Поиск
Настройки
Тема

Библиотека отцов и учителей Церкви (тт. 1–14)

Иустин - Творения
Это обзор книги «Библиотека Отцов и учителей церкви - Иустин - Августин - Кирилл - Киприан - Анастасий Синаит» Перейти к книге

Серия «Библиотека отцов и учителей Церкви», выходившая в московском издательстве «Паломник» с середины 1990-х до 2004 года под общей редакцией профессора Московской духовной академии А. И. Сидорова, принадлежит к тем издательским предприятиям постсоветской эпохи, которые лучше всего показывают, как русская церковная наука пыталась заново собрать разрушенное после 1917 года наследие. Четырнадцать вышедших томов охватывают огромный промежуток церковной истории, от апологета Иустина Философа во II веке до Максима Исповедника в VII веке, а последний из них уже анонсирует следующий, посвящённый Григорию Паламе. Это значит, что перед нами не завершённое собрание, а прерванная на полпути программа, и уже в самом этом обстоятельстве есть нечто символическое. Замысел серии был сформулирован в программном предисловии Сидорова к первому тому, подписанном 16 июня 1995 года. Сидоров напоминает читателю о долгой истории русских святоотеческих переводов, начиная с Изборника Святослава 1073 года и заканчивая академической серией «Творения святых отцов в русском переводе», выходившей с 1843 года, а затем трезво оценивает ситуацию девяностых годов, когда книжный рынок заполнили бессистемные перепечатки дореволюционных изданий. Старые переводы, по его словам, во многом устарели, опирались на Патрологию Миня с её далеко не лучшими рукописями и не отделяли подлинные сочинения от позднейших подделок. Примеры он берёт смелые: большинство сочинений, приписанных преподобному Антонию в первом томе русского «Добротолюбия», ему не принадлежит, а в собрание творений Афанасия Великого вошли псевдэпиграфы. Вывод Сидорова звучит как принципиальное научное кредо: «Безоговорочно переиздавать ныне подобные псевдэпиграфы среди подлинных произведений известных отцов Церкви - дело негожее и опасное», поскольку читатель может принять мнения анонимов за воззрения почитаемых отцов.

Из этого диагноза вытекает метод всей серии, который сам редактор называет «три уровня». Первый уровень составляет репринтное переиздание добротных старых переводов после их предварительной «экспертизы», второй представляет собой выпуск отредактированных старых переводов, третий есть издание переводов новых. Сидоров при этом прямо указывает, что старые тексты следует сличать с новыми критическими изданиями, снабжать подробными комментариями и вступительными статьями, а там, где наследие не исчерпано трудами предшествующих поколений, переводить заново. Так задаётся главный вопрос, с которым стоит подходить к серии: насколько ей удалось осуществить собственную программу. Одновременно в том же предисловии обозначена и её богословская рамка, подчёркнуто православная: Церковь, по словам редакции, «зиждется на двух столпах», на Священном Писании и Священном Предании, а творения отцов вместе с богослужебными текстами и соборными постановлениями и составляют Предание. Для евангельского читателя эта формула сразу очерчивает и границы согласия, и точку будущего спора, но о ней речь пойдёт ниже.

Первые тома серии построены преимущественно на первом уровне программы и складываются в своего рода «блок Преображенского». Том Иустина Философа воспроизводит издание протоиерея П. Преображенского 1892 года в дореформенной орфографии, с его введениями и обстоятельными примечаниями. Сюда вошли обе апологии, «Разговор с Трифоном иудеем», а также Послание к Диогнету, Речь и Увещание к эллинам, «О единовластии» и отрывок «О воскресении». Богословски этот том ценен прежде всего как свидетельство самой ранней христианской апологетики, когда защитники веры были, по выражению Преображенского, «ходатаями» (адвокатами) за невинно гонимое общество. Иустин спорит со стоическим фатализмом, утверждая свободу воли ангелов и людей как основание нравственной ответственности, развивает учение о «семени Слова», рассеянном в человеческом роде, и в «Разговоре с Трифоном» вчитывает в Притчи и в книгу Бытия множественность Лиц и предвечное рождение Сына, а в Ное и восьми душах видит образ «восьмого дня» воскресения. Отрывок «О воскресении», направленный против гностиков, содержит, пожалуй, одну из самых сильных формул всего тома: «Подлинно новое и неслыханное дело то, что Бог обещает не соблюсти нетленному нетление, но даровать нетление тленному». В этих словах звучит то, что отличает библейскую надежду от платонизма, и неслучайно сам автор противопоставляет здесь евангелие Пифагору и Платону.

Том Иринея Лионского продолжает этот же блок: в основе лежит второе издание переводов Преображенского 1900 года, где представлены пять книг «Против ересей» и отрывки утраченных сочинений. Здесь серия впервые делает шаг сверх простого репринта, добавляя «Доказательство апостольской проповеди» в переводе профессора Н. И. Сагарды с его введением и примечаниями, а это сочинение было найдено в армянском переводе лишь в начале XX века. Вступительная статья противопоставляет внешнюю апологетику Иустина внутренней борьбе Иринея с гнозисом и Маркионом, и по оглавлениям последних книг легко проследить основные темы его богословия: один Бог как виновник обоих Заветов, действительное воплощение, спасение всего человека в теле и душе, параллель Евы и Девы Марии, «возглавление» всего во Христе, учение об антихристе и, что примечательно, хилиастическая эсхатология земного царства святых, восходящая к Папию. Совсем иной характер у третьего тома, «Истории боголюбцев» Феодорита Кирского, который осуществляет третий уровень программы. Это новый перевод Сидорова, выполненный по критическому изданию П. Каниве, с монографической вступительной статьёй, занимающей около трети книги, и с подробными историко-богословскими комментариями; в приложении дано «Житие Мар Евгена» в старом переводе с сирийского. Тридцать жизнеописаний сирийских подвижников, от Иакова Низибийского до Симеона Столпника, аннотация справедливо называет «Древнесирийским патериком». Статья Сидорова выходит далеко за рамки биографии Феодорита и даёт широкий очерк сирийского аскетического богословия, в котором монашество у Ефрема Сирина понимается как внутреннее анахоретство, то есть исихия, вполне совместимая с пастырским и миссионерским служением. Показательно и то, что Феодорит прославляет епископа Авраама Каррского именно за то, что тот, приняв сан, не изменил подвижнического образа жизни.

Четвёртый том объединяет двух доникейских авторов, Григория Чудотворца и Мефодия Олимпийского, и снабжён новым редакционным предисловием, вписывающим их в историю Предания от мужей апостольских до Александрийской школы. Отношение к Оригену здесь выражено ярким образом: его мысль, слишком приблизившись к Солнцу правды, теряла крылья и падала, подобно Икару. Григорий представлен как ученик Оригена и просветитель Понта, через которого александрийское богословие перешло к каппадокийцам, причём предисловие честно признаёт, что подлинность некоторых его творений всё ещё оспаривается. Часть Мефодия основана на старом переводе Е. Ловягина: «Пир десяти дев» с речами дев о девстве и Церкви, слова на Сретение и на Вход Господень, извлечения «О свободе воли», «О воскресении» против Оригена и «О сотворенном». Подлинным вкладом тома стали новые переводы из славянского сборника творений Мефодия, выполненные епископом Михаилом (Чубом), в том числе полная славянская версия диалога «О свободе воли», где ясно утверждается творение из ничего: ничто не совечно Богу, и Он является Творцом не только форм, но и самого вещества. Пятый том, посвящённый блаженному Августину, вновь возвращается к первому уровню и перепечатывает в старой орфографии материалы киевского собрания его творений: биографический очерк, по существу пересказывающий «Исповедь», трактаты «Об истинной религии» и «О книге Бытия», а также проповеди в переводе протоиерея Дмитрия Садовского. Здесь читатель встретит знаменитые слова, обращённые к плачущей Монике, о том, что невозможно погибнуть чаду таких слез, августиновские размышления о Боге, движущем тварь во времени, не двигаясь Сам, и проповедь на слова о потере души ради Христа, где парадокс выражен в предельно сжатом афоризме: береги, чтобы потерять, теряй, чтобы сберечь.

Следующие тома меняют облик серии, хотя по-прежнему держатся старых переводов. Киприан Карфагенский представлен почти полно: трактаты, от «К Квирину» до «О благе терпения» и «О ревности и зависти», и шестьдесят шесть писем, среди которых переписка о новацианском расколе, послание к Фиду о крещении младенцев и письма о крещении еретиков. Текст здесь уже набран заново в современной орфографии, к старым примечаниям добавлены редакционные пояснения в квадратных скобках, однако вступлением служит перепечатанное предисловие XIX века к киевской серии переводов западных отцов, с открыто полемической программой, где древние западные отцы призваны свидетельствовать против позднейшего латинства. Богословски Киприан интересен своей этикой богатства, данного «на искупление, а не на преумножение» грехов, богословием мученичества как нормального призвания христианина и ранними формулировками учения о Церкви и о наследственной заразе древней смерти. Том Григория Двоеслова соединяет «Беседы на Евангелия» в старом переводе архимандрита Климента и «Собеседования о жизни италийских отцов» в отредактированном М. Тимофеевым переводе, со вступительной статьёй Сидорова, которая рисует Италию VI века, опустошённую готскими войнами, лангобардами и эпидемиями. Григорий предстаёт прежде всего пастырем, умеющим удерживать равновесие страха и надежды: размышляя о правосудии Божием, слушатель не должен забывать о своих грехах, а размышляя о Его любви, не должен отчаиваться. Вторая книга «Собеседований» посвящена Венедикту Нурсийскому, а четвёртая представляет собой трактат о душе и загробной участи, к которому мы ещё вернёмся.

Три тома, отданные Кириллу Александрийскому, образуют смысловой центр серии и вместе с тем лучше всего показывают её издательскую логику, стремление восстановить корпус, перевод которого, как сказано в аннотации, начатый в Московской духовной академии, «был прерван революцией». Первая книга содержит семнадцать книг диалога «О поклонении и служении в духе и истине» по переводу МДА 1880-х годов, с обширной вступительной статьёй Сидорова о жизни, служении и творениях Кирилла. Это систематическая типология, в которой весь Моисеев закон рассматривается как тень, исполняемая во Христе и Церкви, и евангельский читатель с удивлением обнаружит здесь отчётливо павлинистское противопоставление закона и благодати. Опираясь на Послание к Римлянам, Кирилл пишет: «Итак, закон способен указать грех, но не приводит к похвалам добродетели», и делает вывод, что оправдание дано не в законе, а во Христе. Вторая книга объединяет «Глафиры» на Пятикнижие и начало «Толкования на Евангелие от Иоанна» в переводе Митрофана Муретова. Герменевтическая программа «Глафир» состоит в том, чтобы сначала изложить историю, а затем возвести её из образа и сени к таинству Христа, ибо кончина закона и пророков есть Христос. Здесь же есть примечательная для эсхатологии Израиля мысль: синагога, подобно Фамари, осталась вдовой, но в последние времена Бог помилует её, и она придёт ко Христу после язычников. Толкуя Ин 3:17, Кирилл влагает в уста Сына слова о том, что Он преобразует осуждающий закон в оправдывающую благодать. Третья книга продолжает «Толкование на Иоанна» и включает классический для будущих монофелитских споров текст о Гефсимании, где Христос претерпевает страдание по плоти невольно и вместе с тем добровольно ради нас, «делает вольным невольное», а также толкования на Прощальную беседу, где Он, отсутствуя плотью, пребывает со святыми через Духа. Ценность этих томов повышают сохранённые текстологические сноски Муретова с греческими разночтениями и сиглами славянских рукописей.

Начиная с одиннадцатого тома серия переходит к иному качеству. Собрание творений Макария Египетского впервые в России расположено по научной классификации рукописных собраний: Великое послание и Слова собрания типа I, пятьдесят «Духовных бесед» и семь найденных в XX веке бесед собрания типа II, двадцать восемь «Поучений» типа III. Старые переводы соседствуют здесь с новыми, а вступительная статья Сидорова объёмом почти в сотню страниц критически разбирает источники о жизни Макария, проблему авторства корпуса и его связь с мессалианством, после чего излагает основные интуиции его богословия. Это богословие сердца, переводящее домостроительство спасения во внутренний план: Бог нисходит в глубину сердца, чтобы воззвать оттуда омертвевшего Адама, а пророчества об Иерусалиме исполняются в воцарении Христа в душе. Символическое мировоззрение Макария выражено словами: «Все видимое этого мира является образом невидимого и неявляемого и скрытого мира Божества». Двенадцатый том, посвящённый догматическим и экзегетическим творениям Феодорита Кирского, напротив, в основном переиздаёт перевод XIX века со славянскими цитатами Писания. В него вошли «Сокращенное изложение Божественных догматов», которое аннотация называет одним из первых опытов краткого изложения православной догматики, и «Толкование на четырнадцать посланий апостола Павла», а в приложение помещена статья Сагарды о древней богословской науке на греческом Востоке. Феодорит как экзегет сознательно краток и трезв, далёк от аллегорической свободы Оригена, и его толкование Павла по праву ставится рядом со Златоустом. Многие его формулы евангельскому читателю будут особенно близки, например сравнение веры с глазом, который нуждается в руках и ногах деятельной добродетели, или толкование Послания к Евреям, где о евхаристическом служении сказано, что Церковь не приносит иной жертвы, но творит воспоминание единой и спасительной жертвы Христовой.

Тринадцатый и четырнадцатый тома являются уже авторскими научными книгами Сидорова. Том Анастасия Синаита содержит три Слова об устроении человека по образу и подобию Божию, из которых третье направлено против монофелитов, первые три главы «Путеводителя», два слова в переводе М. В. Никифорова и три приложения: статью о патриархе Ефреме Антиохийском и защите им Халкидона, где автор оспаривает адекватность понятий «неохалкидонизм» и «строгий халкидонизм», перевод «Предуготовления» Феодора Раифского и очерк о христианстве как «любомудрии по Христу». Предисловие напоминает, что «Вопросы и ответы» Анастасия легли в основу Изборника Святослава, так что серия буквально замыкает круг, начатый в предисловии первого тома. Христологический центр тома составляет различение воль, связывающее антропологию с учением о Христе: «Мы обладаем многими личными произволениями, но одной естественной волей — любовью к жизни». Отсюда вытекает и учение о двух волях и действиях во Христе, без которого, по Анастасию, пришлось бы говорить о неодушевлённом теле и неразумной душе Спасителя. Том Максима Исповедника открывается стостраничной статьёй об эпохе, жизни и творчестве святого и содержит «Слово о подвижнической жизни», «Главы о любви», «Мистагогию», «Толкование на молитву Господню», «Главы о богословии и о домостроительстве воплощения» и другие сочинения, а также обширные комментарии и приложение о смерти как наказании и как благодеянии по «Вопросоответам к Фалассию». Аскетическое учение Максима здесь неотделимо от молитвенной практики: «Благодать же молитвы сочетает ум с Богом, и такое сочетание отделяет ум от всех помыслов». Комментарии касаются сущности и энергий, образа и подобия, синергии в связи с диофелитством, а Сидоров особо подчёркивает, что Максим вслед за Григорием Богословом отвергал апокатастасис.

Если охватить серию единым взглядом, в ней проступают несколько сквозных богословских линий. Первая из них апологетическая и антигностическая: Иустин, Ириней и Мефодий защищают благость творения, воскресение плоти, единство Бога обоих Заветов и свободу человека против фатализма и дуализма. Вторая линия аскетическая и мистическая, от сирийских подвижников Феодорита через Макария к Максиму, где монашество осмысляется как внутреннее делание сердца. Третья линия христологическая, ведущая от Кирилла к Анастасию и Максиму, то есть к тем спорам о природах, волях и действиях, в которых складывался византийский синтез. Четвёртая линия экзегетическая: типология Кирилла, антиохийская трезвость Феодорита, буквальное и духовное толкование Августина. Наконец, сама эволюция серии от фоторепринтов в дореформенной орфографии к заново набранным старым переводам и далее к новым переводам с комментариями отражает рост постсоветской патрологии, которая за десятилетие прошла путь от спасения старых книг к самостоятельной научной работе.

Кому может быть полезна эта серия? Прежде всего преподавателям и студентам богословских учебных заведений, изучающим патрологию и историю догматов: тома Кирилла, Анастасия и Максима могут служить хрестоматией по христологии V–VII веков, Феодорит даёт образец антиохийской экзегезы Павла, Макарий открывает исток восточной «сердечной» мистики вместе со сложной проблемой мессалианства. Пастырям серия предлагает богатый материал в беседах Григория Двоеслова, в пастырских письмах Киприана и в проповедях Августина, а проповедникам, работающим с Ветхим Заветом, дают пищу для размышления «Глафиры» и «О поклонении», хотя пользоваться их типологией нужно с осторожностью. Для историков церкви ценны вступительные статьи Сидорова с их опорой на западную патрологию и подробной картиной эпох. Мирянам, ищущим интеллектуальных ответов, удобнее всего начинать с томов в современной орфографии, особенно с «Истории боголюбцев» и с Максима, тогда как дореформенные тома Иустина, Иринея и Августина потребуют терпения и навыка чтения старого шрифта. Для евангельских христиан, особенно русскоязычных, серия полезна ещё и тем, что показывает: многие дорогие им истины, оправдание во Христе, а не в законе, христоцентричное чтение Ветхого Завета, единство веры и дел, жертва Христова как единственная и завершённая, имеют глубокие корни в древней церкви, а не изобретены Реформацией.

Сильные стороны серии очевидны. Она вернула в оборот целые корпуса, ставшие библиографической редкостью: переводы Преображенского, Ловягина, Садовского, киевские и московские академические переводы, работу Муретова над Иоанновым толкованием Кирилла. Программное предисловие Сидорова отличается редкой для того времени научной трезвостью и самокритичностью, а его собственные вступительные статьи к Феодориту, Григорию Двоеслову, Кириллу, Макарию, Анастасию и Максиму являются серьёзными исследованиями с европейским научным аппаратом. Реальным вкладом в русскую патрологию стали новый перевод «Истории боголюбцев» по критическому изданию, включение «Доказательства апостольской проповеди» в переводе Сагарды, переводы епископа Михаила (Чуба) из славянского Мефодия, впервые упорядоченное по рукописным собраниям издание Макария, новые комментированные переводы Анастасия, Феодора Раифского и Максима. Ценны и приложения из дореволюционной патрологии, в частности статья Сагарды, где он вслед за Викентием Лиринским говорит о преуспеянии веры без её перемены и предупреждает, что боязнь исследования порождает в конце концов равнодушие к истине. Эти слова, помещённые в православное издание, звучат как напоминание, обращённое и к самой серии.

Вместе с тем именно мерилом, предложенным самим Сидоровым, легче всего измерить её слабые места. Заявленная «экспертиза» старых переводов и борьба с псевдэпиграфами на деле не доведены до конца: в томе Иустина без новой оговорки идут сочинения, которые наука давно не считает принадлежащими ему, у Киприана в один ряд с подлинными трактатами поставлены «О зрелищах» и «О похвале мученичеству», которые современная наука считает псевдокиприановскими, у Григория Чудотворца спорность ряда сочинений лишь констатирована. Большая часть корпуса не сверена с критическими изданиями оригиналов, примечания XIX века не обновлены, указателей Писания и предметных указателей в оглавлениях не видно, цитаты из Библии даны по-славянски, что для неподготовленного читателя создаёт заметный барьер. Тома крайне неоднородны: рядом с образцовыми научными книгами стоят фоторепринты с пометкой о том, что качество печати обусловлено недостатками оригинала, а в томе Августина ошибки старого набора лишь перечислены в воспроизведённом списке опечаток. Издательская небрежность проявляется и в мелочах, которые всё же не украшают академическую серию: в выходных данных первой книги Кирилла остался заголовок тома Киприана, вместо ISBN напечатано «IBSN», ISBN тринадцатого тома совпадает с двенадцатым, дата выхода тома Киприана указана по-разному, а Августин в перечнях серии ошибочно назван епископом Карфагенским. Отбор текстов в поздних томах неполон: из двадцати четырёх глав «Путеводителя» Анастасия даны три, у Максима нет ни «Амбигв», ни самих «Вопросоответов к Фалассию», часть собрания Макария типа I остаётся непереведённой, а антинесторианские трактаты Кирилла в серию не вошли.

Особого разговора заслуживает публицистика, которая проникает в научные статьи Сидорова в поздних томах. Во вступлении к Максиму Исповеднику историософия Византии сближается с идеей святой Руси как прямой наследницы империи, звучат риторика «народа-богоносца» и сомнительные суждения об иудеях, а в очерке о христианской философии в томе Анастасия Реформация и Просвещение названы «апостасией», ведущей вплоть до марксизма. Такие страницы не просто выпадают из жанра научного введения, но и вносят идеологическое измерение туда, где читатель ожидает исторического анализа; евангельскому читателю, наследнику той самой Реформации, трудно не заметить, что отцы Церкви здесь становятся аргументом в споре, который им был совершенно чужд. Ещё глубже лежат собственно богословские вопросы, которых издание не комментирует. Формула о двух столпах, Писании и Предании, задаёт рамку, в которой творения отцов приравниваются к источнику откровения, тогда как евангельская мысль, высоко ценя отцов как свидетелей и учителей, подчиняет их суду Писания. Четвёртая книга «Собеседований» Григория Двоеслова с её учением об очистительном огне после смерти и о пользе спасительной жертвы для умерших, сакраментальная экклезиология Киприана с исключительностью видимой Церкви, хилиазм Иринея, нередко произвольная аллегорическая типология и аскетический идеал девства как высшей формы христианской жизни требовали бы хотя бы краткого критического комментария, показывающего место этих идей в истории и их отношение к библейскому учению. Издание же предоставляет читателю самому разбираться в том, где отцы выражают общее достояние церкви, а где отражают частные и спорные мнения своего времени, и тем самым отчасти расходится с собственным предостережением о соблазне принять мнения отдельных авторов за голос всей традиции.

И всё же итог чтения этой серии оказывается скорее благодарным, чем критическим. «Библиотека отцов и учителей Церкви» остаётся одним из самых значительных русских святоотеческих проектов своего времени, и её неоднородность сама по себе является документом эпохи, когда учёным приходилось одновременно спасать старые книги и создавать новые. Для богословского клуба она может служить и хрестоматией, и поводом для серьёзного разговора о том, как евангельский христианин читает отцов: с уважением к их вере, мученичеству и экзегетическому труду, с радостным узнаванием той благодати, которая, по словам Кирилла, преобразует осуждающий закон, и вместе с тем с той свободой исследования, о необходимости которой так убедительно писал Сагарда, со свободой, мерой которой остаётся Священное Писание.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!