Библейские комментарии отцов Церкви - НЗ 3 - Евангелие Луки

Третий том серии «Библейские комментарии отцов Церкви и других авторов I–VIII веков», посвященный Евангелию от Луки, представляет собой труд, который лишь условно можно назвать книгой одного автора. Перед нами тщательно составленная патристическая антология, где редактор тома Артур А. Джаст-младший не столько предлагает собственное последовательное толкование евангельского текста, сколько организует многоголосый разговор древней Церкви вокруг каждого значительного отрывка Луки. Главным редактором всей серии выступил Томас К. Одэн, а подготовкой русского издания и данного тома руководил К. К. Гаврилкин. Эта редакторская природа издания принципиально важна для его оценки: книгу следует воспринимать не как современный историко-критический комментарий и не как систематическую монографию о богословии Луки, а как реконструированную катену, то есть цепь толкований, извлеченных из проповедей, богословских трактатов, катехизических наставлений, писем, гимнографических произведений и собственно экзегетических сочинений раннехристианских авторов. Хронологический диапазон источников охватывает эпоху от первых послеапостольских столетий до завершения периода Вселенских соборов, причем основными собеседниками читателя становятся Ориген, Амвросий Медиоланский, Кирилл Александрийский, Августин, Беда Достопочтенный, Ефрем Сирин, Иоанн Златоуст, Лев Великий, Григорий Назианзин и ряд других греческих, латинских и сирийских писателей. Таким образом, исторический контекст возникновения книги двойственен: ее содержание принадлежит древней Церкви, тогда как форма отбора, перевода и расположения материалов отвечает современному стремлению вернуть патристическую экзегезу в богословское образование, церковную проповедь и повседневное чтение Писания.

Главный богословский вызов, на который отвечает вся серия и особенно ясно отвечает данный том, заключается в разрыве между библейской наукой и жизнью церковной общины. Современная экзегеза чрезвычайно много дала для изучения языков, рукописей, литературной композиции и социально-исторической среды Нового Завета, однако при господстве исключительно аналитических методов Писание может превратиться в безжизненный объект исследования, отделенный от исповедания веры, богослужения, проповеди и нравственного преображения человека. Редакторы не отрицают исторического и грамматического анализа, но сознательно выводят на первый план иной вопрос: каким образом Евангелие читалось теми, для кого оно являлось живым голосом воскресшего Христа, обращенным к собранию верующих? Именно поэтому одна из самых емких формулировок введения утверждает, что евангельское слово толкуется «в поклоняющейся общине». Это выражение определяет весь метод тома. Раннехристианские авторы обсуждают Писание не как автономный литературный памятник, а как часть молитвенной, евхаристической и пастырской жизни Церкви. Их исторические наблюдения подчинены христологическому исповеданию, а христологическое исповедание естественно переходит в призыв к покаянию, милосердию, воздержанию, верности и надежде на воскресение. Толкование оказывается одновременно дидактическим, керигматическим и нравственно-наставительным: оно объясняет текст, провозглашает совершенное во Христе спасение и показывает, какой образ жизни должен возникнуть из этого спасения. Вторая характерная формула книги — «Толкование Писания через Писание» — указывает на еще одну особенность метода отцов: отдельное место из Луки они почти никогда не рассматривают изолированно, но связывают его с Законом, пророками, псалмами, другими Евангелиями, посланиями апостола Павла и церковным исповеданием. Благодаря этому Библия предстает не собранием разрозненных документов, а единым повествованием о творении, падении, воплощении, искуплении, Церкви и будущем воскресении.

Введение Артура Джаста подготавливает читателя к правильному восприятию антологии и само по себе является важным исследованием истории толкования Луки. Редактор показывает, что полные древние комментарии на это Евангелие сохранились в значительно меньшем количестве, чем толкования на Матфея или Иоанна. Основными корпусами являются гомилии Оригена, Амвросия, Кирилла Александрийского и Беды, тогда как многие другие свидетельства пришлось собирать по богословским трактатам, полемическим сочинениям, письмам и катенам. Особое внимание уделяется литургическому употреблению Евангелия от Луки. Рассказы о Благовещении, Рождестве, Сретении и детстве Иисуса естественно вошли в рождественский и праздничный круг чтений; повествования о Страстях и воскресении — в богослужение Страстной и Пасхальной седмиц; наставления о милостыне, прощении и правильном отношении к имуществу — в великопостную проповедь. Отсюда становится понятной тематическая избирательность древних толкователей. Они особенно часто обращаются к тем местам, которые могли непосредственно формировать веру и практику общины: к словам о любви к врагам, притчам о милосердии и покаянии, учению о богатстве, молитве Христа на кресте за распинающих Его, покаянию разбойника и телесной реальности воскресения. Издание убедительно показывает, что для отцов христология и нравственность никогда не существуют раздельно. Они не начинают с отвлеченной этической нормы, а исходят из личности и действия Христа: христианин прощает врагов потому, что Христос простил врагов; подает нуждающимся потому, что воплотившийся Сын отдал Себя обнищавшему человечеству; принимает кающегося потому, что Бог во Христе принял погибающего человека; сохраняет целомудрие и воздержание потому, что его тело включено в новую жизнь воскресшего Господа.

Непосредственный комментарий начинается с предварительных замечаний о Луке, где древняя традиция рассматривает евангелиста как историка, врача и спутника апостола Павла. Исторический характер повествования не противопоставляется здесь вероисповеданию: Лука сообщает последовательность событий именно потому, что воплощение, смерть и воскресение Сына Божьего произошли в реальной истории. Образ врача приобретает символическое измерение, поскольку написанное им Евангелие становится врачевством для поврежденной грехом человеческой природы. Амвросий связывает символ Луки — жертвенное животное — с темой священства и искупительной смерти Иисуса, формулируя центральную для всего тома мысль: «Он одновременно — и Жертва, и Священник». Уже в комментарии на пролог Лк. 1:1–4 отцы подчеркивают единство четырех Евангелий, надежность апостольского свидетельства и исповедальный характер евангельской истории. Лука не претендует на нейтральность наблюдателя: он свидетельствует о событиях, в которых Бог совершил спасение мира. Феофил при этом толкуется не только как конкретный адресат, но и как образ всякого любящего Бога читателя, желающего обрести твердое основание наставления. Такая интерпретация характерна для патристической экзегезы: историческое лицо не перестает быть историческим, но одновременно становится духовным образом, в котором узнает себя церковная аудитория.

Толкование первой и второй глав образует один из самых насыщенных догматических разделов книги. Повествования о Захарии, Елисавете, Иоанне Крестителе, Деве Марии, пастухах, Симеоне и Анне рассматриваются как начало исполнения ветхозаветных обетований и как откровение тайны воплощения. В сомнении Захарии отцы видят не только личную слабость священника, но и образ ветхозаветного служения, которое временно умолкает перед наступлением полноты благодати; в радости младенца Иоанна — пророческое узнавание присутствующего во чреве Марии Мессии; в Благовещении — свидетельство реального восприятия Словом человеческой природы от Девы силой Святого Духа. Особое место занимает богородичная тематика. Мария предстает Новой Евой, чье послушание исцеляет непослушание первой женщины, храмом воплотившегося Слова и образцом веры, принимающей невозможное не через пассивность, а через свободное согласие воле Божией. Песнь Богородицы истолковывается одновременно христологически и социально: Бог низлагает надменность, возвышает смиренных, насыщает алчущих и являет верность завету с Авраамом. В рассказе о Рождестве отцы соединяют смирение яслей с божественной славой Младенца, а в поклонении пастухов усматривают начало собирания нового народа. Симеоново исповедание раскрывает универсальность спасения, приготовленного Израилем, но предназначенного также язычникам. Детство Иисуса и Его пребывание в храме защищают полноту Его человечества, одновременно указывая на уникальное сыновнее отношение к Отцу. Сильной стороной этих разделов является способность древних толкователей видеть догматическое содержание повествовательных деталей; возможная же опасность состоит в том, что символический смысл иногда настолько быстро занимает место исторического, что читателю приходится самостоятельно восстанавливать буквальную логику рассказа.

Третья и четвертая главы переводят повествование от сокрытой жизни Иисуса к общественному служению. Проповедь Иоанна Крестителя представлена как призыв не к отвлеченному раскаянию, а к конкретному изменению жизни: делиться одеждой и пищей, отказаться от вымогательства, не злоупотреблять властью, довольствоваться положенным. Крещение Иисуса становится откровением Троицы и одновременно началом Его солидарности с грешниками, хотя Сам Он не нуждается в очищении. Родословие, восходящее к Адаму, позволяет отцам говорить о Христе как о Новом Адаме и Спасителе всего человеческого рода. В повествовании об искушениях подчеркивается реальность человеческого послушания Иисуса и Его победа там, где Адам, Израиль и каждый отдельный человек оказываются побежденными голодом, тщеславием и стремлением к власти. Назаретская проповедь становится программой всего Евангелия: исполнение пророчества Исаии раскрывается в благовестии бедным, освобождении плененных, исцелении поврежденных и наступлении благоприятного времени Господня. Отвержение Иисуса собственным городом заранее обозначает драму всего пути к Иерусалиму. Обращение к вдове из Сарепты и Нееману Сириянину показывает, что благодать не может быть присвоена этнической или религиозной группой как безусловная собственность. Отцы прочитывают эти события как переход от неверия к вере, от исключительности к всемирности Церкви, хотя в некоторых древних текстах полемика с неверием Израиля приобретает чрезмерно резкий тон, нуждающийся в историческом и богословском пояснении.

В главах с пятой по девятую раскрывается власть Иисуса над природой, болезнью, грехом, демоническими силами и смертью. Чудесный улов становится образом апостольской миссии; очищение прокаженного — восстановлением человека не только физическим, но и общественным; исцеление расслабленного — свидетельством власти Сына Человеческого прощать грехи; призвание Левия — явлением благодати, которая не ожидает предварительной нравственной безупречности. Споры о субботе истолковываются как конфликт между законническим ограничением и властью Того, Кто является подлинным Господином покоя. Избрание двенадцати связывается с восстановлением народа Божьего, а проповедь на равнине — с созданием новой общины, чья жизнь определяется блаженством бедных, милосердием, отказом от осуждения и любовью к врагам. Древние толкователи особенно настойчиво утверждают, что любовь к врагам возможна не как героическое человеческое усилие, но как подражание Христу и участие в Его жизни. В повествованиях о сотнике, сыне вдовы, грешнице в доме Симона, кровоточивой женщине и дочери Иаира последовательно разрушаются границы между достойными и недостойными, чистыми и нечистыми, живыми и мертвыми. Притча о сеятеле переносит внимание с внешних чудес на внутреннее принятие Слова. Усмирение бури и изгнание легиона показывают космический масштаб власти Иисуса, а насыщение пяти тысяч приобретает евхаристическое звучание: Христос благословляет, преломляет и через апостолов питает народ. Исповедание Петра, первое ясное предсказание страданий, призыв взять крест и Преображение образуют единый христологический узел: слава Сына открывается не в обход страдания, а через добровольное движение к нему. Поворот к Иерусалиму в конце девятой главы становится композиционной границей всего повествования.

Главы с десятой по четырнадцатую посвящены пути ученичества. Послание семидесяти расширяет миссию за пределы двенадцати и изображает Церковь как общину посланников, идущих без внешних гарантий, но с властью имени Христова. В притче о милосердном самарянине редактор дает читателю возможность увидеть несколько уровней толкования. Буквально ближним оказывается тот, кто проявляет сострадание независимо от религиозной и этнической принадлежности. Христологически пострадавший человек становится образом Адама и всего человечества, разбойники — враждебными силами, самарянин — Христом, масло и вино — врачеванием благодати, гостиница — Церковью, а ее служитель — пастырем, которому поручено заботиться об исцелении раненых. Такая аллегория может показаться современному читателю чрезмерно разработанной, однако она выражает существенную истину патристического богословия: нравственный призыв «поступай так же» укоренен в предшествующем действии Христа, Который Сам стал ближним падшему человеку. Рассказ о Марфе и Марии позволяет обсуждать соотношение деятельной и созерцательной жизни; наставление о молитве раскрывает Бога как Отца, дающего просящим Святого Духа; полемика после изгнания беса представляет служение Иисуса как наступление Царства и поражение сильного врага. Обличения фарисеев направлены против религии внешней чистоты, отделенной от милостыни, справедливости и любви. Двенадцатая глава соединяет предупреждение о лицемерии, призыв к бесстрашному исповеданию, притчу о безумном богаче, доверие промыслу и ожидание пришествия Сына Человеческого. Тринадцатая и четырнадцатая главы говорят о необходимости покаяния, долготерпении Божием, исцелении в субботу, росте Царства, тесных вратах, плаче над Иерусалимом, смирении на трапезе и цене ученичества. В этих разделах особенно отчетливо проявляется требовательность древней проповеди: вера не может быть сведена к интеллектуальному согласию, если человек не переосмысливает собственность, статус, семейные привязанности и само стремление к первенству.

Пятнадцатая глава закономерно становится одним из духовных центров тома. Притчи о потерянной овце, драхме и двух сыновьях раскрывают не только покаяние человека, но прежде всего инициативу и радость Бога. Пастырь ищет овцу, женщина разыскивает монету, отец выбегает навстречу сыну: спасение начинается не с человеческой способности вернуться, а с божественной любви, не примиряющейся с гибелью творения. Амвросий обращается к кающемуся с поразительной пастырской теплотой и призывает: «Так и ты будь весельем для ангелов». Блудный сын толкуется одновременно как отдельный грешник, как языческий мир и как человечество, растратившее полученное от Творца достоинство. Его возвращение «в себя» понимается как действие пробуждающей совесть благодати. Отец не ограничивается юридическим прощением, но восстанавливает сыновство: одежда означает утраченное достоинство, перстень — печать принадлежности, обувь — способность идти путем свободы, пир — евхаристическую радость, а закланный телец — жертву Христа. Однако редактор не позволяет остановиться на утешительном образе младшего сына и включает толкования старшего брата, в котором отцы узнают самодовольную праведность, не способную радоваться милости. Тем самым притча становится обращением не только к очевидно падшему, но и к религиозному человеку, который формально остается в доме Отца, однако внутренне не разделяет Его любви. Соседство с шестнадцатой главой усиливает социальную сторону покаяния. Неверный управитель, невозможность служить Богу и мамоне, богач и Лазарь заставляют читателя увидеть, что обращение имеет экономическое измерение. Богач осуждается не просто за наличие имущества, а за жизнь, в которой страдание лежащего у ворот человека не становится событием. Великая пропасть будущего века оказывается продолжением пропасти, созданной равнодушием уже сейчас.

В главах с семнадцатой по двадцать первую тема пути к Иерусалиму приближается к разрешению. Наставления о соблазнах, прощении и вере показывают, что церковная община должна соединять нравственную ответственность с неограниченной готовностью принимать кающегося. Очищение десяти прокаженных подчеркивает различие между получением дара и благодарным возвращением к Дарителю. Рассуждения о Царстве Божием не позволяют отождествить его с внешним политическим переворотом, но и не сводят к субъективному переживанию: Царство уже присутствует в служении Иисуса и одновременно будет явлено в пришествии Сына Человеческого. Восемнадцатая глава соединяет постоянство молитвы, смирение мытаря, детскую открытость и трудность спасения богатого. Отцы вновь возвращают читателя к опасности духовного самодовольства: фарисей формально благодарит Бога, но его молитва фактически замыкается на созерцании собственной праведности, тогда как мытарь, не имеющий аргументов в свою защиту, оказывается способным принять оправдание. Исцеление слепого перед входом в Иерихон и обращение Закхея показывают два измерения спасения — восстановление зрения и восстановление справедливости. Закхей не ограничивается внутренним чувством: встреча со Христом преобразует его отношение к имуществу и людям, которых он обидел. Комментарий подчеркивает, что милость не оправдывает прежний образ жизни, а делает возможной новую жизнь. Вход в Иерусалим, плач над городом и очищение храма раскрывают мессианское достоинство Иисуса и одновременно трагическую близость суда. Споры о власти, виноградарях, подати кесарю, воскресении и сыновстве Мессии показывают окончательное обострение конфликта. Рассказ о лепте вдовы противопоставляет внешнему религиозному величию незаметную всецелую отдачу, а эсхатологическая речь двадцать первой главы призывает не к вычислению дат, но к бодрствованию, терпению и верности среди потрясений, гонений и разрушения привычного мира.

Главы двадцать вторая и двадцать третья составляют кульминацию христологии тома. Тайная вечеря рассматривается как исполнение Пасхи и установление евхаристического воспоминания, в котором Церковь принимает не символ отсутствующего Учителя, а дар Его Тела и Крови. Спор учеников о первенстве помещен рядом с самоотдачей Христа, поэтому истинная власть определяется служением. Предсказание отречения Петра не отменяет его будущего призвания укреплять братьев: молитва Иисуса оказывается сильнее человеческой самоуверенности и падения. В Гефсимании отцы защищают реальность человеческой воли, скорби и телесного страдания Спасителя, не отделяя их от Его божественного достоинства. Суд у синедриона, Пилата и Ирода обнаруживает невиновность Христа и нравственную несостоятельность политической власти, уступающей давлению толпы. Варавва становится образом виновного, освобожденного вместо Невинного, а крест — местом, где юридическая, жертвенная, победная и врачебная образы искупления соединяются, не исчерпывая друг друга. Особенно ярко том раскрывает связь между молитвой Иисуса за распинающих и заповедью любви к врагам. Августин сопоставляет Господа со Стефаном, показывая, что мученик способен молиться за убийц лишь потому, что воспроизводит в себе образ Учителя. Покаявшийся разбойник, в отличие от многих очевидцев чудес, узнает Царя в униженном Распятом. Его исповедание становится примером веры, которая сквозь видимую немощь различает грядущую славу. Смерть Иисуса сопровождается знамениями, исповеданием сотника и плачем народа, а погребение удостоверяет реальность смерти, без которой пасхальное благовестие могло бы быть превращено в религиозную метафору.

Последняя глава завершает том не возвращением к исходному состоянию, а началом нового творения. Женщины-мироносицы становятся первыми вестницами воскресения, и древние авторы охотно сопоставляют их служение с ролью Евы: через женское слово в мир вошло свидетельство падения, и через женское слово ученики впервые услышали благовестие победы над смертью. Недоумение апостолов не скрывается, поскольку вера в воскресение представлена не как доверчивость, а как медленно преодолеваемая неспособность вместить действие Бога. Путь в Эммаус дает редактору возможность собрать важнейшие патристические темы: Христос открывает Себя через истолкование Моисея и пророков, сердца учеников воспламеняются от Писания, но окончательное узнавание происходит в преломлении хлеба. Слово и таинство не конкурируют, а взаимно раскрывают друг друга. Явление воскресшего Господа одиннадцати защищает телесную реальность спасения. Раны сохраняются, тело доступно осязанию, Христос вкушает пищу перед учениками, и потому воскресение не означает освобождения божественного духа от материальности. Оно означает преображение той же человеческой природы, которая была воспринята в воплощении и прошла через смерть. Кирилл Александрийский определяет пасхальную победу предельно сжато: «Но это была смерть смерти». Здесь сходятся главные линии всего комментария. Воплощенный Сын не только сообщает учение, но входит в состояние смертного человечества; не только прощает отдельные проступки, но разрушает господство тления; не только обещает будущую жизнь, но в Своем воскресшем теле становится ее началом. Вознесение завершает Евангелие благословением, поклонением и радостью учеников, однако одновременно открывает продолжение повествования в Деяниях, где миссия Христа будет осуществляться через Святого Духа и апостольскую Церковь.

Наибольшую пользу этот труд принесет нескольким пересекающимся группам читателей. Для пастырей и проповедников он представляет почти неисчерпаемую сокровищницу образов, догматических связей и нравственных применений, позволяя услышать, как один и тот же текст становился основой проповеди в Александрии, Милане, Гиппоне, Сирии и англосаксонской Британии. Для студентов богословия том служит введением в патристическую герменевтику, показывая ее в действии лучше, чем отвлеченные учебные определения. Он помогает понять типологию, аллегорию, христологическое чтение Ветхого Завета, связь экзегезы с догматическими спорами и роль библейского текста в формировании тринитарного и христологического языка. Для специалистов по истории Церкви книга полезна как карта источников, хотя серьезная исследовательская работа потребует обращения к полным критическим изданиям. Для образованных мирян том может стать школой медленного чтения, возвращающей Писанию духовную объемность и освобождающей от иллюзии, будто смысл текста исчерпывается первым понятным нравственным выводом. Особенно ценна книга для христиан, принадлежащих к различным конфессиональным традициям: греческие, латинские и сирийские свидетельства напоминают о наследии древней неразделенной Церкви, хотя само понятие единого патристического согласия не должно скрывать реальных различий между авторами.

Сильнейшая сторона издания состоит в восстановлении богословской целостности чтения Евангелия. Здесь христология не отделяется от сотериологии, сотериология — от экклезиологии, экклезиология — от таинств, а таинства — от практики милосердия. Читатель видит, что догмат о воплощении имеет прямое отношение к достоинству человеческого тела, что вера в крест требует прощения врагов, что Евхаристия несовместима с презрением к бедному, а надежда на воскресение формирует отношение к страданию и смерти. Другим достоинством является географическая и языковая широта материала. В одном пространстве встречаются разные школы и стили: интеллектуальная дерзновенность Оригена, догматическая точность Кирилла, пастырская риторика Августина, символическая насыщенность Амвросия, поэтическое воображение Ефрема, историческая обстоятельность Беды. Продуманная структура, где библейский отрывок сопровождается редакторским обзором и затем подборкой первоисточников, позволяет одновременно видеть общую траекторию толкования и индивидуальность каждого голоса. Научный аппарат, биографические справки и библиография делают книгу значительно более ответственной, чем популярный сборник назидательных цитат. Наконец, издание обладает важной церковной честностью: оно не пытается сделать древних авторов современными и сохраняет непривычную требовательность их наставлений о богатстве, посте, милостыне, целомудрии и прощении.

Вместе с тем жанр антологии неизбежно порождает ограничения. Фрагмент, вырванный из полной проповеди или полемического трактата, может производить впечатление завершенного суждения, хотя в первоначальном контексте он был частью более сложной аргументации. Редакторские обзоры помогают ориентироваться, но сам выбор фрагментов уже является интерпретацией: читатель слышит древнюю Церковь через современную систему отбора. Представительство авторов также неравномерно. Кирилл, Амвросий, Августин, Ориген и Беда звучат значительно громче других, что объясняется сохранностью источников, но может создавать иллюзию, будто именно их подходи исчерпывают патристическое понимание Луки. В книге недостаточно обсуждаются разногласия между буквальными, типологическими и аллегорическими прочтениями, а богословское согласие иногда подчеркивается сильнее, чем историческое разнообразие. Современному читателю было бы полезно получить более развернутые пояснения относительно анти-иудейской риторики отдельных отцов, обусловленной древними полемическими обстоятельствами, но способной при некритическом повторении поддерживать богословски неприемлемые обобщения о еврейском народе. Столь же осторожно следует относиться к некоторым аллегориям, где каждая деталь притчи получает фиксированное догматическое соответствие: такие толкования могут быть духовно плодотворными, но не всегда следуют из литературной структуры самого евангельского рассказа.

Другой предел связан с намеренным дистанцированием серии от современной историко-критической экзегезы. Это дистанцирование понятно как коррекция академического редукционизма, однако временами книга создает слишком резкое противопоставление между церковным и научным чтением. Между тем патристическое наследие не становится менее значительным от диалога с текстологией, исследованиями композиции Луки, историей иудаизма Второго храма, социальным миром Римской империи или литературным единством Луки и Деяний. Напротив, такой диалог мог бы точнее показать как силу, так и историческую обусловленность древних интерпретаций. Том подробно следует за отдельными стихами, но слабее раскрывает крупномасштабную повествовательную архитектуру Евангелия: географическое движение от Галилеи к Иерусалиму, мотив действия Святого Духа, единство Евангелия и Деяний, роль трапез, молитвы, женщин и социально маргинализированных персонажей. Все эти темы присутствуют во фрагментах, но читателю приходится самостоятельно соединять их в цельную концепцию богословия Луки. Наконец, переводной характер проекта создает дополнительную дистанцию между оригинальными греческими, латинскими и сирийскими текстами и русским читателем. Для церковного и образовательного чтения это несущественно, однако специалисту необходимо проверять важнейшие формулировки по критическим изданиям.

Несмотря на эти ограничения, третий том «Библейских комментариев отцов Церкви и других авторов I–VIII веков» следует признать одним из наиболее значительных русскоязычных пособий для изучения истории толкования Евангелия от Луки. Его достоинство состоит не в том, что он предлагает окончательный ответ на каждый экзегетический вопрос, а в том, что он изменяет сам горизонт чтения. После знакомства с книгой уже трудно воспринимать Евангелие исключительно как источник сведений о прошлом или как материал для частных нравственных размышлений. Лука предстает свидетелем великого движения Бога к человеку: от обещания Захарии и согласия Марии через служение бедным и отверженным, путь в Иерусалим, трапезу, крест и гроб — к воскресению, благословению и всемирной миссии. Отцы читают это движение как историю Христа и одновременно как историю каждого верующего, проходящего от немоты к исповеданию, от изгнания к возвращению, от слепоты к зрению, от самодовольства к покаянию, от страха смерти к пасхальной радости. Не все их толкования равно убедительны в историческом или литературном отношении, не каждую аллегорию следует превращать в обязательную норму, и не всякую древнюю полемическую формулу допустимо повторять без критического пояснения. Однако собранные в книге голоса возвращают современной экзегезе то, что она слишком легко утрачивает: ощущение, что смысл Писания раскрывается не только перед исследующим интеллектом, но и перед общиной, которая молится, исповедует, страдает, служит бедным, прощает врагов, преломляет хлеб и ожидает воскресения мертвых. Именно в этом соединении богословской глубины, пастырской конкретности и литургической укорененности заключается непреходящая ценность тома.