Поиск
Настройки
Тема

Бибихин - Лес

Владимир Вениаминович Бибихин - Лес
Это обзор книги «Бибихин - Лес» Перейти к книге

Страница книги на сайте: https://esxatos.com/bibihin-les

Курс «Лес», который В. В. Бибихин читал на философском факультете МГУ с сентября 1997 по май 1998 года, вышел отдельной книгой лишь в 2011 году, в девяносто четвёртом томе петербургской серии «Слово о сущем». Подзаголовок издания называет его тему с почти протокольной сухостью: проблема материи, история понятия, живая материя в античной и современной биологии. За этой сухостью стоит один из самых необычных философских замыслов русской мысли конца XX века. Книгу составила О. Е. Лебедева по машинописи и рукописным пометам автора, текст печатается в авторской редакции, а вместо привычного введения дано предисловие, собранное из итогового отчёта автора в Российский гуманитарный научный фонд о проекте «Лес (гиле)» 1999 года. Внутреннее устройство книги просто: тридцать одна лекция, каждая с номером и датой, без глав и подзаголовков, от 2 сентября 1997 года до 26 мая 1998-го. Для самого лектора этот год был звеном длинной цепи университетских курсов. В первой же лекции он называет «Лес» прямым продолжением весеннего курса «Начала христианства», а в одном из примечаний анонсирует следующий курс, «Правда», как продолжение их обоих. Уже по этой генеалогии видно, что разговор о материи задуман не как отвлечённый экскурс в натурфилософию, а как часть большого размышления о вере, законе и человеке.

Время чтения курса многое объясняет в его тоне. В 1997 году слово «материя» в русской аудитории ещё несло на себе тяжесть недавнего диалектического материализма, где материя была первичной и бездушной субстанцией, а дух её позднейшим продуктом. В то же время мир переживал первые сообщения о клонировании млекопитающих, бурный рост генетики и биотехнологий, популярность социобиологии и «эгоистичного гена», экологическую тревогу и споры о том, способна ли дарвиновская теория объяснить появление сложных форм жизни. Бибихин входит в эту ситуацию с вопросом, который на первый взгляд кажется филологическим: почему греки назвали материю словом ὕλη, то есть лес, а римляне словом materia, то есть древесина, строевой лес? Его исходная интуиция в том, что опыт леса, который сжигают ради тепла, вырубают ради строительства и в котором теряются, заранее определил философское понятие вещества, а промежуточным звеном стала античная медицина, где Аристотель, происходивший из рода врачей-Асклепиадов, нашёл это слово готовым. Отсюда главный вызов книги: вернуть материи то достоинство, которое у неё отняли и позитивизм, и идеализм, показать, что она не пассивная глина под резцом формы и не хаос, ожидающий порядка, а живое, чреватое, стремящееся к полноте начало. Метод соответствует замыслу. Сам лектор называет его фундаментальной герменевтикой, феноменологией в духе Гуссерля и Хайдеггера, «грамматикой» в смысле Витгенштейна. Он отказывается от определений, работает догадкой и этимологическим сближением, держится правила не говорить о древних «они ещё не», а читать молчание античных авторов как сообщение. Аргумент здесь движется не от посылок к выводам, а кругами, возвращаясь к одним и тем же словам, пока они не начнут светиться новым смыслом.

Первые три лекции поражают читателя, ожидавшего разговора об Аристотеле: они почти целиком посвящены вере и молитве. Человечество, говорит Бибихин, сидит у огромного костра из нефти и угля, то есть из доисторических лесов, и даже в термоядерной реакции, если следовать этимологии, «горит опять же лес». Опираясь на неопубликованную догадку А. В. Лебедева о связи ὕλη с горением, он показывает, что лес выводит человека из метрического, измеримого пространства, и что табак, вино и наркотики суть своего рода месть леса цивилизации, от него оторвавшейся. Затем разговор поворачивает к древнейшему закону человека, заботе о своей доле и благоговению, который лектор находит уже у Авеля, опираясь на Послание к Евреям и толкование Златоуста на четвёртую главу Бытия. Религия определяется как восстановление этого неписаного закона, а всякий религиозный дискурс как вторичный по отношению к нему. Вторая и третья лекции превращаются в медленное чтение «Откровенных рассказов странника духовному своему отцу», которые Бибихин считает первоисточником русской традиции непрестанной молитвы и даже началом русской мысли. Здесь различается навык и благодать, механическое повторение и самодвижная молитва, обличается привычка богословов профессионализировать общечеловеческое, то есть объявлять молитву делом немногих. Вершиной этой части становится определение, которое стоит привести целиком: «Духовность можно определить так: это возвращение к телу, только не к концепции тела, которая всегда останется мечтой о теле, недолжной смесью тела с умом, а к телу как нашему неприступному двойнику, который воспрещает заигрывание, всякую коммерцию ума с ним». Связь этих страниц с темой материи раскрывается не сразу, но она принципиальна: лес как неопределимая глубина, в которой человек тонет, требует того же внимания, которому учит аскетика, а библейское «внемли себе» лектор сближает с дельфийским «узнай себя».

С четвёртой лекции начинается собственно философский путь. Материя, по Бибихину, «явно есть и явно неуловима», она сцеплена с эйдосом так, что статую можно отлить из меди, но не из воды. Платоновская χώρα из «Тимея» понята как трудный и тёмный эйдос, а платоновское учение о стихиях, где огонь оказывается тетраэдром, как теория материи без принципа материи: заглянув в лес, Платон обнаружил там «ничего кроме геометрии». Это неожиданное соединение неопределимого леса и строгой фигуры становится одной из осей всей книги. Через рассуждения о доевклидовой точке как сосредоточенности, о числе как мере единства и о Гильберте, у которого вместо точек можно говорить о пивных кружках, лектор приходит в пятой лекции к образу креста. Мировое дерево в мифологиях бывает вертикальным, как древо познания, и горизонтальным, как древо жизни; крест соединяет оба направления и одновременно является и деревом, и отчётливой геометрией, тем же, чем был тетраэдр у Платона. Отвергая дешёвый дуализм, при котором дерево есть материал, а крест форма, Бибихин формулирует: «Крест не схема, элементарный рисунок мирового дерева, его абстракция, а крест и есть лес; не его надо объяснять из мирового дерева, а наоборот, что-то понять в мировом дереве, если удастся, то из креста, или вовсе не удастся». В этих же лекциях появляются Иггдрасиль и шаман, который приникает к мировому дереву и как бы распинается на нём, скульптура Цадкина и Флоренский, а также сочувственно изложенное офитское прочтение рассказа о змее в Эдеме, к которому нам ещё придётся вернуться.

Пятая и шестая лекции переходят к первой книге аристотелевской «Физики», и здесь Бибихин делает свой основной концептуальный ход. Аристотель различает подлежащее, ὑποκείμενον, и противолежащее, ἀντικείμενον. Эйдосу противоположна не материя, а только лишение, στέρησις, и потому материя не есть хаос: медь «хочет» быть статуей, семя хранит в себе движение, человек тяготеет к образованности. Хаос и безобразие возникают не в материи, а вместе с формой, как её тень, и путаница, о которой говорит Аристотель в начале «Физики», находится в нашем восприятии, а не в вещах. Отсюда дважды отвергнутая лектором формула, будто дух должен возобладать над материей: дух может возобладать только над бездуховностью, а материя бездуховна ничуть не больше, чем духовна. Материя, по Аристотелю, близка к бытию и неким образом есть бытие, она мать, и женское смешивают со злом только по недоразумению; противолежащее же Бибихин сопоставляет с этимологией имени Сатана, «Противоречащий», как с тенью, стоящей за всяким «да» в виде «нет». В разборе второй книги «Физики» появляются целевая причина, врач и архитектор, различие природы, где движение идёт «автоматом», и техники, где начало движения в другом. Здесь вводится понятие, которое пройдёт через весь курс: подлинный, живой автомат, спонтанное самодвижение природы, лектор называет «софией мира» и противопоставляет его механическому автомату программы. Через тему нереализованных проектов возникает и греческая ἀμηχανία, беспомощность и зависание, через которые проходит всякое настоящее осуществление.

Седьмая лекция соединяет «Физику» с трактатом «О душе» и с аристотелевской эмбриологией. Душа есть первая энтелехия тела, как зрение есть энтелехия глаза. В рождении, по Аристотелю, женщина даёт «всего человека», а мужское начало завершает возникновение и вдыхает чуткую душу. Бибихин сопоставляет это с партеногенезом, с опытами Ж. Леба, с пчёлами и трутнями, называет клонирование безнравственной попыткой получить из смертного существа бессмертное и приходит к формуле «история создаёт материю»: мужское начало вносит в природу направление, поступок, историю. На этом фоне звучат богословски самые рискованные страницы первой части курса, где рождество Христово мыслится как рождение через материю-мать, которая уже содержала полноту человечества, а безмужнее зачатие обсуждается рядом с биологическим партеногенезом. Восьмая лекция опирается на тысячестраничный труд Х. Хаппа «Hyle» и на динамические толкования материи от Стратона до Аверроэса. Аристотелевский «фаллогоцентризм» Бибихин признаёт прямой правдой и защищает: мужское есть то же, что женское, плюс рискованное предприятие начала истории. Отсюда переход к большому и местами шокирующему разбору «Circonfession» Деррида, в котором лектор находит постоянную молитву, слёзы, августиновскую исповедь и до-оппозиционность материнского начала, соответствующую аристотелевскому субстрату. Девятая лекция возвращает к «Истории животных»: ζῷον πολιτικόν означает не «общественное», а нравственное, способное к поступку животное, логос понят как принятие или непринятие мира, а знаковым языком, по парадоксальному тезису лектора, обладают все живые существа, кроме человека, которому одному свойственно молчание.

Лекции с десятой по двенадцатую посвящены самому неожиданному для философского курса материалу, зоологическим и гинекологическим трактатам Аристотеля. Учебниковую «ошибку» о самозарождении Бибихин отказывается считать ошибкой: Аристотель знал икру моллюсков и всё же говорил о рождении багрянок из ила, потому что его феноменологическая строгость не позволяла ему относить события в ненаблюдаемое прошлое, и всё, включая возникновение жизни, происходит у него «прямо сейчас». Ветер в этих текстах есть не символ, а целый космос в модусе ветра, и здесь лектор говорит о «философии-религии» до их разделения. Затем следуют пчёлы, мёд, будто бы падающий из воздуха при восходе Плеяд, Дарвин и орхидея, предсказанный им опылитель с длинным хоботком, бразильские пчёлы-убийцы, одичавшие, по выражению лектора, не только физиологически, но и в нравственности, верблюд и конь, избегающие инцеста. Тезис о нравственности животных доведён до парадокса: если поступки обусловлены физиологией, то серьёзный разговор о нравственности только и начинается. В гинекологической десятой книге «Истории животных» Бибихин находит медицинское происхождение термина ὕλη, а в слове πόνος, означающем и труд, и муку, и родовые схватки, единство физиологии и психологии, которое потеряла позднейшая наука. Здесь же звучит важное для христианской антропологии утверждение, что человеческий зародыш у Аристотеля человеческий с самого начала, и замечание о подтасованных рисунках сторонников рекапитуляции.

Тринадцатая и четырнадцатая лекции открывают историю натурфилософии Нового времени по работам А. В. Ахутина. Материя у Бруно есть божественная вещь, свёрнутая всевозможность форм; у Пико человек есть ничто и потенциально всё; у Бёме быть значит «качествовать», то есть мучиться, и это сближение Qualität и Qual Бибихин читает как тот же аристотелевский πόνος и как крест. Ноосферу Вернадского и Тейяра он называет зудом принятия мер, космическую утопию Циолковского, с испарёнными океанами, уничтоженными ради избавления от мук животными и милостивым судом евгеники, разбирает как образец инженерного мышления, хотя ценит у него мысль о всеобщей чувствительности материи. Вопрос о том, кто даёт санкцию тождеству живого, приводит к понятию «годности»: английское fitness лектор переводит словом, стоящим в одном гнезде с «годом», погодой, угождением, с английским good и греческим ἀγαθός. Сюда же вплетается тема святости, которую Бибихин развивает по книге В. Н. Топорова: праславянское *svęt- означало набухание и возрастание, и освящение не прибавляет к вещи никакого содержания, но впускает в неё то, что важнее содержания. Жито растёт потому, что оно свято искони, и в этом лектор видит намёк на пресуществление.

Пятнадцатая и шестнадцатая лекции завершают осенний семестр разговором о дарвинизме. Полярность безграничной изменчивости и жёсткого постоянства видов оказывается той же полярностью, что у античности между материей и формой, лесом и крестом. Материализм назван высшей заносчивостью духа, а формула survival of the fittest плеоназмом: чудо не в том, что выживают годные, а в том, что годные всё-таки выживают. Цель природы не самосохранение, как цель художника не охрана собственного шедевра, и отсюда одна из ключевых формул курса: цель жизни не жизнь. Годность живого может быть не приспособленностью, а его праздником и славой, «цветущей сложностью» в смысле Леонтьева. Освящение лектор предлагает ввести как биологический термин и сближает его с освещением, с узнаванием себя: «Человек не может освятить и обрадовать сам себя, это должно прийти как подарок». В шестнадцатой лекции появляются Лукреций с образом состарившейся природы-родильницы, неандертальцы, «отрицательный отбор» эпох войн, революций и девяностых годов, когда, по горькому замечанию лектора, приспособленность и негодность становятся почти синонимами, стихи Державина и Ионеско с его необоснованной радостью нового творения. Здесь же сказано, что открытие религии о человеке как образе и подобии Творца смелее всей власти техники.

Весенний семестр открывается лекцией о святости как санкции. У биоинженерии нет жеста освящения, который есть у поэзии и мифа, и дарвинизм Бибихин называет причудливым поворотом религии в её функции освящения, подоспевшим тогда, когда Церковь будто бы забыла об освящении всего живого. Жизнь не сохраняет себя, а разгорается по экспоненте, и задача истории жизни в том, чтобы ввести этот потоп живого в берега, что и есть геометрия креста. Против тех, кого лектор называет опереточными креационистами, выдвигается мысль, что крест стоит в середине всего и что дерево жизни есть то самое дерево, из которого сделан крест. По Аверинцеву, человек находится в ситуации утраченного места, и его место есть крест. В восемнадцатой и девятнадцатой лекциях разбираются два вида автомата, стиральная машина и кантовский автомат истории, антропный принцип как указание на «хорошего» человека, а не на физиологию, Петрарка в Кёльне в канун Иоанна Крестителя, Дидро, Гёте, Ламарк, поздняя оговорка Дарвина, мутационная теория Де Фриза и, что особенно ценно для русского читателя, отечественная традиция симбиогенеза от Фаминцына до Козо-Полянского. Решающее для понимания курса место звучит в восемнадцатой лекции, где речь идёт о выходе живого автомата из амехании: «Гипотезу Бога или оператора мы однако сразу отбрасываем, не потому что их нет, а потому что неинтересно, из амехании настоящий автомат должен как-то выходить сам». Этот методический отказ, к которому мы вернёмся в критической части, определяет весь дальнейший путь курса.

Двадцатая, двадцать первая и двадцать вторая лекции погружают слушателей в альтернативную и современную биологию. Подробно излагается «Номогенез» Л. С. Берга, для которого отбор лишь хранит норму, а виды возникают массовой трансмутацией, конвергенция показывает первичность различий и вторичность сходств, а развитие иногда опережает филогенез. При этом Бибихин не становится бергианцем и оставляет Дарвину понимание предельного, кризисного момента в жизни. Затем следуют родство хлорофилла и гемоглобина, власть места и местные боги как освящение того, что сейчас называют средой, муравьиные войны, Ф. Дайсон с его образом науки как тропического леса, Уилер с Вселенной как самовозбуждающейся цепью, кометы и вымирания, панспермия. Гипотеза Дайсона о двух началах жизни, метаболизме и репликации, глиняная теория Кейрнс-Смита, которую лектор называет вещим сном мифов о сотворении человека из глины, гипотеза Геи и симбиоз Маргулис ведут к мысли, что загадка жизни не в сложности, а в простоте. Разбор гомеостаза через гегелевский образ жизни как огня, в котором форма остаётся, а вещество протекает, переходит к «Эгоистичному гену» Докинза, у которого человек единственный восстал против тирании генов. Бибихин отвечает коротко: «Кончилась тирания рода — началась тирания идеи. Хорошо бы тут Докинзу вспомнить что идея это и есть род».

Лекции с двадцать третьей по двадцать шестую разбирают социобиологию Э. О. Уилсона, мирмекологию Уилера и «Жизнь пчёл» Метерлинка. Каждый вид, по наблюдению лектора, имеет свой «страшный суд», другой вид, который его дисциплинирует; человеческий же род «причёсывает» война, но она всегда ведётся ради идеи. Отсюда смелое предположение, что рядом с человеком стоит более могущественный род богов, ангелов и демонов, а смена видов может пониматься как смена богов; сюда же привлечены слова Павла в Ареопаге «мы Его и род», от которых лектор тут же отходит. Двадцать пятая лекция содержит, пожалуй, самую острую для христианского читателя полемику: прагматизм выметает Бога-наблюдателя, который будто бы оставил людей свободными из любви, а библейский Бог, напротив, сам пристал к Моисею. Пустым назван и Бог гражданской религии с долларовой купюры. Здесь же истолкован брак в Кане как конец вина «старой религии», культура определена как военный аппарат, а человеческая сексуальность как биологический ритуал, по отношению к которому аскеза и Крест суть напоминание о том, что заложено в нашей биологии. Двадцать шестая лекция обращается к единству плана у Жоффруа Сент-Илера, к генетике Четверикова и к Э. Майру, принимает понимание эйдоса как генетической программы с уточнением, что программа открыта и рассчитана на обучение, и соглашается с Уилсоном, что религия сакрализует тождество.

Заключительные лекции подводят итог через этологию. В двадцать седьмой выживают не виды, а «приёмы», изобретения; перелёт птиц есть приём, при котором живёт вид, а не наоборот, и не плюмаж при райской птице, а птица при плюмаже. Слова «плодитесь и размножайтесь» Августин, по утверждению лектора, понимал как «изобретайте». Двадцать восьмая лекция вводит понятие удачи: всё живое есть наслоение удач, а спасено только то, что прошло через невозможность, через амеханию, соседями которой лектор называет святость, дикую радость и тайну креста. Здесь же звучит сближение с первой главой Бытия: «Удачу приходится поэтому ставить рядом с тем первым хорошо, которое Бог заметил в мире». Двадцать девятая и тридцатая лекции, построенные на Тинбергене и Лоренце, показывают, что животные реагируют не на особей, а на знаки: колюшка бросается на красный почтовый фургон за окном, поведение живого лучше понимать по модели устава и караульной службы, чем семейного сочувствия, а одинокая птица подаёт сигнал тревоги так, как священник служит литургию, независимо от того, пришёл ли кто-нибудь в храм. Последняя лекция связывает сознание с совестью, понимаемой как совесть переступания природы, читает слова пятидесятого псалма о радующихся костях как свидетельство о вобранной в тело земле, называет изучение животных уроком смирения, служения и мужества и заканчивается не синтезом, а развилкой трёх дорог: досократической биологией космоса, внимательным чтением Аристотеля и возвращением к «за-кону» живого, к ре-лигии и служению. Выбор отложен до осени, то есть до следующего курса.

Круг читателей, которым эта книга может принести реальную пользу, очерчен довольно точно её материалом. Прежде всего это историки античной философии и науки, для которых курс даёт редкое в русской литературе прочтение биологических трактатов Аристотеля как философии, а не как устаревшей зоологии, с опорой на Хаппа, на динамические толкования материи и на тщательное различение подлежащего и противолежащего. Во вторую очередь это преподаватели и студенты, занятые отношениями богословия и естествознания. Им книга полезна не готовыми ответами, а тем, что показывает, как можно говорить о дарвинизме, номогенезе, социобиологии и этологии без идеологического запала обеих сторон, всерьёз принимая факты и при этом не позволяя им превратиться в мировоззрение. Апологету, привыкшему к спору креационизма и эволюционизма в его американском изводе, будет особенно интересно увидеть третью линию: антиредукционистскую, телеологическую, внимательную к красоте и избыточности живого, но не требующую ни буквального прочтения шести дней, ни случайности как последнего объяснения. Пастырям и проповедникам курс даст материал для размышления о творении как благом и «годном», о человеке, который не может сам себя освятить, о кресте как средоточии мира, а также страницы о непрестанной молитве и о духовности как возвращении к телу. Исследователи русской науки найдут здесь живой очерк отечественной альтернативной биологии от Берга и Фаминцына до Вавилова. Мирянину, не имеющему философской подготовки, книга дастся очень тяжело: непереведённые в тексте английские, немецкие и греческие цитаты, разговорный синтаксис, многочисленные отступления в политику и быт девяностых годов требуют терпения, и читать её лучше с путеводителем или в кругу.

Достоинства «Леса» прежде всего в смелости самого замысла. Бибихин берёт самое скомпрометированное в советской философии понятие и возвращает ему глубину, показывая, что материя у Аристотеля не мёртвая масса, а мать, чреватость, стремление к полноте. Тезис о том, что хаос и безобразие суть коррелят формы, а не свойство вещества, имеет прямое отношение к богословию творения: он помогает освободиться от гностической и манихейской привычки видеть в материи источник зла, привычки, которую христианская традиция осуждала со времён Иринея, но которая постоянно возвращается в благочестивом обиходе. Ценна и сама интонация разговора о живом: удивление перед избыточностью, перед плюмажем, пением птиц, перед «цветущей сложностью», которые не объясняются выживанием, перекликается с библейским свидетельством о творении, где Бог видит, что это хорошо, и с псалмами, воспевающими Творца в Левиафане и в аистах на кипарисах. Курс трезво и убедительно критикует технократический утопизм, евгенику Циолковского, ноосферный активизм, клонирование и самонадеянность генной инженерии, а мысли о том, что цель жизни не сама жизнь и что смысл биологически не менее важен, чем хлеб, близки христианской антропологии без всякой натяжки. Первые лекции, о Страннике и непрестанной молитве, принадлежат к лучшим философским страницам о русском исихазме, а различение навыка и благодати, техники и дара может быть с пользой прочитано и в евангельской среде, где тема молитвы нередко сводится к методике. Наконец, достоинством книги является её материал по истории биологии: разборы Берга, Де Фриза, симбиогенеза, Дайсона, Тинбергена дают читателю картину научной мысли, которая не сводится к школьной схеме.

Однако именно в той области, где курс ближе всего подходит к богословию, обнаруживаются его самые серьёзные слабости. Первая и главная из них касается учения о творении. Бибихин принимает аристотелевский тезис о материи, которая как подлежащее не возникает и не гибнет, и нигде не соотносит его с исповеданием творения из ничего. Он упоминает, что Бог творит из ничего, а человек всегда из чего-то, называет творение из ничего моментом, который «входит в машину» мира, но вопрос о том, как совместить вечную аристотелевскую материю с Творцом, призывающим несуществующее как существующее, остаётся открытым. Библейская вера знает материю не как самостоятельную мать всего, а как тварь, которой Бог даёт бытие и которую называет хорошей; именно это двойное утверждение, одновременно отрицающее божественность материи и её злокачественность, могло бы стать для лектора союзником, но он его не замечает. Вторая слабость прямо вытекает из методического отказа от гипотезы Бога. Место Творца в курсе занимает безличная «софия мира», «стратегия софии», самодвижение живого автомата, а креационисты удостаиваются эпитета «опереточные». Когда же Бог всё-таки появляется, то в формулах, которые трудно примирить с учением о всеведении и промысле: Бог лишь обеспечивает, что удача не исключена, а в изложении Циолковского не знает, что будет. Слова Павла в Ареопаге о том, что мы Его род, используются для включения богов в биологическую лестницу, хотя в контексте Деяний они говорят о Творце, Который не живёт в рукотворных храмах и даёт всему жизнь и дыхание.

Третья группа возражений относится к христологии и экклезиологии. Крест в курсе стал онтологической категорией, геометрией жизни, «жизнью леса», которую христианство лишь открыло, а распятие поставлено в один ряд с шаманом на мировом дереве, с Сократом, скованным своим демоном, с героями Пазолини и Скорсезе. При такой натурализации теряется единственность Голгофы как события, в котором Сын Божий умер за грехи мира и воскрес; о грехе, искуплении и воскресении курс почти молчит, а аскеза и Крест в двадцать пятой лекции названы напоминанием о биологии самопожертвования. Рассуждения о безмужнем зачатии на фоне биологического партеногенеза, при всех оговорках лектора, рискуют превратить чудо Боговоплощения в частный случай природной закономерности. Экклезиология первых лекций откровенно универсалистская: Церковь существует со времён Авеля, вера одна во всяком язычестве, а всякий, кто считает свою веру лучшей, остаётся язычником. Мысль о древности богопочитания имеет основание и в Послании к Евреям, и у отцов, но у Бибихина она растворяет особость Откровения в общечеловеческом законе. Сочувственное изложение офитского прочтения Эдема, где змей оказывается благодетелем, а нравственный смысл запрета снимается как поверхность, для христианского читателя тоже требует ясного несогласия.

Наконец, у книги есть слабости научные и нравственные, о которых нельзя умолчать. Утверждение, что промежуточных форм «просто не было», не выдерживало проверки уже в 1990-е годы, а сегодня палеонтология знает многочисленные переходные формы; столь же неверны слова о том, что теория Большого взрыва в последнее время скорее опровергнута, и о партеногенезе как возможном только у беспозвоночных, причём последнее противоречит собственной ссылке лектора на опыты с лягушками. В тексте встречаются ошибочные даты, путаница с биографиями, неточные переводы в сносках, ссылки на Писание с неверными главами. Этимологии, на которых держатся многие ходы, от ὕλη как горения до «решимости» как «распускания», часто опираются на неопубликованные или не принятые в науке гипотезы, и автор сам признаёт, что этимологии ничего не доказывают. Тяжелее другое. Изложение Деррида изобилует физиологическими подробностями, а брошенная мимоходом ремарка о легенде, будто евреи обрядово поедают младенцев, оставлена без всякой оговорки о кровавом навете; оправдание поведения Хайдеггера при нацизме сопровождается святоотеческой мыслью о бесах, причастных добру в меру своего бытия; вслед за Кантом и Гераклитом лектор утверждает, что в раздоре и войне нет никакого зла; социобиологические обобщения о врождённых различиях народов пересказаны почти без критики. Эти места, вероятно, объясняются импровизационной природой устной лекции и не были бы сохранены автором в отредактированной книге, но издание в авторской редакции сохранило их, и читатель должен быть к ним готов. Композиционно курс рыхл: длинные энциклопедические справки на английском языке, пересказы Тинбергена и газетные отступления часто уводят от аргумента, а обещанные темы, вроде пейзажа соседей-богов или информации у Николая Кузанского, остаются неразвёрнутыми.

Подводя итог, следует сказать, что «Лес» есть книга не для того, чтобы с ней соглашаться, а для того, чтобы с её помощью заново увидеть мир, о котором первая глава Бытия говорит «хорошо весьма». Бибихин учит смотреть на материю, на живое, на птиц и муравьёв без позитивистского высокомерия и без благочестивого пренебрежения, и в этом его курс оказывается неожиданным собеседником для христианского учения о творении, о стенающей твари, ожидающей откровения сынов Божиих, о Христе, в Котором всё стоит. Но собеседник этот говорит из того места, где Творец заслонён безличной софией, а Крест превращён в геометрию жизни, и потому участнику богословского клуба полезно читать эту книгу, держа рядом библейское исповедание Бога, Который творит из ничего, видит, что сотворённое хорошо, и в воплотившемся Сыне Сам входит в лес Своего творения, чтобы его спасти. Именно это исповедание позволяет принять лучшее, что есть в «Лесе», его благоговение перед избыточностью и красотой живого, его критику технической самонадеянности, его мысль о том, что человек не может освятить сам себя, и при этом не принять того, что лишает это благоговение его настоящего адресата.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!