Страница книги на сайте: https://esxatos.com/bibleyskie-i-liturgicheskie-temy-i-obrazy-v-iskusstve-vostoka-i-zapada-ot-slova-k-obrazu
Коллективная монография «Библейские и литургические темы и образы в искусстве Востока и Запада: от слова к образу», изданная Российским государственным гуманитарным университетом в 2022 году под ответственной редакцией Е. А. Хрипковой и А. В. Маркова, продолжает начатую пятью годами ранее серию и подводит итог нескольким международным конференциям, которые факультет истории искусства РГГУ проводит совместно с Московской духовной академией. В книгу вошли доклады второй–шестой конференций, а пятая из них, состоявшаяся в декабре 2020 года, была посвящена памяти О. С. Поповой, одного из крупнейших отечественных византинистов. Уже этот состав организаторов и посвящение говорят о том, где находится сборник: на стыке университетского искусствознания, которое после советских десятилетий заново училось говорить о христианском искусстве как о религиозном явлении, и церковной науки, которая стремится не только хранить, но и осмыслять наследие. Том объёмом свыше трёхсот страниц с пятидесятистраничной вклейкой иллюстраций содержит двадцать девять глав, предисловие Маркова и заключение Хрипковой, а его подзаголовок «от слова к образу» обозначает исследовательский вопрос, ради которого книга, по замыслу, и собрана: каким образом библейский, литургический или агиографический текст становится изображением, что при этом теряется и что приобретается, и где проходит граница между толкованием священного слова и его присвоением политикой, вкусом эпохи или частным благочестием заказчика.
Тон всему тому задаёт предисловие Маркова, и оно заметно отличается по языку от большинства последующих статей. Марков помещает сборник в поле новейших богословских течений, называя теоэстетику Дэвида Бентли Харта и Джона Мануссакиса, «слабую теологию» Джона Капуто, радикальную ортодоксию Джона Милбанка, герменевтику Ричарда Кирни, феноменологию Жан-Люка Мариона и православный персонализм Христоса Яннараса и митрополита Иоанна Зизиуласа. Объединяющую их черту он формулирует так: «Все эти направления можно назвать постконцептуалистскими, они настаивают на том, что содержание христианской веры не может быть выражено ограниченным числом готовых понятий, соотносящих исключительный опыт и его предметное содержание, но, напротив, понятия оказываются лишь моментом или рамкой для дальнейшего духовного опыта, в том числе и опыта создания и восприятия произведений искусства». Из этого вытекает программное требование к искусствоведу: старые иконологические и структуралистские схемы уже недостаточны, и мало перечислить символы и смысловые оппозиции, нужно уловить стоящий за ними «порыв к небывалому», перейти от знания символов к пониманию оснований, на которых символ вообще стал возможен, и от изучения канонов и институтов к такой их критике, которая показывает, как возможна не только духовность, но и церковность искусства. Ключевой категорией этой эстетики объявлена литургичность: частные изобразительные программы, по мысли Маркова, обретают завершённость лишь тогда, когда проецируются в реальность литургического действа. Предисловие затем кратко пересказывает все главы, возводя каждый частный сюжет к этому литургическому универсализму, и здесь читатель впервые сталкивается с напряжением, которое пройдёт через весь том: философская рамка задана очень высоко, а большинство авторов работает в жанре описательного, источниковедческого и атрибуционного исследования.
Первый раздел книги посвящён иконографии библейских сюжетов в религиозно-политическом контексте эпохи и открывается статьёй О. В. Фоменко о «Жертвоприношении Авраама» в римских катакомбах и на саркофагах III–IV веков. Автор собирает более двух десятков катакомбных изображений и около сотни рельефов, сопоставляя их с фреской синагоги в Дура-Европосе, где сцена буквально следует двадцать второй главе Книги Бытия, тогда как римский мастер обращается с текстом свободнее. Важнейшее наблюдение главы касается молитвенной природы ранних образов: «Самые ранние изображения в катакомбах подчеркивают своей иконографией этот аспект библейского сюжета - они представляют действия Авраама как молитву о спасении или молитву в благодарность за спасение». Вслед за Андре Грабаром Фоменко прослеживает движение от знака к повествованию, от лаконичной сцены, узнаваемой лишь по овну и вязанке дров, к развёрнутой композиции с алтарём, ножом, слугой и Десницей Божией, останавливающей руку патриарха. Соседство сюжета со сценами трапезы придаёт ему евхаристическое звучание, а поскольку Распятие ещё не изображалось, Исаак, несущий дрова, становится прообразом Христа, несущего Крест, и сюжет переходит на литургические сосуды, светильники и перстни. Перед нами классическое для раннехристианского искусства прочтение Ветхого Завета через типологию, восходящую к Мелитону, Иринею и Оригену.
Е. С. Бастрикина переносит читателя в Альпийский регион XII–XVI веков и рассматривает фресковые образы святого Христофора в Австрии, Германии, Швейцарии и Италии. Глава построена на сопоставлении латинских страстей мученика, «Золотой легенды» Иакова Ворагинского и изобразительного материала: восточный кинокефал постепенно «очеловечивается», из жития приходят переправа через реку, отшельник с фонарём и расцветший посох. Центральное место в главе занимает функция образа, а не его богословие: святой оберегал от внезапной смерти без исповеди и причастия, от чумы и дорожных бед, и поверье, будто увидевший его образ не умрёт в этот день, породило огромные фасадные фрески вдоль паломнических дорог. Автор выстраивает сложную типологию из трёх типов, пяти групп и одиннадцати схем и показывает теснейшие связи между Австрией и Германией, с одной стороны, и Швейцарией и Италией, с другой, а скудость швейцарского материала начала XVI века объясняет радикальной Реформацией. Т. С. Терещенко в следующей главе обращается к образам чернокожих в западноевропейских библейских сюжетах. Если в раннем Средневековье чёрный цвет ассоциировался с грехом и даже палачи Христа порой изображались темнокожими, то со времени Фридриха II Гогенштауфена появляются царица Савская, слуги Соломона и чернокожий волхв, библейской опорой которому служит семьдесят первый псалом. Фигура волхва, по выводу автора, воплощала единство человечества во Христе во всём его географическом многообразии, но затем этот религиозно-этический смысл постепенно уступил место политическому и светскому, связанному с имперскими притязаниями и эпохой Великих открытий.
О. Б. Казак посвящает свою главу двум панелям кипарисовых дверей римской базилики Санта-Сабина начала V века. На первой из них одни исследователи видят Благовещение Захарии, другие самого донатора, священника Петра Иллирийского, вписанного в христианское присвоение римской идентичности; на второй, где над женской фигурой-орантой между Петром и Павлом помещён спорный предмет, а наверху Христос в мандорле окружён символами евангелистов, предлагались толкования от Вознесения до образа Церкви, венчаемой апостолами, и «Пришествия Царя» в духе Эрнста Канторовича, к которому склоняется и автор. Две главы Е. В. Шаповаловой, завершающие раздел, образуют своего рода диптих о доме Гизов. В первой рассматривается пропагандистская гравюра Католической лиги 1589 года, откликнувшаяся на убийство герцога Генриха де Гиза и кардинала Людовика де Гиза по приказу Генриха III: граверы и памфлетисты сознательно используют схемы страстного цикла, наделяя герцога раной в боку, ставя кардинала у колонны бичевания, уподобляя сожжение тел всесожжению, а положение их на стол Положению во гроб, причём прямое сравнение кардинала с Христом служит обоснованию отлучения короля. Во второй главе анализируется утраченная роспись капеллы парижского отеля де Гиз середины XVI века, где герцог Франциск предстаёт королём-волхвом в шествии, огибающем всё пространство капеллы по пути к алтарю. Шаповалова показывает, что избранный сюжет был одновременно ответом Лютеру, осуждавшему почитание волхвов как царей, и утверждением родовой легенды, возводившей Гизов к Годфруа Бульонскому и Давиду, и приходит к выводу, что образ оставался в рамках феодальной модели защитника веры, но в эпоху поляризации стал удобен обеим враждующим сторонам.
Второй раздел, посвящённый визуальному языку храмовой декорации, открывается главой самой Е. А. Хрипковой о росписи нижней церкви Святой Марии и Святого Климента в Шварцрейндорфе, освящённой в 1151 году по заказу Арнольда фон Вида, канцлера и участника Второго крестового похода. После его гибели на скачках, то есть внезапной смерти без таинств, сестра Арнольда превратила храм в женский монастырь для непрестанной молитвы о его душе, а свод нижней церкви занял редкий цикл по Книге Иезекииля, где разрушение и восстановление Иерусалима сопоставлены с Преображением, Изгнанием торгующих и Распятием. Хрипкова сводит воедино прежние подходы: буквальное сопоставление с текстом пророка, комментарий Руперта Дейцкого, многоуровневое толкование Писания, тему крестовых походов и тему Священства и Царства в свете учения о двух градах. Особенно сильна мысль о том, что программа могла отражать переживание вины самими крестоносцами духовного звания, осознавшими, что кровопролитие, как бы его ни оправдывали, нарушает заповедь «не убий». С. С. Манукян вводит в научный оборот фрески армянского монастыря Замка в румынской Буковине, раскрытые реставраторами в 2002 году: на южной стене храма сохранились двенадцать первых сцен Акафиста Богородице, хотя этот гимн никогда не входил в богослужебную практику Армянской апостольской церкви. Перепутанный порядок сцен, подписи с именами вместо строк гимна и опора на армянское апокрифическое «Евангелие детства» позволяют автору заключить, что мастера-армяне работали без перевода текста, следуя знакомым молдавским изводам, и что перед нами первое изображение греческого Акафиста в армянской церковной среде.
Е. Ю. Макарова предлагает смелую гипотезу о цикле жития Алексия Человека Божия в диаконнике ярославской церкви Архангела Михаила, расписанной в 1730 году. Сопоставляя сюжеты возвращения неузнанного сына, унижения от рабов и почитания мощей царём с судьбой царевича Алексея Петровича и с летописью храма, где опальная царица Евдокия Лопухина названа «преблагословенной государыней», автор видит в росписи скрытое поминовение невинно убиенного царевича, реабилитированного при Петре II, то есть агиографию как форму политического высказывания. Затем следует глава Р. А. Сусловой о не описанной прежде выпуклой точке у основания чаши на рублёвской «Троице». Опираясь на геометрические построения по прориси, автор накладывает на икону квадраты Фибоначчи и золотые спирали, насчитывает не менее двадцати совпадений, выводит из них собственную персонализацию ипостасей, где Отцом оказывается правый ангел, и объясняет знание Рублёвым математического ряда общением с Феофаном Греком. Заключительный вывод главы сформулирован так: «И выбор золотой спирали для образа Троицы можно трактовать как провидение, а возможно, и Богооткровение, полученное русским монахом-иконописцем». К этой главе нам ещё предстоит вернуться.
Два исследования посвящены Ферапонтову монастырю. Я. В. Шемякова на основе метрики икон, следов деревянных связей и стилистики реконструирует начальную историю иконостаса Рождественского собора и приходит к выводу, что он изначально был составным, что деисусный чин перенесён из деревянной церкви, а пророческий ряд написан к 1490 году под размеры нового храма. О. В. Силина анализирует «Службу святых отец» в алтарной росписи Дионисия 1502 года и, пожалуй, наиболее последовательно во всём томе реализует обещание подзаголовка. Она показывает, что подбор святителей несёт мариологический и патрональный смысл, что порядок фигур совпадает с календарём их памятей, а тексты на свитках, прочтение которых подтвердила инфракрасная съёмка, воспроизводят иерейские молитвы литургии Иоанна Златоуста в порядке их чтения, от молитвы второго антифона до молитв верных. Поскольку молитва второго антифона совпадает по тексту с заамвонной, цепь замыкается, и автор делает вывод о непрерывности небесного богослужения: «Не следует считать, что последняя, восьмая по счету, молитва является окончанием службы, Небесная литургия (а именно она изображена в алтаре собора) длится вечно, и за последней молитвой сразу же следует первая». Здесь слово литургии буквально становится образом, а образ возвращается к слову, и именно эту связь, по замыслу редакторов, должен был демонстрировать весь сборник.
Н. М. Сим в двух главах обращается к испанскому Возрождению. В первой речь идёт о капелле-пантеоне Сан-Сальвадор в Убеде, заказанной Франсиско де лос Кобосом, всесильным секретарём Карла V, по проекту Диего де Силоэ и в исполнении Андреса де Вандельвиры: фасад соединяет античных богов, символизирующих восхождение души по небесным сферам, с триумфом заказчика и Преображением как христианской доминантой, а сакристия заполнена сивиллами, философами и добродетелями. Во второй главе анализируются Гранадский собор, где Силоэ примирил готический пятинефный план с ренессансной ротондой хора, и фасад Алонсо Кано, колоссальная триумфальная арка, в которой автор видит скачок от Возрождения к барокко. И. М. Горский по единственной фотографии 1905 года реконструирует утраченный иконостас церкви в смоленском селе Успенское-Шилово, лишённый ордерной архитектуры и представляющий собой сплошной ковёр резьбы с овальными иконами, лозой и аканфом, что автор прочитывает как образ райского сада и Небесного Иерусалима. Раздел завершает обширная глава С. Е. Большаковой об интерьерах петербургских храмов эпохи Просвещения, от Сампсониевского и Никольского морского соборов до Троицкого собора Александро-Невской лавры, львовской церкви «Кулич и Пасха» и Спасо-Преображенского собора. Автор показывает, как западная иконография, нарушения синодальных запретов на скульптуру и изображение Саваофа, придворные аллегории и образ Бога как «Великого архитектора и геометра» вели к надконфессиональному типу храма, лишённому привычных признаков православного пространства, и как николаевская эпоха положила начало трудному возвращению к национальной традиции.
Третий раздел объединяет исследования сакральных предметов и литургических объектов. Ю. И. Емелина рассматривает ретабло и фронталь из капеллы Corpus Christi цистерцианского монастыря Вальбона-де-лес-Монхес в Каталонии, датируемые 1335–1345 годами, самый ранний сохранившийся в Каталонии ансамбль, посвящённый празднику Тела Христова. Контекст главы составляют догмат о пресуществлении, утверждённый IV Латеранским собором, культ освящённой гостии вне литургии и распространение рассказов о евхаристических чудесах. Автор подробно разбирает сцены процессии, мессы святого Григория, чуда с мулом, спасения еретика из огня, а также сюжеты осквернения гостии, и предлагает видеть в программе систему оппозиций веры и неверия, восходящую к вопросам «Суммы теологии» Фомы Аквинского. Центральная вертикаль ансамбля, где над дарохранительницей помещён «Престол благодати», а на фронтале Богоматерь держит гостию, из которой прорастает лилия, получает у Емелиной ясное богословское прочтение: «Соединение через Богородицу образа Младенца Христа и образа гостии подчеркивает неразрывность темы Воплощения и темы Евхаристии». Ретабло, по её мысли, адресовано образованным монахиням, а фронталь, построенный как простой катехизис, неграмотным конверсам.
М. А. Маханько публикует недавно введённую в науку створчатую панагию из собрания Раифского монастыря с изображениями Троицы, Богоматери Воплощение и Симеона Богоприимца в окружении святителей и сопоставляет её с золотыми мощевиком и панагией из Благовещенского собора Кремля. Проследив историю сокращённого извода Сретения от Кастельсеприо до синайской иконы, где Симеон назван Богоносцем, автор толкует взыграние Младенца на руках старца как прообраз Страстей и выдвигает гипотезу, что все три предмета были созданы для новгородского архиепископа Симеона, правившего в 1416–1421 годах, честно оговаривая её спорность. Следующие главы заметно уступают этому уровню. В. В. Лунева даёт обзорный очерк о чётках в буддизме, христианстве и исламе; Е. В. Поторочина толкует согдийские серебряные блюда VII–VIII веков, Аниковское и Нильдинское, как изображение событий Апокалипсиса, полемизируя с прочтением Б. И. Маршака, видевшего в них осаду Иерихона, и узнаёт в персонажах блюда семь ангелов с трубами, двух свидетелей, Агнца, Троицу и десять царей. Е. А. Догонина в двух музейных главах описывает чугунные барельефы с образами Христа и евангелиста Иоанна по моделям прусского мастера Леонарда Поша, которые семья Тютчевых в Муранове воспринимала как домашние иконы, и семь гравюр на библейские сюжеты от Гольциуса до Овербека из того же собрания. А. Э. Сосименко завершает раздел обзором религиозных сюжетов венецианского расписного стекла XV–XVI веков, показывая, как сакральная тематика постепенно вытесняется светской роскошью.
Четвёртый раздел посвящён диалогу эпох и визуализации библейских тем в XIX–XXI веках и открывается второй, на этот раз авторской главой Маркова, о структуре библейского образа. Это философское эссе, написанное от первого лица, в котором собеседниками выступают Франсуа Федье с его пониманием образа как эйдоса, Мануссакис с платоновским определением времени как подвижного образа вечности, Яннарас с различением иконы и «иконизма» и Марион с последовательностью герменевтик спорта, любви и веры. Итоговый тезис Маркова таков: библейский образ не встраивается в повествование, а вводит в полноту присутствия, и потому «так на смену герменевтике текста, встраивающей любой образ в сюжет, приходит герменевтика изображения, только и позволяющая жить в этом сюжете». А. В. Скворцов-Питерский трезво анализирует современные монументальные росписи, выполняемые выпускниками светских художественных академий, и показывает, что их обращение к приёмам ярославской и ростовской живописи XVII века объясняется не столько эстетическим выбором, сколько экономикой заказа: медальоны с растительной обвязкой, орнаментированные одежды и синий фон сокращают площадь личного письма и маскируют упрощение, тогда как богословие иконы, сформулированное Л. А. Успенским и его последователями, на этих художников прямого воздействия не оказало.
Н. Я. Лихтенфельд рассматривает «Богоматерь Умиление злых сердец» К. С. Петрова-Водкина, где в переписанном нимбе появились монохромные сцены материнства и Распятия, и прослеживает синий небесный план в его картинах вплоть до «После боя». Автор не скрывает противоречий мировоззрения художника, его неприятия Ветхого Завета и антиклерикализма, а революционную эпоху оценивает как подмену, в которой выразилось стремление построить рай на земле без Бога, с чудовищными последствиями. М. Г. Плиева приурочивает свою главу к 1100-летию крещения Алании и представляет христианские мотивы в творчестве осетинских художников от Коста Хетагурова до создателей мемориала «Древо скорби» в Беслане. Завершают книгу две главы Т. М. До Егито о кинематографе. В фильме А. Звягинцева «Возвращение» автор видит не продолжение религиозной традиции Тарковского, а демифологизацию: отец, появляющийся в кадре в позе «Мёртвого Христа» Мантеньи, оказывается «просто человеком», умирающим без надежды на воскресение, и в качестве рамки привлекается Дитрих Бонхёффер с его «совершеннолетним миром». В творчестве С. М. Эйзенштейна До Егито прослеживает систематическую подмену библейских текстов революционными, от пародии на Дух Божий, носящийся над водами, до инверсии слов двадцать первого псалма «Я же червь, а не человек», где самоуничижение Мессии оборачивается дегуманизацией врага. Заключение Хрипковой подытоживает движение книги от раннехристианского и средневекового единства образа и литургии через его политизацию и секуляризацию к кризису, в котором религиозный образ, по её словам, порой доходит до своего антитипа.
Кому адресована эта книга и чем она может быть полезна? Прежде всего она обращена к искусствоведам и историкам церковного искусства, для которых ценны первые публикации памятников, будь то армянские фрески Замки, раифская панагия или иконостас Успенского-Шилова, а также реконструкции ферапонтовского иконостаса и прочтение свитков дионисиевской «Службы святых отец». Исследователи Франции эпохи религиозных войн и испанского Возрождения найдут в главах Шаповаловой и Сим добротный материал, во многом незнакомый русскоязычному читателю. Преподавателям литургики, иконографии и истории Церкви в духовных школах книга предлагает примеры того, как образ рождается из экзегезы и богослужебного текста: катакомбная типология Авраама и Исаака, цикл Иезекииля в Шварцрейндорфе, литургические свитки Ферапонтова и евхаристическая программа Вальбоны могут стать готовыми кейсами для семинарских занятий. Пастору и проповеднику главы о Гизах, о царевиче Алексее, о петербургских храмах и об Эйзенштейне дадут яркие исторические иллюстрации того, как библейский образ становится орудием политики, а главы о Петрове-Водкине и Звягинцеве помогут осмыслить положение христианской образности в секулярной культуре XX–XXI веков. Участнику богословского клуба, не являющемуся специалистом, лучше начинать с глав Фоменко, Терещенко, Шаповаловой, Макаровой, Силиной и Лихтенфельд, а главу Сусловой читать как предмет для критической дискуссии. Философски подготовленный читатель, знакомый с Марионом, Милбанком и Яннарасом, оценит программные тексты Маркова, хотя и не найдёт в них лёгкого чтения.
Достоинства сборника заслуживают того, чтобы назвать их прямо. Первое из них составляет сам охват материала: римские катакомбы, романская Рейнская область, армянская община Молдавии, Ярославль петровской эпохи, Ферапонтово, Андалусия, Каталония, согдийское серебро, Петербург, Осетия и советский кинематограф собраны в одном томе, и при всей мозаичности это даёт читателю ощущение огромного пространства, в котором библейское слово искало для себя зримую форму. Второе достоинство состоит в источниковедческой основательности лучших глав. Работы Силиной, Маханько, Шаповаловой, Шемяковой и Манукян опираются на непосредственное обследование памятников, инфракрасную съёмку, палеографию надписей, летописи и архивы, и их выводы проверяемы. Третье достоинство связано со сквозными темами, которые проявляются вопреки разнородности статей. Одна из них касается политизации сакрального образа: жертва Исаака и страсти Христовы в листовках Лиги, волхвы в капелле Гизов и в имперской иконографии, Иезекииль и крестовые походы, житие Алексия как упрёк Петру, Александр Невский в латах в столице империи, революция как пародия на Слово. Другая тема связана с посмертной участью человека и молитвой о ней, от катакомбных «сцен спасения» до святого Христофора, оберегающего от смерти без таинств, Шварцрейндорфа как места поминовения и пантеона в Убеде. Наконец, нельзя не отметить трезвость ряда авторов. Скворцов-Питерский без иллюзий описывает экономику современного церковного заказа, Лихтенфельд честно говорит о противоречиях художника, которого легко было бы превратить в иконописца поневоле, а Шаповалова показывает, что граверы ставили узнаваемость евангельской схемы выше фактической точности, и тем самым вскрывает механизм пропаганды.
Однако книга вызывает и серьёзные возражения. Самое очевидное из них касается разрыва между программой и исполнением. Предисловие обещает постконцептуалистское прочтение, критику институтов и раскрытие парадоксального динамизма формы, а большинство глав остаются в рамках добротной описательной иконографии, и это признаёт само предисловие, говоря о перспективности не столько иконологического, сколько иконографического исследования. Более того, пересказ глав в предисловии местами расходится с их содержанием: ярославскую статью Макаровой Марков связывает с отменой летописания при Петре и тайным существованием летописного порядка в росписи, хотя речь в ней идёт о поминовении царевича Алексея, геометрию Сусловой соотносит с контингентностью жизни в естественных науках, а среди режиссёров, которым посвящены последние главы, называет Тарковского, хотя глав о нём в книге нет. Создаётся впечатление, что предисловие писалось по аннотациям, а не по готовым текстам.
Второе возражение касается неровности научного уровня, которая в отдельных случаях переходит допустимую границу. Глава Сусловой о «Троице» представляет собой характерный пример нумерологии золотого сечения: на сложной криволинейной композиции почти всегда можно найти совпадения с любой заранее выбранной кривой, а метод не предусматривает ни оценки погрешности, ни контрольных построений на других иконах. Аргументы от природы, от спирали ДНК до Млечного Пути, воспроизводят популярные мифы о золотом сечении, многие ссылки даны без страниц, а гипотеза о знакомстве Рублёва с рядом Фибоначчи через Феофана ничем не подтверждена. Богословски ещё более тревожно, что персонализация ипостасей выводится из геометрии, точка на чаше превращается в единицу, содержащую Троицу, а итоговый вывод о Богооткровении иконописцу выходит за пределы и искусствознания, и трезвого богословия. Глава Луневой о чётках опирается на интернет-источники и популярную литературу и почти без дистанции утверждает несомненность магической силы пирита, рассказывает о «чёткотерапии» и лечении онкологических болезней электронными чётками, а пятьдесят бусин объясняет памятью о написании книги об Иисусе через пятьдесят лет после Его смерти. Присутствие такого текста в монографии, выпущенной университетом, можно объяснить только недостатком редакторского отбора. Глава Поторочиной открыто проецирует на согдийский памятник VII–VIII веков современную премилленаристскую схему с Великой скорбью и тысячелетним царством, чуждую богословию Церкви Востока, отождествляет три вооружённые фигуры с Троицей без единой иконографической аналогии и в конце утверждает, что мастеру блюда было даровано Божье откровение. Для читателя-библеиста это наглядный пример того, как благочестивый буквализм подменяет и историко-художественный метод, и ответственную герменевтику Апокалипсиса.
Третье возражение связано с фактическими и редакционными погрешностями, которые для академического издания слишком многочисленны. В главе об испанском барокко Алонсо Кано, родившийся в 1601 году, приезжает в Гранаду в 1562 году вместо 1652-го; в каталонской главе папа, правивший в 1342–1352 годах, назван Климентом IV вместо Климента VI; в главе о Петрове-Водкине пророчество Симеона «Тебе Самой оружие пройдет душу» отнесено к Лк 2:25 вместо 2:35; в главе о блюдах указан «Исх. 4:5–20» вместо Книги Чисел; в армянской главе «Протоевангелие Иоанна» вместо Иакова; в ферапонтовской главе одни и те же группы святителей оказываются то слева, то справа от окна, а в петербургской начало эпохи названо её верхней границей. Главы о Санта-Сабине и Убеде ссылаются на неакадемические сайты, главы Сим о Силоэ отчасти повторяют друг друга, а реконструкция иконостаса Успенского-Шилова целиком построена на одном плохом снимке, о чём автор сам предупреждает. Кроме того, ряд глав, прежде всего обзоры Терещенко и Казак, носит компилятивный характер и почти не содержит собственного аргумента.
Наконец, самое существенное для богословского клуба возражение касается того, как в книге понимается само «слово», из которого рождается образ. Подзаголовок обещает путь от слова к образу, но сборник не проводит различия между разными видами слова. В одних главах источником образа оказывается Писание, в других литургический текст, в третьих житие, «Золотая легенда», армянский апокриф, легенда о волхвах-царях или даже ярмарочный памфлет. Иконография святого Христофора и волхвов, апокрифическое «Евангелие детства» в росписях Замки, сцены осквернения гостии в Вальбоне показывают, что легенда нередко значила для художника больше, чем канонический текст, но этот факт описывается без оценки. Для евангельского читателя вопрос о том, какое слово порождает образ и как образ относится к норме Писания, является не второстепенным, а центральным, и именно здесь сборник мог бы сказать гораздо больше. Характерно, что самые острые богословские темы книги остаются лишь историческим фоном: апотропеическое благочестие, при котором взгляд на образ святого обеспечивает защиту на день; культ гостии вне Вечери, порождавший наветы на евреев, который Емелина объясняет композиционным каноном, а не доминиканской проповедью и антииудейскими настроениями эпохи; деистская и масонская символика петербургских храмов, описанная почти сочувственно; инструментализация образа Христа в политической пропаганде Лиги. Протестантская сторона истории появляется в книге в основном глазами её противников, будь то лютеровская критика культа волхвов в капелле Гизов или иконоборчество швейцарских реформаторов, упомянутое мимоходом, а Бонхёффер в главе о Звягинцеве прочитан как теоретик избавления от «детских сказок» о Боге, хотя его «безрелигиозное христианство» было радикально христоцентричным, и автор сама приводит соответствующие цитаты, не замечая противоречия.
В итоге второй том серии оказывается богаче и одновременно неровнее, чем можно было ожидать от коллективной монографии с таким амбициозным подзаголовком. Как собрание впервые публикуемых памятников и добротных частных исследований он, безусловно, полезен, а несколько его глав, прежде всего работы Силиной, Маханько, Шаповаловой, Хрипковой, Манукян и Лихтенфельд, стоит читать и цитировать независимо от остального тома. Как целостный ответ на вопрос о переходе от слова к образу он остаётся незавершённым: связь между философской программой предисловия и конкретными исследованиями так и не выстроена, а критерии, по которым образ можно признать верным слову или искажающим его, не сформулированы. Для читателя, воспитанного в традиции, где Писание служит высшей нормой веры и практики, эта книга ценна в том числе как материал для самостоятельной работы: она показывает, с какой силой изображение формирует благочестие, политическое воображение и даже эсхатологические ожидания, и тем самым побуждает задаться вопросом, который сами авторы чаще всего оставляют открытым: остаётся ли данный образ служителем библейского слова или уже начал говорить вместо него.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!