стиппиота, подбросив ему подложное письмо; Федор Кастамонит, который, по замечанию автора, будто вдохновил гоголевского городничего, обирает торговцев даже фруктами и овощами; начальник тюрьмы Иоанн Лагос присваивает милостыню, приносимую заключенным, и по ночам выпускает воров, деля с ними добычу. Новелла Юстиниана о бесплатной раздаче должностей, разобранная в свете суждения Успенского, обнажает трагизм проповеди неподкупности в государстве, где в самом дворце должности продавались за деньги. Центральное место главы занимает развернутая биография Михаила Пселла, которой автор, исследователь Пселла по преимуществу, посвятил лучшие страницы книги. Мы видим сына бедного константинопольца, чья честолюбивая мать настояла на его образовании, молодого асикрита, жалующегося, что никто не скажет, будто огонь геенны ужаснее его службы, ловкого панегириста, называющего Мономаха своим царем и Богом и сравнивающего его исцеляющее слово со словом Христа, монаха, который не выдержал на Олимпе и нескольких месяцев, и царедворца, служившего при девяти императорах. Итог подведен с убийственной точностью: монах Михаил, отказавшийся от всего земного, дорожил более всего благами земными, «и своей жизнью он доказал, что сановнику выгодно не иметь своего мнения и плыть по течению».
Пятый и шестой очерки, о помещиках и ремесленниках, наиболее близки к собственно социально-экономической проблематике школы Васильевского. Безобразов объясняет, что крупные землевладельцы, которых в Византии именовали людьми сильными, не составляли родовой аристократии, а были в основном сановниками, и что их сила внушала тревогу центральной власти, как показывает история Василия II и Евстафия Малеина. Страшная зима 927 года и последовавший голод позволили помещикам скупать крестьянские наделы за бесценок и превращать свободных общинников в крепостных. Две конкретные картины оживляют этот очерк: опись имения Варис близ Милета, подаренного Михаилом Дукой Андронику Дуке, с барским домом, баней, хозяйственными постройками и церковью, где хранились Евангелие, Октоих, Апостол и Триодь, и завещание Евстафия Воилы 1059 года. Воила предстает человеком незаурядным: он поднял целину в Антиохийской провинции, построил храм Богородицы, собрал библиотеку более чем из пятидесяти книг, среди которых были Писание, творения отцов, жития, исторические сочинения и даже роман Ахилла Татия, отпускал рабов на свободу, наделял их землей и делал из некоторых священнослужителей. В очерке о ремесленниках автор, опираясь на Книгу эпарха, описывает систему полицейской регламентации, при которой ремесленник был прикован к одному занятию, место, цена и даже способ продажи товара предписывались властью, а за малейшее нарушение полагались плети и конфискация. Безобразов замечает, что в Западной Европе за подобные проступки чаще налагали денежный штраф или штраф воском в пользу церкви, и делает вывод о режиме, убивавшем в трудовом люде всякую свободу и личное достоинство, вследствие чего промышленность постепенно перекочевала на Запад.
Седьмой очерк, о литературе, самый обширный в книге, и в нем особенно отчетливо проявляются как вкус автора, так и пределы его оптики. Безобразов начинает с романов, подробно пересказывая «Историю Исмины и Исминия» Евмафия и «Дросиллу и Харикла» Никиты Евгениана, и с помощью Кирпичникова и Александра Веселовского доказывает, что византийский роман подражателен, лишен быта, населен язычниками и не внес ничего нового в понимание жизни. Подлинной беллетристикой Византии, по его убеждению, были жития святых. Здесь автор идет очень далеко: многие мученики, по его словам, никогда не существовали и представляли такие же мифические фигуры, как Геркулес. Он показывает, как в житии Галактиона и Епистимии продолжают жить персонажи романа Ахилла Татия Клитофон и Левкиппа, и прослеживает, как сюжет языческого любовного романа перерождается в повесть о борьбе аскетизма с плотской любовью. Перед читателем проходят сказания о Нирее и Ахиллесе, отговаривающих Домитиллу от брака мрачными картинами супружеской жизни и беременности, о Тимофее и Мавре, о Киприане и Юстине, о Пелагии и Диоклетиане, о Марии Египетской, о покаявшихся блудницах. Безобразов отмечает презрение к телу, доходившее до прославления неопрятности, и чрезмерное, на его взгляд, восхваление девства в ущерб браку. Лишь жития юродивых Симеона Эмесского и Андрея Константинопольского вызывают его живой интерес: «Среди византийской мертвечины они выделяются живыми чертами, выхваченными прямо из жизни». Впрочем, и юродство он объясняет не богословски, а историко-литературно, как дальнейшее развитие и вырождение древнего мима, бродячего актера, разыгрывавшего непристойные сценки.
Восьмой очерк, о зрелищах и увеселениях, логически продолжает эту тему. Ипподром с его партиями зеленых и голубых, некогда имевшими политическое значение, а затем превратившимися в своего рода клубы, описан через сложный церемониал, в котором светское и сакральное сплавлены воедино: знаменщик трижды крестит столб, прежде чем поднять флаг, партии поют Трисвятое, народ встречает царя возгласом «свят, свят, свят», а болельщики взывают к Богородице, прося победы для своего возницы. Безобразов описывает акробатов, пышные приемы иностранных государей, триумфы Цимисхия, Мануила Комнина, шедшего пешком перед колесницей с иконой Богородицы, и Михаила Палеолога. Особое внимание он уделяет мимам, которых Церковь преследовала за языческий характер и цинизм представлений, и языческим праздникам брумалий и календ, осужденным Трулльским собором, но продолжавшим праздноваться во дворце самых ревностных православных императоров, как свидетельствует Церемониал Константина Багрянородного. Народ, замечает автор, не изменил своего характера оттого, что одна религия сменила другую, и, как лаконично замечает Безобразов, «Но жизнь брала свое». Отсюда переход к пьянству, ставшему пословичным, к трактирным эпизодам из житий юродивых и к полицейским мерам, ограничивавшим ночную торговлю вином.
Девятый очерк, о судебных делах, построен на немногих сохранившихся подробных протоколах, и здесь Безобразов вновь выступает как исследователь первоисточников. Дело о расторжении обручения приемной дочери Пселла с Елпидием Кенхри показывает, как часть приданого была заменена чином протоспафария и как эта откровенная продажа чина была внесена в судебный протокол, ничуть не смутив правосудие. Дело Имерия, соблазнившего дочь протоспафария Тихиота, демонстрирует, как знаменитый юрист Евстафий искусно переквалифицировал преступление, чтобы исполнить волю императора. Затем автор переходит к роли присяги, к межеванию земли с крестом и Евангелием в руках и, наконец, к документу, который он сам списал с флорентийской рукописи и называет неизданным: протоколу тяжбы воеводы Льва Мандала с Каллийским монастырем о мельнице, решенной «судом» Влахернской иконы Богородицы, завеса которой должна была подняться или остаться неподвижной. Пселл по поручению императора признает чудо равносильным третейскому суду и выносит приговор в пользу воеводы. Книга заканчивается рассказами о Зое, гадавшей о будущем по цвету лика на иконе Христа, и о монахе Николае, которому икона ответила на приветствие. Заключения нет, и, быть может, это не случайно: последний образ книги, где правосудие, благочестие и гадание сливаются в одно, говорит сам за себя.
Кому адресован этот труд и какую пользу он способен принести? Прежде всего студентам церковной истории и семинаристам, для которых Византия нередко остается набором дат вселенских соборов и имен святых отцов. Безобразов дает им то, чего обычно не хватает учебным курсам: ощущение плоти и крови эпохи, понимание того, в каком социальном, политическом и нравственном климате принимались вероучительные решения, писались каноны и жития. Очерк о Церкви может служить превосходным материалом для семинарского обсуждения темы церковно-государственных отношений, а разбор Вальсамона, Хоматиана и Симеона Солунского вводит студента в круг первоисточников, о которых он иначе мог бы узнать лишь понаслышке. Преподавателям книга полезна как сокровищница ярких и точно атрибутированных эпизодов, которые оживят любую лекцию. Пастырям она предлагает трезвый и поучительный материал о соблазнах власти, о соединении внешнего благочестия с жестокостью, о лести и приспособленчестве, о подмене веры обрядом и магией; образ Пселла, служившего девяти императорам и называвшего каждого Богом, говорит о человеческом сердце больше, чем многие трактаты. Наконец, читателям, ищущим корни восточного христианства, особенно в славянском мире, где понятие симфонии властей до сих пор служит предметом горячих споров, «Очерки» дают возможность взглянуть на эту идею не через призму позднейшей апологетики, а глазами историка, знавшего источники из первых рук. Книга написана просто, без научного аппарата, и доступна неподготовленному читателю, хотя наибольшую пользу она принесет тому, кто уже имеет общее представление о византийской истории и способен поместить рассказанные эпизоды в более широкий контекст.
Сильные стороны книги очевидны. Прежде всего это безупречное знание источников: почти каждое утверждение подкреплено ссылкой на хрониста, закон, письмо или документ, и многие из приводимых текстов, как дело Елпидия или протокол о Влахернском чуде, автор впервые ввел в научный оборот сам. Во-вторых, это редкое литературное мастерство. Безобразов, будучи и беллетристом, умеет рассказать о заговоре Феофано или о похождениях Пселла так, что повествование захватывает, не теряя при этом точности. В-третьих, это ценная интеллектуальная честность в отношении к собственному предмету. Автор не позволяет читателю спрятаться за удобными теориями и благочестивыми формулами, он постоянно сопоставляет провозглашенный идеал с практикой, и это сопоставление, проведенное с методологической последовательностью, оказывается плодотворным. Его анализ симфонии как отвлеченной конструкции, за которой скрывалось реальное подчинение Церкви государству, во многом предвосхитил позднейшие дискуссии, а наблюдение о своеобразной «демократичности» византийской монархии, где власть легитимировалась поддержкой войска и столичного населения, перекликается с выводами современных историков, склонных видеть в Византии наследницу римской республиканской традиции. Наконец, книга обладает и подлинной нравственной силой. Она написана человеком, который болезненно переживал торжество произвола над личностью и правом, и эта боль, нигде не переходящая в риторику, придает очеркам особую убедительность.
Однако именно эти достоинства оборачиваются и главными слабостями книги, о чем первым сказал уже Жебелев. Безобразов подмечал скорее минусы, чем плюсы византийской культуры, и был склонен их подчеркивать, обходя молчанием положительные стороны. Издательство в 1919 году обещало посвятить им особый очерк; переиздание 2020 года воспроизводит это обещание без каких-либо пояснений, и в этом обнаруживается слабость самого переиздания. Оно не снабжено ни вступительной статьей, ни комментариями, ни указателями; читателю не объясняют, кто такие Жебелев, Кирпичников и Веселовский, на какие источники опирается автор, какие из его оценок давно пересмотрены наукой, и даже денежные пересчеты в золотые рубли, обращавшиеся до войны, оставлены без пояснения. Для книги, адресованной, по аннотации, широкому кругу читателей, такая скупость издательского аппарата досадна. Без комментария остаются и фактические неточности: так, правила Трулльского собора, запрещающие брумалии и календы, датированы у автора 706 годом, тогда как собор состоялся в 691–692 годах; суждение византийского историка, по-видимому Никиты Хониата, о большинстве византийских царей приводится в книге дважды, в первом и третьем очерках, что выдает незавершенность авторской редакции.
Более существенна устарелость историографической оптики. Безобразов пишет в рамках того позитивистского и в значительной мере либерального взгляда начала XX века, который мерил Византию меркой правового государства, свободы личности и экономического прогресса. Такой подход позволил ему увидеть многое, но многое и закрыл. Современная наука, от Георгия Острогорского до Жильбера Дагрона, показала, что понятие «цезарепапизм» плохо описывает византийскую реальность: история Византии знает не только покорных иерархов, но и Максима Исповедника, отказавшегося принять монофелитство ценой изувечения, и Феодора Студита, и патриархов, отлучавших императоров. Безобразов упоминает Полиевкта и Кируллария, но толкует их сопротивление скорее как исключение или как проявление личного властолюбия, тогда как в церковном сознании Византии существовала устойчивая традиция, утверждавшая независимость веры от царской воли. Чрезвычайно уязвим и его подход к агиографии. Безобразов писал в эпоху, когда критическая агиография, связанная с именем Ипполита Делеэ и болландистов, действительно открыла литературную природу многих житий, и его наблюдения о бродячих сюжетах и анахронизмах во многом справедливы. Но утверждение о том, что целый ряд мучеников не более историчен, чем Геркулес, высказано без разбора конкретных случаев и смешивает разные жанры, разные эпохи и разные степени достоверности, а житие оценивается исключительно как неудавшийся роман, без внимания к его назидательной, литургической и богословской функции.
С богословской точки зрения главный пробел книги состоит в том, что она почти совсем не касается того, ради чего Византия и остается значимой для христианского мира. В «Очерках византийской культуры» нет ни слова о Святой Софии как образе богословия в камне, о литургической поэзии Романа Сладкопевца и Иоанна Дамаскина, о богословии иконы, ставшем предметом векового спора, о трудах Фотия как ученого и о миссии Кирилла и Мефодия, через которую славяне получили Писание на родном языке, об исихастских спорах и о Григории Паламе. Литература для автора исчерпывается романом и житием, Церковь исчерпывается отношениями иерархии с троном, а религиозность народа сводится к суеверию и магии. Получается картина, верная в деталях, но неполная в целом. Это тем более заметно, что в отдельных эпизодах, вроде завещания Евстафия Воилы с его библиотекой, школой и отпущенными на волю рабами, сам автор приоткрывает иную Византию, в которой вера порождала просвещение и милосердие, однако не развивает эту линию и не делает из нее выводов.
Для евангельского читателя книга ставит особые вопросы, и ответить на них стоит в свете Писания, а не только в свете историографии. Безобразов убедительно показывает, к чему приводит смешение Царства Божия с земным государством. Господь отделил подобающее кесарю от подобающего Богу (Мф. 22:21), и апостолы, признавая установленную Богом власть (Рим. 13:1–7), исповедали, что повиноваться должно больше Богу, нежели человекам (Деян. 5:29). Византийская модель, в которой император, по словам Вальсамона, имеет права архиерея и сам определяет вероучение, а Церковь карает инакомыслящих светским мечом, вступает в прямое противоречие с учением Христа о Царстве, которое не от мира сего (Ин. 18:36), и с апостольским словом о том, что оружия нашего воинствования не плотские (2 Кор. 10:4). Казни богомилов и истребление павликиан нельзя оправдать никакой заботой о чистоте веры. Вместе с тем евангельский читатель должен проявить и осторожность. Павликиане и богомилы были дуалистическими движениями, отвергавшими значительную часть библейского откровения, и попытки некоторых популярных протестантских историй церкви видеть в них прямых предшественников евангельских христиан не выдерживают проверки источниками; осуждение насилия над еретиками не означает одобрения их учения.
Столь же поучителен материал книги о монашестве и народной религиозности. Речи Нирея и Ахиллеса, изображающих брак как рабство и несчастье, и прославление неопрятности как добродетели плохо согласуются с апостольским свидетельством о том, что брак у всех да будет честен (Евр. 13:4), и с предостережением против тех, кто запрещает вступать в брак, ибо всякое творение Божие хорошо (1 Тим. 4:1–5), а также против самовольного служения и изнурения тела, которое лишь имеет вид мудрости (Кол. 2:23). Безобразов, однако, видит в аскетизме только болезненное отвращение к плоти и не замечает в нем того подлинного стремления к святости, следования за Христом и отречения от мира, которое евангельский христианин может уважать, даже не разделяя монашеского пути. Рассказы о Зое, гадающей по лику иконы, о тяжбе, решенной движением завесы, о надежде загладить грехи раздачей золота, наглядно показывают, как легко христианская вера вырождается в магию и попытку заслужить спасение делами, вопреки ясному учению о благодати, которой мы спасены через веру, а не от дел (Еф. 2:8–9), и о запрете вопрошать знамения и гадания (Втор. 18:10–12). Но и здесь евангельскому читателю стоит избегать самодовольства: суеверие и смешение веры с политикой не являются исключительной принадлежностью Византии, и честный взгляд на собственную историю обнаружит те же искушения в иных формах. Нельзя забывать и того, что именно Византия сохранила и передала нам текст Нового Завета, никео-константинопольский Символ и халкидонское исповедание о Христе, которые евангельские христиане исповедуют наравне с православными.
Подводя итог, можно сказать, что «Очерки византийской культуры» Безобразова представляют собой книгу одновременно блестящую и одностороннюю, документально точную и тенденциозную в выборе материала, глубоко честную и неполную. Это не учебник византийской истории и тем более не введение в византийское богословие; это, скорее, собрание историко-нравственных эссе о власти и человеке, написанное крупным ученым в эпоху, когда русскому обществу пришлось заново продумывать свое византийское наследие. Читать ее следует как свидетельство русской византинистики на излете ее классического периода и как сильное противоядие от идеализации «христианского царства», но непременно в сочетании с трудами, раскрывающими духовную и богословскую сторону Византии. Тот, кто прочтет книгу с этой оговоркой, получит и знание, и пищу для размышления о том, что происходит с Церковью, когда она ищет опоры не в своем Господе, а в силе кесаря.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!