Поиск
Настройки
Тема

Библейская критика - Ветхозаветная критика

Библейская критика - Ветхозаветная критика
Это обзор книги «Библейская критика - Ветхозаветная критика» Перейти к книге

Страница книги на сайте: https://esxatos.com/bibleyskaya-kritika-vethozavetnaya-kritika

Сборник «Библейская критика. Ветхозаветная критика», вышедший в 2025 году в издательском проекте «Квадривиум» (Санкт-Петербург; Саратов: Амирит) тиражом всего в двести экземпляров, принадлежит к числу изданий, которые трудно оценить одной формулой. Перед читателем книга объёмом более пятисот страниц, где под одной обложкой соединены переводы статей признанных западных исследователей и обширные оригинальные тексты составителя, переводчика и комментатора С. В. Крыжановского. Ассириолог Амар Аннуш, специалист по месопотамской мифологии и енохической традиции, представлен тремя работами о Сифе и Стражах; Скотт Нёгель, филолог и исследователь древнеближневосточной мантики и словесной игры, — двумя статьями о египетском фоне Книги Исход; Рональд Клементс — классической главой о богословии Сиона и Иерусалимского храма; Кристофер Джейнис — развёрнутой рецензией на монографию М. Корпел и Й. де Моора об угаритском мифе об Адамму. Однако больше половины тома занимают две работы самого Крыжановского, монография «Синкретические основы культа Яхве» и «Очерки по библейской этнологии», и именно они определяют облик книги. Издательская аннотация, которую воспроизводит и описание на сайте клуба, говорит о сборнике трудов по критической библеистике, знакомящем читателя с «достижениями современной библейской критики». Задача рецензента поэтому двоякая: отдать должное действительно ценным переводам, впервые вводящим в русскоязычный оборот серьёзную западную компаративистику, и вместе с тем честно сказать, во что эти переводы встроены и куда их уводит голос составителя.

Исторический и интеллектуальный контекст издания составитель сам очерчивает в предисловии «От составителя». Он даёт краткий очерк судьбы ветхозаветной критики в России: дореволюционные переводы Делича и Велльгаузена, труды Трубецкого и Никольского, затем советская традиция Франк-Каменецкого, Рановича, Шифмана, Рижского, подчинённая, по его справедливому замечанию, задачам атеистической пропаганды, и, наконец, постсоветские работы Тантлевского, лекции протоиерея Александра Сорокина, «Исагогика» Александра Меня, переведённое «Введение в Ветхий Завет» под редакцией Э. Ценгера. Вывод составителя состоит в том, что собственной традиции библейской критики в России нет, а виной тому, по его словам, «конфессиональной ограниченности отдельных религиозных слоёв российского общества» и равнодушие светской среды. Отсюда притязание книги открыть «новую страницу» за счёт компаративного, религиоведческого подхода. Важнее, однако, богословская программа предисловия. Крыжановский утверждает, что его издание не атеистическое и преследует цели «экзегетического и апологетического характера в рамках христианского мировоззрения», но при этом считает необходимым поднимать и обсуждать «острые вопросы аутентичности и „богодухновенности“ ветхозаветных писаний», причём само слово богодухновенность взято в кавычки. Основоположником ветхозаветной критики он объявляет Самого Иисуса, а если окажется, что Яхве есть синкретическое божество, сотканное из «лоскутов» языческих традиций, то это, по его мысли, означает лишь, что Отец Иисуса был «иной, неведомой иудеям природы», как полагали античные гностики. Свою установку составитель формулирует так: «Этим мы не ниспровергаем веру, а утверждаем её на альтернативных основаниях». Перед нами, таким образом, не нейтральная историко-критическая антология, а сознательно выстроенный проект, в котором методы сравнительного религиоведения служат обоснованию модернизированной маркионитско-гностической позиции: Ветхий Завет и его Бог отделяются от Евангелия, а христианство мыслится как вера, укоренённая не в истории Израиля, а в некой общечеловеческой, прежде всего египетской и индоевропейской, религиозности. Основной метод аргументации всего тома — сравнение мотивов, имён и обрядов, из сходства которых выводится генетическая зависимость библейского текста от внешних образцов.

Первая часть книги открывается тремя статьями Амара Аннуша, и это, без сомнения, наиболее содержательный с научной точки зрения её раздел. В статье «Сыны Сифа и Южный Ветер» Аннуш, вслед за И. М. Дьяконовым, сближает имя Сифа с аморейскими кочевниками сутиями, которых месопотамские тексты изображали дикарями и колдунами, изгоняемыми огнём и водой, и связывает эту линию с «землёй Шасу YHW’» в египетских надписях и с библейскими преданиями о южном происхождении Яхве (Авв 3:3). Библейское сообщение о том, что Адам родил Сифа «по образу своему» (Быт 5:3), он читает как «контристорию», реабилитирующую презираемых кочевников, а предание Иосифа Флавия о двух стелах сифитов, устоявших против воды и огня, — как историзацию месопотамских очистительных ритуалов; далее прослеживается рецепция образа Сифа от элксаитов и «Пещеры сокровищ» до гностиков-сифиан. Вторая статья, «История Стражей как контрнарратив», опирается на предложенную Р. Генделем типологию усвоения месопотамского материала в Быт 1–11 (присвоение, мимикрия, инверсия) и на понятие «основного нарратива» и «контристории» в социальной философии. Аннуш показывает, что енохическая история о падших Стражах переворачивает месопотамский миф о допотопных мудрецах апкаллу и прежде всего об Адапе, вознесённом на небо: там, где вавилонская традиция прославляла мудрецов как источник всех наук и ремёсел, иудейская представляет их соблазнителями, наказанными Потопом. В его собственной формулировке, «Иудейский контрнарратив лишил моральных прав древних месопотамских мудрецов и приписал всезнающий духовный авторитет Еноху, который действовал как надзиратель над падшими ангелами». Сопоставление Апокалипсиса животных (1 Ен 85–90) с месопотамской «Хроникой Эсагилы» и параллель между облачением и помазанием Адапы и преображением Еноха во Второй книге Еноха принадлежат к самым интересным наблюдениям тома. Третья, самая обстоятельная статья, «О происхождении Стражей», представляет собой перевод известной работы Аннуша 2010 года. Список запретных искусств, которым Стражи научили людей в 1 Ен 8, детально сопоставлен с месопотамской медициной, экзорцизмом и сериями предзнаменований; аккадское maṣṣaru («страж») сближено с арамейским ʿîr; эпос об Эрре, где Мардук ссылает мудрецов в Апсу при Потопе, рассмотрен как прообраз заключения Стражей в бездне; демонизация апкаллу в заклинательной серии Маклю показана как подготовленная самой месопотамской традицией. Существенно, что сам Аннуш сохраняет научную осторожность: он признаёт, что связь основного и противопоставленного нарратива трудно установить и ещё труднее доказать, а различия между ними нередко существеннее сходств.

Уже в этой части проявляется то, что станет отличительной чертой всей книги: под основным текстом переводов идут многочисленные примечания переводчика, и в них звучит совершенно иной голос. Наряду с ценными уточнениями (указание на русские переводы клинописных текстов, церковнославянские параллели, текстологическая заметка о Сир 44:16) здесь появляются утверждения, далеко выходящие за пределы науки: «колдуны» месопотамских текстов оказываются эвфемизмом для троглодитов и «обезьянолюдей», Адам — «заимствованный, изначально несемитский образ», месопотамская религия, по словам комментатора, получила отражение в иудаизме «на правах плагиата», а досемитское население Ханаана объявляется индоевропейским. Показательно и богословское примечание, где составитель утверждает, что Иисус осознавал Себя вечным существом, сошедшим с небес, по образцу Адапы, и одновременно упрекает А. Орлова в том, что его подход создаёт «ложное впечатление» об иудейских корнях христологии. Голос учёного и голос комментатора приходится, таким образом, постоянно разводить.

Статьи Скотта Нёгеля переносят читателя из Месопотамии в Египет. В работе «Египетское происхождение Ковчега Завета» автор последовательно отвергает прежние параллели к Ковчегу, ассирийские паланкины богов и бедуинские переносные святыни, и предлагает в качестве лучшей аналогии египетскую священную барку: позолоченный наос с престолом, крылатые хранители, переноска жрецами на шестах, процессии, оракульные ответы, договоры, полагаемые «под ногу» бога. Особое внимание уделено хтоническим ассоциациям слова ʾarōn, означающего и «гроб» (Быт 50:26), и постоянной связи Ковчега с гумном и жатвой, которую Нёгель возводит к культу Осириса. Сам автор формулирует вывод сдержанно: он не утверждает, что Ковчег был баркой, но полагает, что барка послужила образцом, который израильтяне приспособили для собственных нужд. Примечательно, что именно к этому месту составитель добавляет собственный комментарий, согласно которому сам принцип изготовления Ковчега был «подсмотрен у язычников» и потому не мог быть божественным откровением; так осторожная гипотеза о культурной форме превращается в отрицание откровения. Вторая статья Нёгеля, «Моисей и египетская магия», — пожалуй, лучшая филологическая работа во всём томе. Опираясь на исследования Р. Ритнера о механике египетской магии, а также на Яхуду, Каррида и Сарну, Нёгель показывает, как рассказ о посохе, ставшем змеем, о поглощении жезлов магов, о казнях и о Песни у моря выстроен с тонким знанием египетских представлений: «проглотить» в египетской магии означает овладеть знанием и силой, змеиный иероглиф обозначает заклинание, красный цвет Нила отсылает к Сету, а формула «узнаете, что Я — Яхве» обыгрывает египетское представление о маге как «знатоке вещей». Вывод Нёгеля ясен: «Хотя Моисей и Аарон не использовали какую-либо магию, чудеса, которые они совершали, имеют египетские аналоги. Это позволяет предположить, что автор Книги Исход намеренно стремился сослаться на египетскую магическую практику, чтобы полемизировать против неё». Нёгель принципиально читает текст как целое и отказывается дробить его по источникам, предпочитая «воспринимать текст таким, какой он есть». Тем показательнее послесловие переводчика, прямо переворачивающее вывод автора: Моисей, по Крыжановскому, сам владел египетской магией и принадлежал к египетскому жреческому сословию, о чём будто бы свидетельствует незаслуженно игнорируемый Манефон.

Глава Рональда Клементса «Захват Иерусалима и строительство Храма», заимствованная из его книги «God and Temple» (1965), представляет классическую традиционно-историческую школу середины XX века, наследующую Альту, Ноту, фон Раду и Мовинкелю. Клементс описывает перенесение Ковчега в нейтральный по отношению к коленам Иерусалим, интеграцию иевусейского населения, почитание в доизраильском городе Эла Элиона, «Владыки неба и земли» (Быт 14:18–22), титулы которого были усвоены Яхве, и формирование богословия Сиона, неразрывно связанного с избранием династии Давида (Пс 78; Пс 132; Исх 15:13–18). Он подробно разбирает пророчество Нафана (2 Цар 7) и гипотезы о причинах отказа Давиду в строительстве храма, а также иевусейскую предысторию гумна Орны. При всём признании заимствований Клементс настаивает на самостоятельности израильской веры: «Израиль не чувствовал ни угрозы своей вере из-за заимствований, ни соперничества с Яхве старых богов Ханаана», а Храм, построенный финикийскими мастерами по ханаанским образцам, «был и оставался полностью израильской святыней». Для христианского богослова эта глава ценна прежде всего показом того, как избрание места и избрание царского дома срастаются в единую линию, ведущую к мессианским псалмам и к фигуре Мелхиседека в Послании к Евреям. Примечания составителя и здесь радикализуют умеренного автора: говорится о том, что политические претензии обосновывались с помощью «вымышленного божественного права», которым Израиль оправдывал свои завоевания, о том, что монотеизм возник лишь при Езекии и Иосии, о недостоверности свидетельства Летописца. Следует отметить и то, что ни автор, ни комментатор не оговаривают, насколько устарела к 2025 году амфиктионийская гипотеза Нота, на которой во многом построена аргументация Клементса.

Рецензия Кристофера Джейниса на книгу Корпел и де Моора «Адам, Ева и Дьявол» знакомит читателя с угаритскими табличками KTU 1.107 и 1.100, где рассказывается о том, как бог мятежа Хоррану превратил Древо Жизни в Древо Смерти, а посланный богами Адамму был ужален змеем, и о том, как конфликт разрешился раскаянием Хоррану и брачным обрядом. Нидерландские авторы видят здесь прототип библейского рассказа об Адаме и Еве, и Джейнис последовательно проходит по их параллелям к Быт 1 и Быт 2–4: от лексики ʾĕlōhîm и угаритских ilu до мотивов змея, сбросившего кожу, и игры слов ערום/ערומים. Ценность рецензии в том, что Джейнис, доброжелательный к авторам, сохраняет критическую дистанцию и местами выступает защитником канонического текста. Он напоминает, что сходство не обязательно означает зависимость, защищает учение о творении из ничего как законное развёртывание смысла текста, оспаривает тезис о библейском женоненавистничестве и подчёркивает полемическую природу первой главы Бытия: «Но еврейские писцы явно указывали на однозначность образа Дьявола (змея), а также на абсолютную власть и благость Бога. В первом рассказе о сотворении (Быт. 1) нет и намёка на борьбу». К сожалению, именно здесь вмешательство составителя достигает предела: часть экзегетических рассуждений Джейниса о Божием «раскаянии» и благости Бога, по признанию самого переводчика, выпущена из перевода как «малоинтересные, неубедительные и (по моему разумению) ошибочные» рассуждения, а примечания спорят с рецензентом, сравнивают сотворение Адама с изготовлением голема, объявляют «Элоах» формой женского рода и выводят имя «Аллах» от богини аль-Лат.

С этого места начинается монография самого Крыжановского «Синкретические основы культа Яхве», и характер книги меняется окончательно. Первый её раздел, «Иудейский псевдомонотеизм как эволюция политеизма и монолатрии», строится на тезисе, что согласование множественного ʾĕlōhîm с глаголами единственного числа «лингвистически противоестественно» и есть след позднейшей правки: левиты будто бы взяли ханаанский миф о творении, где творят «боги», и «изъяли» окончания. Семья Авраама толкуется как харранский пантеон, пониженный до статуса людей, Иаков и Иосиф — как божества из египетских топографических списков, тетраграмма — как позднее присоединение к имени Элохим, а строгий монотеизм — как плод реформ Езекии и Иосии. Объяснение через абстрактное множественное число, описанное в грамматике Гезениуса, на которую автор сам ссылается, упоминается, но отвергается без анализа. Следующий раздел, «Древние истоки монотеизма у языческих народов», собирает обширную и по-своему интересную подборку свидетельств о «высшем боге» в Ригведе, Упанишадах, египетских гимнах, у Ксенофана, в зороастризме, у германцев и славян; Декалог объявлен «экстрактом» законов соседних народов, а пантеистический монизм — высшей формой монотеизма, превосходящей иудейскую. Раздел «Малоизвестные аспекты библейской ангелологии» содержит, пожалуй, самые смелые и самые проблематичные построения книги. Исходя из Ис 14:12 и Иез 28, автор утверждает, что Денница был первым творением: «Помазанный Керуб, иначе говоря — первый Христос»; что ангелы во главе с ним и были элохим-демиургами Быт 1; что серафимы и херувимы суть змееподобные существа, а сам Яхве должен иметь «тот же вид ящера»; что медный змей пустыни изображал «распятого на этом Древе крылатого дракона», а Христос может мыслиться как эсхатологическое воплощение Левиафана. Вместе с тем раздел содержит и вполне реальный материал, который рецензент обязан признать: текстовый вариант Втор 32:8 («по числу сынов Божиих») в Кумране и Септуагинте, образ небесного совета в Пс 82 и Иов 1, указание на разнобой патристической ангелологии в числе и порядке чинов. Ангелология, как видим, действительно занимает в книге особое место, и это сближает монографию с енохическими штудиями Аннуша.

Раздел «Египетское происхождение Моисея и первых левитов» и последующие главы «Датировка и обстоятельства Исхода» и «Религиозно-гуманитарная миссия Моисея» развивают центральную гипотезу составителя. Моисей, по его мысли, был природным египтянином, жрецом Осириса, носившим имя Яхмос («сын Яха», где Ях — лунная ипостась Осириса); рассказ о его усыновлении дочерью фараона объявлен заимствованием из легенды о Саргоне Аккадском, избиение еврейских младенцев — вымыслом, левиты — кастой египетских жрецов и воинов. Исход отождествлён с изгнанием гиксосов при Яхмосе I около середины XVI века до н. э., казни — с последствиями извержения Теры, а античные антииудейские версии Манефона, Херемона и Лисимаха признаны более достоверными, чем библейский рассказ. Сам Исход истолкован как политический проект египетских жрецов, создававших на границе буферный анклав, дарование Закона на Синае — как «заранее подготовленное пиротехническое и фоновое шоу», а Осирис назван первым, кто принёс человечеству «Благую Весть». Большая глава «Кодификация Танаха как процесс плагиата» уже в заглавии содержит свой вывод. В ней последовательно рассмотрены «два закона» (этический Декалог и «ритуальный декалог» Исх 34), формирование Пятикнижия в эпоху Иосии, плена и персидского владычества, и затем тематически перечислены предполагаемые заимствования: история Ноя из Атрахасиса и Гильгамеша, суббота из вавилонского šapattu, обрезание из египетской практики, жертвенное законодательство из Марсельского тарифа, завет из хеттских и ассирийских вассальных договоров, Песах из египетской магии, Притчи из Поучения Аменемопе, Пс 103(104) из Гимна Атону, Иов из «Лудлул бел немеки», Песнь песней из египетской любовной лирики. Многие из этих параллелей действительно давно обсуждаются в науке, и их изложение (например, о договорах Асархаддона и Втор 28 или о двух типах завета) местами корректно; однако всякий раз сходство автоматически превращается в «плагиат», а направление зависимости задано заранее — от развитых цивилизаций к кочевникам, которых автор именует «малозначительными и всюду презираемыми номадами». В тех же главах прямо отвергается святоотеческое учение о Божием снисхождении в установлении жертв, а кровавый культ представлен как служение божеству, нуждавшемуся в пролитии крови.

Заключительные главы монографии, «Йарусалим и Храм Яхве на перекрёстке культур и народов» и «Следы культа Ваала в дореформенном яхвизме», переносят центр тяжести в Ханаан. Авраам в эпизоде с Мелхиседеком изображён адептом ханаанского культа Эла Элиона, бескровная трапеза хлеба и вина позволяет охарактеризовать религию Мелхиседека как «своего рода протохристианство», а с помощью гематрии Небесный Отец Иисуса отождествлён с ханаанским Элом Элионом. Давид, по автору, мирно договорился с иевусеями, «гумно» Аруны было дворцом или храмом царя-жреца, Соломон лишь подновил древнее святилище Эла-Ваала, Иерусалимский храм был «типовым проектом», Аарон является литературным двойником Аруны, а аарониды — иевусейской жреческой партией, вытеснившей «египетских» левитов. Раздел о Ваале собирает угаритские параллели к Пс 29 и Пс 68, эпитет «скачущий на облаках», мотивы борьбы с морем и Левиафаном, надписи «Яху и его Ашера», замену baʿal на bōšet в личных именах; всё это превращается в доказательство того, что Храм изначально строился для Ваала, а Яхве является персонификацией врагов Ваала, Ямму и Мота. Итог монографии сформулирован без обиняков: «Таким образом, мы можем говорить о реальности существования личности Яхве не в большей мере, чем о реальности любого из языческих богов, которые при формировании библейских мифов послужили для него литературным образцом». Завершают том «Очерки по библейской этнологии»: сопоставление генеалогий каинитов и сифитов с шумерскими царскими списками, разбор Быт 9:27 с привлечением Таргума Онкелоса, Юбилеев, Филона и отцов, обширные таблицы народов Быт 10, попытки датировать эпоху патриархов, приводящие автора к выводу о том, что патриархи были выдуманы, и наиболее сдержанный и академичный очерк о переписке иудеев со спартанцами в Первой книге Маккавейской.

Кому и какую пользу может принести этот том? Наибольшую ценность он представляет для подготовленного читателя: преподавателей и аспирантов, занимающихся Ветхим Заветом, историей древнего Ближнего Востока и межзаветной литературой, а также исследователей енохической традиции и ангелологии. Переводы Аннуша дают русскому читателю доступ к первоклассному клинописному материалу (Маклю, Бит-месери, «Хроника Эсагилы», мифы об Адапе), без которого невозможно серьёзное обсуждение Быт 6:1–4 и Первой книги Еноха, а ведь эта книга прямо цитируется в Послании Иуды и стоит за образами 2 Пет 2:4. Статья Нёгеля о египетской магии может с пользой послужить проповеднику и преподавателю, раскрывающему смысл слов Исх 12:12 о суде «над всеми богами египетскими»: она показывает, насколько точно и иронично библейский рассказ бьёт по религиозным притязаниям Египта. Глава Клементса остаётся полезным введением в богословие Сиона, а рецензия Джейниса — образцом трезвого разговора об угаритских параллелях. Монография Крыжановского может пригодиться апологету как своеобразный каталог вопросов, которые радикальная критика ставит перед верующим читателем Писания, и как свидетельство того, какие построения проникают сегодня в русскоязычное пространство под именем науки. Вместе с тем рядовому мирянину, не имеющему подготовки, книгу рекомендовать нельзя: её научная упаковка способна создать ложное впечатление, будто радикальные выводы составителя выражают академический консенсус, тогда как во многом они не имеют с ним ничего общего.

Говоря о сильных сторонах издания, следует прежде всего признать саму смелость замысла. Составитель прав в том, что русскоязычная библеистика остаётся в значительной мере изолированной от западной сравнительно-исторической науки, и всякая добросовестная попытка восполнить этот пробел заслуживает внимания. Переводы статей Аннуша и Нёгеля выполнены, насколько можно судить, внимательно и снабжены ссылками на русские переводы источников, что делает их удобными для исследователя. В ряде мест переводчик добросовестно поправляет самих авторов: он указывает, что по Быт 50:13 Иаков был погребён в пещере, а не в ковчеге, уточняет атрибуцию свидетельства Филона, проверяет ссылки на археологические публикации. Монография составителя, при всех её изъянах, собирает огромный сравнительный материал от угаритских текстов до египетской иконографии и вводит в обсуждение действительно важные текстологические и исторические проблемы, такие как чтение Втор 32:8, ханаанский фон языка Псалтири, египетские параллели к книге Притчей, иевусейская гипотеза о происхождении Цадока, датировка Второзакония. Для христианского читателя полезен и сам вызов: книга не позволяет делать вид, будто Ветхий Завет возник в культурном вакууме, и побуждает к серьёзному осмыслению того, как откровение входило в историю, говоря языком своего времени.

Однако критических замечаний значительно больше, и их необходимо высказать с той же ясностью. Первое касается метода. Сравнительный подход сам по себе законен, но на всём протяжении монографии сходство отождествляется с зависимостью, а зависимость с заимствованием, при этом направление влияния определено заранее и никогда не проверяется. То, что известный исследователь Самюэл Сандмел назвал «параллеломанией», здесь доведено до предела: шумерские мифы, средневековые мидраши, Зогар, ирландские саги и тантрическая символика кладутся в один ряд без учёта хронологии и жанра. Сами переведённые авторы, напомним, проявляют осторожность, которой нет у составителя: Аннуш признаёт трудность доказательства, Нёгель прямо говорит, что Ковчег не был баркой, Джейнис напоминает, что сходство не означает зависимости. Второе замечание касается этимологий, которые строятся по созвучию и в большинстве своём не выдерживают филологической проверки: Шеол возводится к индоевропейскому soul, херувим и серафим объявляются кентумным и сатемным вариантами одного индоевропейского корня, хотя оба слова семитские, malʾak и melek считаются однокоренными, хотя их корни различны, Иерусалим выводится из имени Ярилы, Синай из имени Сина, Софония толкуется как «Мой Тифон — Яху». Утверждения о женском роде имён Элоах, Элохим, Адонай и Шаддай противоречат элементарной грамматике древнееврейского языка. Третье замечание касается источниковой базы. Рядом с Велльгаузеном, Нотом, Товом, Келем и Улингером на равных правах цитируются «Новая хронология» Д. Рола, альтернативный историк А. Скляров, «Хроника Ура Линда», давно признанная подделкой XIX века, «Тибетское евангелие» Нотовича, блоги и Википедия; Зогар датируется II веком вопреки научному консенсусу. Наиболее тяжёлый упрёк состоит в том, что в библиографии и в аргументации присутствуют антисемитские и расистские сочинения, такие как книги И. Лютостанского и Х. Гюнтера, а в тексте встречаются пересказ кровавого навета Апиона с призывом рассматривать его «беспристрастно», рассуждение о том, что предки семитов «сформировали в Азии гибридные полунегроидные популяции» и о превосходстве «арийской» религиозности. Это выводит монографию за рамки академической дискуссии, и клуб, представляя книгу своим участникам, не может об этом умолчать.

Четвёртое замечание касается внутренней непоследовательности. Израиль у составителя оказывается то египетским проектом, то ваалическим, то индоарийским, то зороастрийским; Моисей — то жрецом Осириса, то литературным двойником Бахуса, то фикцией; библейские числа то используются для хронологических расчётов, то объявляются мифом, и в итоге автор сам приходит к выводу, что Моисей мог жить раньше Авраама, обращая противоречие собственной схемы против Писания. Тексты, удобные для построения, читаются буквально, а неудобные объявляются вставками или подлогом. Пятое замечание касается этики переводческой работы: изъятие из рецензии Джейниса тех мест, где автор защищает традиционное богословие, с оценочной пометой «малоинтересные… ошибочные» лишает читателя возможности судить самому и плохо совместимо с жанром научного перевода. Наконец, полностью отсутствует диалог с альтернативными академическими позициями. Консервативная научная традиция, давно и подробно отвечающая на документальную гипотезу и на тезис о позднем вымысле патриархов и Исхода, в книге фактически не обсуждается. Достаточно вспомнить работы К. Китчена о достоверности Ветхого Завета в свете древневосточных данных, исследования Дж. Хоффмайера о египетском фоне пребывания Израиля в Египте и Исхода или классическое «Введение в Ветхий Завет» Р. К. Харрисона, чтобы увидеть, что египетские реалии, на которые опирается составитель, могут быть прочитаны и как свидетельство подлинной древности и историчности библейского рассказа. Сходство Второзакония с хеттскими вассальными договорами второго тысячелетия, на которое ссылается и сам Крыжановский, в консервативной науке нередко служит доводом в пользу ранней датировки, а не поздней фальсификации.

С богословской точки зрения проблема книги ещё глубже, чем методологические изъяны. Евангельское христианство исповедует, что «всё Писание богодухновенно» (2 Тим 3:16), и это исповедание не требует отрицать человеческое, историческое и культурное измерение библейских текстов. Бог говорил «многократно и многообразно» (Евр 1:1) и пользовался языком, образами и формами, понятными людям своей эпохи; полемическое использование ханаанских и египетских мотивов, которое так ярко показывают Нёгель и Джейнис, вполне совместимо с учением об откровении и даже усиливает его, ибо демонстрирует превосходство Бога Израиля над богами народов. Однако составитель исходит из методологического натурализма, при котором любое сходство заранее исключает божественное действие, а потом выдаёт этот исходный постулат за результат исследования. Его гипотезы, порой интересные, остаются гипотезами, а модальность «бесспорно», «неопровержимыми доказательствами», «безальтернативно» звучит особенно странно рядом с постоянными «вероятно» и «можно предположить». Ещё серьёзнее то, что предлагаемая в книге христология разрушает саму основу новозаветной веры. Отделение Отца Иисуса Христа от Бога Авраама, Исаака и Иакова было отвергнуто Церковью ещё во II веке в споре с Маркионом, и опровергается оно не позднейшей догматикой, а самим Новым Заветом: Иисус называет Своим Отцом Того, «о Котором вы говорите, что Он Бог ваш» (Ин 8:54), говорит, что пришёл не нарушить закон и пророков, но исполнить (Мф 5:17), и изъясняет ученикам сказанное о Нём «во всех Писаниях» (Лк 24:27); апостол Пётр проповедует «Бога Авраама и Исаака и Иакова», прославившего Сына Своего Иисуса (Деян 3:13). Отождествление Христа с Помазанным Керубом-Люцифером, с медным змеем как магическим драконом и с Левиафаном, отрицание заместительного искупления, представление Каина образцом чистого служения вопреки Евр 11:4 и 1 Ин 3:12, объявление Апокалипсиса «по большей части подложной» книгой — всё это несовместимо не только с евангельской, но и с любой исторической формой христианского вероучения. Сочетание гностического дуализма с крайним редукционизмом делает заявленную в предисловии апологетику «в рамках христианского мировоззрения» внутренне противоречивой.

Итоговая оценка сборника поэтому неизбежно двойственна. В нём есть подлинно ценная часть, переводы Аннуша, Нёгеля, Клементса и Джейниса, которые могут обогатить русскоязычную библеистику и которыми с пользой воспользуется и консервативный исследователь, умеющий отличать данные от их интерпретации. Есть в нём и большой массив сравнительного материала, собранного составителем, к которому можно обращаться как к справочнику при условии обязательной проверки по первоисточникам. Но главная, оригинальная часть книги представляет собой не научную критику в академическом смысле слова, а идеологически окрашенную религиозно-философскую публицистику, использующую научный аппарат для обоснования заранее принятого вывода о том, что Ветхий Завет есть человеческий миф, а Бог Израиля — литературный образ. Для участников клуба «Эсхатос» эта книга может стать поводом для серьёзного разговора о том, как соотносятся история религий и вера в откровение, о границах сравнительного метода и о необходимости зрелой евангельской библеистики, которая не боится трудных вопросов, но и не принимает радикальные ответы за единственно научные. Читать её стоит с карандашом в руке, держа рядом не только переведённых составителем авторов, но и тех, кого он оставил без внимания.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!