Поиск
Настройки
Тема

Библейские и литургические темы и образы в искусстве Востока и Запада: диалог культур, традиция и современность

Библейские и литургические темы и образы в искусстве Востока и Запада: диалог культур, традиция и современность
Это обзор книги «Библейские и литургические темы и образы в искусстве Востока и Запада: диалог культур, традиция и современность» Перейти к книге

Страница книги на сайте: https://esxatos.com/bibleyskie-i-liturgicheskie-temy-i-obrazy-v-iskusstve-vostoka-i-zapada-dialog-kultur-tradiciya-i-sovremennost

Сборник «Библейские и литургические темы и образы в искусстве Востока и Запада: диалог культур, традиция и современность», выпущенный Российским государственным гуманитарным университетом в 2017 году под ответственной редакцией Е. А. Хрипковой, вырос из первой международной научной конференции, которую 18–19 ноября 2015 года провели в Москве факультет истории искусства РГГУ и кафедра церковного искусства Московской духовной академии. Уже это сочетание организаторов показывает, в какой ситуации возникла книга. В постсоветской гуманитарной науке изучение христианского искусства долго колебалось между двумя полюсами: светским искусствоведением, которое по инерции описывало икону и храм как памятники стиля, техники и эпохи, и церковной апологетикой, которая видела в них прежде всего свидетельство веры и неохотно допускала к ним историческую критику. Сборник задуман как место встречи этих подходов. Здесь работают светские искусствоведы, архивисты, филологи, архитекторы и преподаватели духовной школы, а предмет их общего внимания составляет то, как библейский текст и литургическое действие становятся зримым образом, как этот образ живёт в разных христианских традициях и что происходит с ним при переходе от Средневековья к Новому времени и к XX веку. Аннотация говорит о живых вопросах религиозных и культурных взаимоотношений Востока и Запада, и слово «диалог» в заглавии нужно понимать именно так: не как экуменическую программу, а как исследовательскую установку, требующую видеть в византийском, русском, каролингском, оттоновском, испанском и голландском материале части одной большой истории христианского изображения.

Программный характер этой установки задаёт предисловие А. В. Маркова, философа и филолога, который рассуждает скорее в категориях семиотики и герменевтики, чем истории искусства. Марков настаивает, что христианское искусство нельзя понять, если не учитывать контексты, второстепенные для обычного искусствоведа: догматику, которая служит для художника своего рода аксиоматикой творческих решений; литургию, преобразующую эстетический опыт; иконографическую программу как ассоциативное повествование; наконец, средневековое учение о четырёх смыслах Писания как один из ключей толкования. Центральная мысль предисловия выражена в формуле, которую можно считать девизом всего тома: «Но в христианском искусстве канон изображения неотделим от канона хранения или канона почитания, правила считывания смыслов неотделимы от правил критической проверки и богословской переработки смыслов». Отсюда и метод, который сборник предлагает читателю: не сводить церковное искусство к каноническому образцу, а искать моменты обновления иконографических программ, их кризис на рубеже Нового времени и обращение искусства XX века к канону. Читатель, привыкший к рецензиям на монографии, должен с самого начала учесть, что перед ним не единый аргумент одного автора, а тридцать четыре статьи разного масштаба, жанра и качества, объединённые общей темой и, в лучших случаях, общим убеждением, что образ, текст и богослужение образуют неразрывное целое.

Первый раздел, «Литургия и иконография», открывается статьёй О. В. Силиной о нижнем поясе росписи Дионисия в соборе Рождества Богородицы Ферапонтова монастыря (1502). Автор рассматривает пояс нарисованных «пелен» из пятидесяти двух орнаментальных кругов и четырнадцать фигур святых на столбах и замечает, что контрастность кругов ослабевает по направлению к алтарю. Плохой сохранностью этого не объяснить, и Силина видит здесь замысел: суточный круг богослужения, ведущий от вечерней тьмы к свету литургии, а пятьдесят два круга понимает как недели богослужебного года. Вращение части кругов «против солнца» она связывает с литургическим обходом престола и со спором о хождении посолонь 1479 года, а даты памяти воинов на столбах выстраивает в два календарных круга, соответствующих неподвижному и подвижному годовым кругам. Опорная мысль автора проста и глубока: литургическое время для неё не линейно, а циклично и через свою повторяемость символически указывает на Вечность, и храм оказывается подобием престола Божия. Статья внимательна к календарю и даёт проверяемый материал, хотя многие её выводы остаются гипотезами, поданными с большей уверенностью, чем позволяет доказательная база.

Центральной и, пожалуй, лучшей работой раздела следует признать статью самой Е. А. Хрипковой об оратории Теодульфа Орлеанского в Жерминьи-де-Пре (803–806). Её первая половина посвящена истории реставраций XIX века, и это не скучная техническая преамбула, а методическое условие всего дальнейшего: прежде чем толковать детали мозаики, нужно установить, какие из них подлинные. Опираясь на архивную работу А.-О. Пуальпре и собственные фотографии, Хрипкова защищает подлинность крестчатого нимба одного из херувимов и раны на Деснице, выходящей из радуги. Затем она вступает в спор с интерпретацией Фримана и Мейваерта, которые выводили программу из Libri Carolini и видели в открытом и пустом Ковчеге прообраз Христа и Евхаристии. Возвращаясь к первоисточникам, к описанию Святого святых в Третьей книге Царств и к повелению о Ковчеге в Исходе, Хрипкова показывает, что малые херувимы составляют одно целое с крышкой, а значит, Ковчег закрыт. Истинным предметом изображения оказывается не сам Ковчег: «Таким образом, именно Слава Господа, пусть и не изображенная, а не Ковчег Завета как таковой есть главный объект этой программы». Мозаика, по мысли автора, иллюстрирует Sanctus римской литургии, введённой Карлом Великим, и типологически связывает Ковчег Ветхого Завета с алтарём, на котором совершается Евхаристия. Для читателя-богослова особенно интересно, как сдержанная, почти аниконическая позиция Теодульфа на фоне решений Седьмого Вселенского собора находит выражение в образе, который изображает незримое через то, что его окружает.

Е. В. Зотова исследует посвятительные миниатюры в немецких богослужебных рукописях X–XII веков, от евангелистария Геро и Псалтири Эгберта, связанной с княгиней Гертрудой, женой Изяслава Ярославича, до понтификала Оттона Регенсбургского. Она различает два типа: создатель передаёт книгу заказчику, или заказчик символически подносит её святому покровителю, чаще всего апостолу Петру. Тщательно разобраны покровенные руки, проскинеза, прямоугольный «нимб живущего», деление сцены на земную и небесную страницы и роль святого как посредника между донатором и Христом. Вывод автора состоит в том, что такая миниатюра служит молитвой о заступничестве, поминовением и представлением сана, и потому является органической частью богослужебной книги. Завершает раздел статья Е. В. Поторочиной об «образах Причастия» в христианском искусстве Центральной Азии. Рассматривая согдийские терракоты, оссуарии, плитку из Тараза и турфанские фрески, автор предполагает, что поза со скрещёнными на груди руками означает причащение и свидетельствует о широком присутствии Церкви Востока в регионе. Поторочина честно называет свою интерпретацию «во многом гипотетичной», а статью приглашением к дискуссии, и эта честность заслуживает уважения, хотя перенос позднейших православных и католических значений позы на несторианские памятники остаётся недоказанным, а сведения о Церкви Востока изложены упрощённо.

Второй раздел, «Архитектура и иконография, Восток и Запад: диалог культур», начинается с самой полемичной статьи тома. Ежи Устинович, польский архитектор, рассматривает православное храмостроительство Польши после 1945 года как искусство «пограничья» и спрашивает, что вообще следует считать традицией. Он строит периодизацию и типологию, от приспособления исторических зданий до авангардных храмов, сохраняющих канон, разбирает собор в Гайновке, белостокские храмы, Вроцлавский собор и особенно работы Ежи Новосельского в католических и греко-католических церквах, которые называет «церковью в костеле». Богословие статьи последовательно православное и декларативное: храм есть «своеобразное богословие», подлинное искусство целиком сакрально и через литургию «становится уже Богоявлением». Н. Г. Дружинкина обращается к петербургским приходским храмам XVIII – начала XX века и, опираясь на И. Л. Бусеву-Давыдову, показывает, что то, что принято называть каноном храмостроения, на деле есть традиция, не имеющая канонического основания. Прослежены реплики древнерусских прототипов в Спасе на Водах и Спасе на Крови, переход от тоновского стиля к «русскому» и неорусскому модерну, приведена архивная история Милующей церкви в Гавани. Заявленная в заглавии типология приходов, однако, почти не развёрнута и уступает место хронологическому перечню.

М. Э. Венгерова выдвигает смелую гипотезу о «Животворящем столпе» Святого Духа как невидимой основе пропорций древнерусских храмов. Исходным образом служит пустотелый столп посреди трёх нефов на клейме иконы Бориса и Глеба с житием, а методом геометрический анализ семидесяти четырёх планов храмов X–XV веков, в пятидесяти трёх из которых автор находит круг, площадь которого равна площади подкупольного квадрата. Квадрат означает землю, круг небо, а пропорции истолкованы нумерологически: десять к тринадцати как заповеди и Христос с апостолами, один к трём как Троица. Сюда же привлечены камень-столп Иакова, «пуп земли» игумена Даниила и грузинская Светицховели. И. И. Орлов прочитывает церковь доминиканского монастыря «якобинцев» в Тулузе как проповедь в камне, обращённую против катаров. Двухнефный план объяснён нуждами проповеди, три контрфорса фасада истолкованы как Троица, правая и левая половины фасада как две природы Христа, шесть колонн нефа как дни творения, колонна-«пальма» как торжество католической веры над еретиками. Ценнее всего здесь обстоятельное изложение катарского учения, его дуализма и докетизма, на фоне которого становится понятен полемический смысл ортодоксальной христологии. Раздел замыкает очерк Н. М. Сим о картезианском монастыре в Гранаде, посвящённый стилю Франсиско Уртадо и «арабизации» андалузского барокко; богословского содержания в нём почти нет.

Третий раздел, озаглавленный «"Изображенное слово" – проповедь через века», наиболее близок к собственно библейской проблематике. А. М. Копировский прослеживает иконографию Сретения от мозаики Санта Мария Маджоре до академической иконы для храма Христа Спасителя и выделяет типы: Младенец простирает руки к Симеону в жесте приветствия, Младенец спелёнут, что подчёркивает тему жертвы, Младенец ведёт себя как обычное дитя и тянется к матери, наконец, Младенец «отпускает» Симеона. Автор спорит с Алпатовым и Рубаном, а поздние иконы с адской пастью и апокрифом о Симеоне, усомнившемся в пророчестве Исайи, оценивает как «кризис изобразительного начала», впавший в иллюстративность. Итог исследования сформулирован как принципиальное суждение о природе иконописной традиции: «Множественность иконографических вариантов, затрагивающих важные смысловые аспекты сюжета, позволяет видеть в этих вариантах не систему «авторских отступлений от канона» (М.В. Алпатов, Г.К. Вагнер), а значительно более широкие возможности самой канонической живописи». Это одна из немногих статей сборника, где тезис предисловия о свободе внутри канона получает полноценное доказательство на материале.

А. Г. Волкова рассматривает эмблематический сборник Бенедикта ван Хэфтена «Schola cordis» (Антверпен, 1629) в трёх кодах: эмблематическом, богословском, восходящем к «Размышлениям о жизни Христа» Псевдо-Бонавентуры, и поэтическом, связанном с Джорджем Гербертом. Душа, Божественное Дитя и сердце как поле их взаимодействия проходят через сюжеты греха, Страстей и Евхаристии, через пророчество Иезекииля о замене каменного сердца плотяным. Самое ценное наблюдение статьи касается сравнения католической и лютеранской эмблематики: Волкова отмечает, что «в эмблемах католического монаха ван Хэвтена подчеркивается, что сам человек (Душа) является соучастником, соработником Бога (Христа) в деле исправления человека; в то время как в эмблемах Крамера-протестанта участие человека элиминируется – в спасении и исправлении сердца участвует только сам Господь». Здесь сотериология буквально становится визуальным языком, и для протестантского читателя это наблюдение едва ли не самое поучительное во всём томе. И. Е. Кулименева на основе документов Синода и Академии наук восстанавливает историю ветхозаветных заставок Елизаветинской Библии: от отвергнутых работ Мины Колокольникова через проекты иеромонахов Гедеона Слонимского и Варлаама Лащевского и рисунки И. Э. Гриммеля до полного цикла в издании 1756 года. Главное достижение статьи состоит в установлении прототипов, «Большой Библии Мортье» и Библии де Ондта, и в описании того, как гравюры компоновались из фрагментов разных листов. Становится видимым любопытный механизм: синодальная программа задаёт толкование, например жениха Песни Песней как Христа, а изобразительный материал берётся из голландских, то есть протестантских, изданий.

Дальнейшие статьи раздела показывают, как текст становится ключом к образу. Е. Ю. Ендольцева предлагает опознать на утраченном ныне сухумском рельефе редкую иконографию «Сна Иосифа», где ангел тянет обручника за бороду, по аналогии с капителью в Клермон-Ферране. Д. В. Полещук, следуя «Семиотике иконы» Б. А. Успенского, анализирует надписи на трёх иконах «Воскресение – Сошествие во ад» второй половины XVI века и показывает, что их главным источником служит не Евангелие Никодима, как считал Н. В. Покровский, а «Слово о сошествии во ад Иоанна Предтечи» Евсевия Александрийского, читавшееся в составе сборников «Златоуст» и Торжественник; благодаря надписям Воскресение предстаёт не мгновенным актом, а развёрнутым событием. М. А. Рогов прослеживает мотив попрания одежды на ярославской иконе «Воскрешение Лазаря» и видит в попирающем богатом иудее синкретический образ Симона Прокажённого и Симона Фарисея, а канал влияния ищет в английских и голландских купцах.

Наиболее богословски насыщенной в этой части является статья П. В. Майера об иконографии «Уголь Исайева просвещения». Отправной точкой служит высказывание митрополита Илариона (Алфеева), назвавшего икону «Всевидящее Око Божие» неканонической, поскольку она не связана ни с праздником, ни с церковным текстом. Майер возражает, что Церковь не выработала положительного учения о форме иконы, соборные постановления носили оградительный характер, а границы канона задаёт иконографическая схема, опирающаяся на текст. Отсюда его типология: Писание как базовый нарратив, гимнография и богословские школы, наконец окказиональные тексты вроде проповедей и литургических толкований. Генеалогия образа ведёт от видения Исайи, где уголь прообразует Евхаристию, к толкованию Псевдо-Софрония, по которому дискос и потир суть очи Господни, и далее к позднейшему «Всевидящему Оку», когда евхаристический смысл забылся. Вывод автора отличается и осторожностью, и практической пользой: «Возможно, уместнее было бы вести речь не о (не)каноничности иконы, а о доминировании того или иного типа текста, послужившего литературной основой иконографической схемы».

Г. А. Назарова на основании трёх иконографических деталей, известных только по Четьям-Минеям Димитрия Ростовского, датирует житийный цикл великомученицы Варвары в ярославской церкви Николы Мокрого временем не ранее 1690–1695 годов, и эта статья может служить образцом того, как агиографический текст определяет церковную живопись и её хронологию. С. А. Кирьянова описывает икону последней четверти XVII века из частного собрания, где от Распятия, подобно ветвям процветшего креста, расходятся медальоны Страстей и Таинств, причём евангельские сцены соотнесены не с хронологией, а с таинствами: Тайная вечеря с причащением, Сошествие Святого Духа с миропомазанием, раскаяние Петра и Иуды с исповедью. Автор формулирует смысл программы так: «Здесь Распятие Христово принимается как корень, как основной ствол, из которого произрастает вся церковь, все ее устройство, в основе которого лежат церковные таинства». Э. Ф. Гюль ищет следы христианской символики в искусстве мусульманской Центральной Азии эпохи Караханидов и прослеживает путь виноградной лозы от христианского образа к исламской спирали ислими. Н. В. Сафонова рассматривает александрийский «Физиолог» в контексте экзегезы Филона, Климента и Оригена и показывает, что здесь привычная схема перевёрнута: толкуется не текст, а природа, заранее подогнанная под готовое толкование, так что лев, спящий с открытыми глазами, становится образом Христа, Чья плоть спит на кресте, а Божество бодрствует. Я. В. Шемякова впервые полностью прочитывает свитки пророческих рядов иконостасов Ферапонтова и Кирилло-Белозерского монастырей и показывает, что порядок пророков определяется посвящением храма: в ферапонтовском ряду развёртывается последовательность от Рождества Богородицы через Боговоплощение и пришествие Мессии к Суду и спасению. Раздел завершает заметка Е. А. Догониной о католическом распятии из Мураново, вероятно принадлежавшем жене Ф. И. Тютчева, с перечнем орудий Страстей и возможным гравированным образцом.

Четвёртый раздел, «Русское религиозное искусство XIX–XX вв. в России и за рубежом», переносит разговор в Новое время. С. О. Зотов и В. А. Косякова обсуждают изображение трёхрукого Христа на кафедре Петропавловского собора и предлагают три модели объяснения: западная буквалистская символика и запрещённая Синодом смесоипостасная Троица, аналогия с Троеручицей и наслоения реставраций. А. Н. Иньшаков пишет о религиозной живописи Сергея Романовича, участника «Маковца», показывая его «скрытый диалог» с Тинторетто, Рубенсом и Ге и особенно останавливаясь на «Исцелении хромого», композиционно отвечающем на «Что есть истина?» Ге: на месте Пилата лежит расслабленный, на месте Христа стоит апостол Иоанн. Г. Ю. Серова находит конкретные образцы религиозных композиций Натальи Гончаровой 1910–1911 годов: лубок из коллекции Кандинского, старообрядческий литой складень, а главное, фотографии и копии фресок Спаса на Нередице, по которым написаны «Евангелисты» и цикл «Жатва». Наконец, Я. А. Стрижевская на основе приходского архива излагает историю эмигрантского храма Христа Спасителя в Аньере под Парижем, посвящённого памяти взорванного московского собора, и его приходской жизни с иконописной школой, приписными церквами и иконостасом Альберта Бенуа.

Если попытаться определить, кому этот том принесёт наибольшую пользу, ответ будет неоднородным, как и сам сборник. Прежде всего он адресован специалистам: искусствоведам, медиевистам, историкам русской и западной церковной культуры, для которых ценны новые атрибуции, архивные публикации, впервые прочитанные надписи и полемика с предшественниками. Студенты и аспиранты гуманитарных и богословских факультетов найдут в лучших статьях образцы метода: как проверять подлинность детали до её толкования, как датировать роспись по редакции жития, как искать гравированный прототип. Для участников богословского клуба и для пастырей, интересующихся церковным искусством, сборник ценен по иной причине. Он показывает изнутри, как исторические церкви переводили Писание в образ и как этот перевод одновременно служил толкованием: ветхозаветный Ковчег становится алтарём, уголь Исайи прообразом Евхаристии, пророческий ряд изложением домостроительства спасения, ветви креста схемой таинств. Евангельскому читателю, привыкшему к тому, что толкование Писания совершается словом, полезно увидеть, насколько глубоко в других традициях визуальная типология формировала благочестие мирян, и задуматься, где эта типология служит Писанию, а где подменяет его. Мирянину без подготовки книга покажется тяжёлой: она насыщена терминами, ссылками на шифры рукописей и иконографические тонкости, а многие статьи не предназначены для чтения подряд.

Среди сильных сторон сборника прежде всего нужно назвать сам замысел. Соединение светской и церковной науки, Востока и Запада, Средневековья и авангарда в рамках одной темы позволяет увидеть общие закономерности: почти повсюду Ветхий Завет прочитывается типологически через Новый, почти повсюду образ опирается на конкретный текст, будь то Писание, гимнография, апокриф или литургическое толкование, и почти повсюду евхаристический смысл составляет скрытый центр программы. Блестящие отдельные работы, прежде всего статьи Хрипковой, Копировского, Майера, Назаровой и Шемяковой, сочетают источниковедческую строгость с богословской чуткостью и вносят настоящий вклад в науку. Особенно важна для современной церковной практики критика понятия «канон», которая проходит через несколько статей: Копировский показывает широту возможностей канонической живописи, Дружинкина вслед за Бусевой-Давыдовой отличает канон от традиции, Майер предлагает говорить о типе текста вместо вердикта о каноничности. Эти рассуждения могут отрезвляюще подействовать на тех, кто склонен объявлять «неканоничным» всё непривычное. Ценно и то, что в сборнике есть материал по малоизученным областям: христианству Центральной Азии, романской пластике Кавказа, синодальной цензуре изображений, религиозному искусству советского времени и эмиграции. Наконец, сопоставление католической и лютеранской эмблематики у Волковой и тема каролингской сдержанности в отношении образов у Хрипковой выводят разговор на подлинно богословский уровень, где искусство становится свидетельством о понимании благодати и откровения.

Однако неоднородность тома оборачивается и главной его слабостью. Рядом с образцовыми исследованиями стоят тексты, близкие к эссе, краеведческому перечню или апологетической публицистике, и редакция, по-видимому, не ставила перед собой задачи выровнять уровень. Статья Венгеровой демонстрирует типичную ошибку символического метода: богословское значение выбрано заранее, а геометрические построения подобраны под него, причём оставшиеся храмы объяснены иным построением, так что одна гипотеза подпирает другую. Даже арифметика не сходится: пятьдесят три плана из семидесяти четырёх составляют около семидесяти двух процентов, а не названные в статье семьдесят пять, а нумерологические прочтения не подтверждены ни одним древнерусским текстом о строительной практике. Статья Орлова изобилует произвольными символическими толкованиями, которые не опираются на источники эпохи, и неверными библейскими ссылками: слова «Я есмь дверь» отнесены к девятой главе Евангелия от Иоанна, хотя находятся в десятой. Устинович в третьем лице и с похвалой описывает в том числе собственные постройки, не оговаривая этого обстоятельства, а его утверждение, будто подлинное искусство целиком сакрально и не имеет собственной действительности, с богословской точки зрения спорно, поскольку ставит под сомнение самостоятельную ценность творения и культуры. Статья Гюль опирается на неакадемические интернет-ресурсы, а тезис о толерантной природе исламской художественной традиции задан заранее и не доказан. В статье Сим орден картезианцев утверждён «Иннокентием III» в 1133 году, тогда как речь должна идти об Иннокентии II. Кулименева называет Елизаветинскую Библию первой славянской, забывая об Острожской и Московской, а Иньшаков допускает неточности в евангельской хронологии, помещая отречение Петра в Гефсиманский сад.

Более существенные вопросы возникают на уровне богословских предпосылок. Сборник почти повсеместно принимает сакраментальное богословие, почитание икон и мариологическое прочтение Ветхого Завета как само собой разумеющиеся. Когда Шемякова толкует отсутствие образа Богоматери в кирилловском ряду как наглядное свидетельство Её телесного вознесения, она делает аргумент от умолчания и одновременно принимает позднейшее вероучительное положение как данность. Когда Майер включает апокрифы в «первичный» нарратив наравне с Писанием, стирается граница, принципиальная для библейского богословия: канон Писания и предание толкования имеют разный авторитет, и именно это различие позволяет оценивать, где образ верен тексту, а где развивает благочестивую фантазию. Сборник почти не различает буквальный смысл Писания и литургическую типологию, а потому редко задаётся вопросом, не может ли иконография не только раскрывать библейский смысл, но и искажать его. Характерно, что самые интересные свидетельства о кризисе изображения, будь то поздние иллюстративные иконы Сретения у Копировского, утрата евхаристического смысла «Всевидящего Ока» у Майера или трёхрукий Христос на петропавловской кафедре, описываются, но не становятся поводом для систематической богословской рефлексии о границах изображения Бога, хотя именно этот вопрос волновал и Теодульфа, и авторов Libri Carolini, и реформаторов XVI века. Заявленный в заглавии «диалог культур» тоже понимается слишком по-разному: у Хрипковой и Зотовой это византийские влияния на Запад, у Устиновича проникновение православного искусства в католические храмы, у Волковой контраст католического и протестантского благочестия, у Кулименевой голландские гравюры как источник русской Библии. Предисловие Маркова, задающее высокую планку герменевтической рефлексии, не находит продолжения в обобщающем заключении, которое могло бы связать эти линии.

Есть и издательские недочёты: в английском оглавлении встречаются опечатки, во многих статьях сбита нумерация примечаний, а ссылки на сайты приходов и популярные порталы соседствуют с академическими источниками. Всё это не отменяет ценности книги, но требует от читателя критической дистанции. Итоговая оценка сборника поэтому должна быть двойственной. Как собрание материалов и как свидетельство состояния российской науки о христианском искусстве середины 2010-х годов он важен и полезен, а несколько входящих в него работ заслуживают того, чтобы их читали и цитировали отдельно. Как целостное высказывание о соотношении библейского слова, литургии и образа он остаётся скорее программой, чем её исполнением. Для участника богословского клуба главный урок книги, пожалуй, состоит в напоминании, что образ никогда не бывает нейтральным: он всегда опирается на текст и всегда толкует его, а значит, требует той же проверки Писанием, какой мы подвергаем проповедь и богословскую книгу.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!