Поиск
Настройки
Тема

Библия и христианская древность - научный журнал

Библия и христианская древность - 1-1 - 2019
Это обзор книги «Библия и христианская древность - научный журнал» Перейти к книге

Страница книги на сайте: https://esxatos.com/bibliya-i-hristianskaya-drevnost-nauchnyy-zhurnal

«Библия и христианская древность» принадлежит к числу самых молодых и при этом наиболее профессионально устроенных периодических изданий русской церковной науки. Журнал был создан на кафедре богословия Московской духовной академии и начал выходить в 2019 году; двойная нумерация выпуска, о котором идёт речь, «№ 4 (4)», как раз и показывает, что перед нами четвёртый номер первого года существования издания. Главный редактор журнала, диакон Сергий Кожухов, доцент кафедры библеистики МДА, вместе с научными редакторами, среди которых диакон Николай Шаблевский, собрал вокруг журнала редакционный совет, где церковные учёные соседствуют с университетскими филологами и византинистами: здесь и Д. Е. Афиногенов, и протоиерей Иоанн Бэр, и игумен Дионисий (Шлёнов), и представители классической филологии. Сам профиль журнала обозначен в выходных данных с редкой для церковного издания определённостью: публикация оригинальных текстов на древнегреческом, латинском и восточных языках, переводов, комментариев, исследований и рецензий по библеистике, патристике и истории христианства на Востоке и Западе. Двум специальностям ВАК, классической и византийской филологии и теологии, соответствует и двойная природа журнала: он одновременно является органом православной духовной школы, рекомендованным Издательским советом Русской Православной Церкви, и площадкой для филологической работы международного уровня. Поскольку в собрании нашего клуба представлен только этот выпуск, разговор о журнале в целом неизбежно ведётся через него, и, к счастью, четвёртый номер оказывается весьма показательным: в нём на двухстах восьмидесяти страницах представлены почти все жанры, ради которых издание задумывалось, от первых русских переводов древних текстов до учебного курса и пространных рецензий на книги, вышедшие на русском языке.

Чтобы понять, какую задачу решает такой журнал, полезно вспомнить исторический фон. Русская дореволюционная духовная академическая наука, прерванная в 1917–1918 годах, оставила после себя замечательную традицию переводов святых отцов и обстоятельных журналов вроде «Богословского вестника» той же Московской академии. Возрождение этой традиции в постсоветское время шло неравномерно: долгое время церковные издания были скорее популярными и назидательными, а серьёзная филологическая работа над древними текстами велась в основном в университетах, академических институтах и в кругу независимых исследователей, прежде всего петербургской патрологической школы. «Библия и христианская древность» пытается соединить эти два мира, предложить церковной аудитории строгий научный инструментарий и вместе с тем сохранить конфессиональную идентичность. Главный вызов, который стоит перед редакцией, можно сформулировать так: возможно ли, оставаясь в рамках православной богословской традиции, вести историко-филологическое исследование, не подчиняя его заранее известным выводам? Ответ, который даёт этот номер, неоднозначен и потому интересен. Там, где речь идёт об издании текста, его рукописной истории и лексике, авторы демонстрируют безупречную научную честность и открытость даже к традициям, которые православие исторически считало еретическими. Там же, где затрагивается догматика, критерием почти всегда служит халкидонская, а нередко и паламитская ортодоксия. Это напряжение между филологической открытостью и конфессиональной определённостью проходит через весь выпуск и составляет, пожалуй, его главный внутренний сюжет.

Номер открывается рубрикой «Издания и переводы», и первый же материал задаёт высокую планку. М. Г. Калинин и А. М. Преображенский продолжают публикацию новооткрытых фрагментов «Книги глав о ведении» Иосифа Хаззайи, восточносирийского мистика VIII века, по рукописи Paris. syr. 434, в которой сохранился неурезанный текст сочинения. Вступление к публикации представляет собой маленький, но поразительно наглядный этюд о том, как конфессиональная цензура формирует рукописную традицию. Когда книга Иосифа вошла в круг чтения западносирийских, то есть миафизитских, монахов, её догматические места, выражавшие христологию Церкви Востока, сокращались или переделывались. Христологические главы 193 и 194 дошли в западносирийской редакции в урезанном виде, и теперь, благодаря парижской рукописи, можно увидеть исходный текст: переводчики выделяют то, что было удалено, и читатель наблюдает, как формула «в двух естествах» заменяется нейтральным «с плотию», как почти целиком исчезает глава 194, но при этом сохраняется последняя, догматически безобидная фраза о домостроительстве, поскольку она начинается с той же буквы и её удаление разрушило бы алфавитный акростих. Сама христология Иосифа выдержана в антиохийско-феодоровском духе: две природы, две кномы и одна парцопа, Божественные свойства, которые воспринятый Человек «унаследовал» в силе, власти, господстве и суде, но не в самой Божественной природе. Примечательно, что журнал православной академии публикует и подробно комментирует этот текст без всякой полемической оценки, ограничиваясь филологическим аппаратом и ссылками на соборные документы Церкви Востока.

Следующая публикация, первый русский перевод раннего сочинения блаженного Августина «Разъяснения некоторых положений из Послания к Римлянам», выполненный В. М. Тюленевым, будет, вероятно, наиболее важным материалом номера для протестантского читателя. Трактат 394 года возник из обсуждения Послания в кругу карфагенских братьев, когда Августин был ещё пресвитером и вёл борьбу с манихеями. Вступительная статья переводчика представляет собой цельный очерк богословия трактата: Христос как краеугольный камень, соединяющий иудеев и язычников, четыре «ступени» человеческого рода, до закона, под законом, под благодатью и в покое, оправдание Авраама верою прежде всякого закона, понимание закона как благого, но бессильного, называющего грех грехом и тем самым его усиливающего, и, наконец, понимание благодати как чистого дара, а не награды. В самом переводе особенно выразителен двенадцатый параграф, где Августин формулирует мысль, на которой позже будет строиться вся западная антропология благодати: «Так вот, свободная воля была вполне в первом человеке, в нас же прежде благодати нет свободной воли для того, чтобы мы не грешили, но есть лишь для того, чтобы мы не хотели грешить». Под законом мы сражаемся, но терпим поражение; под благодатью мы перестаём следовать похоти; в покое похоти уже нет. Здесь же Августин настаивает, что грех заключается не в самом превратном желании, а в согласии с ним, и это различение будет иметь долгую историю и в католической, и в протестантской мысли. Перевод снабжён хорошим аппаратом, цитаты Писания сверены с Синодальным переводом, рукописная традиция трактата кратко, но ясно описана.

Третий перевод, «Амфилохии» святителя Фотия Константинопольского, трактаты 223–248, принадлежит Д. Е. Афиногенову, давно работающему с этим собранием. Переводчик показывает, что публикуемые трактаты образуют особый блок, сопоставляет некоторые из них с более ранними версиями тех же рассуждений в собрании и приходит к выводу, что перед нами тексты, «спрямляющие» аргументацию и не прошедшие правки патриаршей канцелярии, а значит, вероятно, написанные после второй отставки Фотия в 886 году. Содержание трактатов пёстро, и в этой пестроте открывается живая лаборатория византийской учёности: здесь и учебный диалог христианина с «язычествующим» о Троице, и редкое для патристики текстологическое рассуждение о том, что в Гал. 4, 4 следует читать «происшедшего», а не «рождённого», и тонкая христологическая схоластика о «сложной ипостаси» Слова, и замечание, что Сына познают только через Духа, важное в контексте спора о Филиокве. Отдельного внимания заслуживает трактат 239, где Фотий утверждает, что в Рим. 7, 18 Павел говорит, олицетворяя человеческую природу, а не о себе; рядом с Августином этого же номера возникает неявный, но очень поучительный диалог двух традиций чтения седьмой главы Послания. Самый объёмный трактат, 240, направлен против мнения, что каждому человеку предопределён срок смерти, и строится на множестве библейских примеров, от Еноха и Езекии до ниневитян. Трактат 247 о причинах распятия даёт одну из самых ёмких формул номера: «Воплощённое Слово Божие распинается для того, чтобы обличить диавола в очевидной несправедливости; и чтобы представить непревзойдённую любовь к людям». Эта мысль, в которой победа над диаволом и откровение любви соединены в одном действии, близка тому, что западное богословие называло бы классической моделью искупления.

За рубрикой переводов следуют исследования, и здесь тон журнала меняется. Статья Д. И. Макарова «От мариологии до тритеизма» представляет собой вторую часть большой работы о поздневизантийских параллелях к идеям Леонтия Византийского и Иоанна Филопона. Предметом исследования служит трактат латинофильского патриарха Иоанна XI Векка об унии Церквей, разложенный автором в первой части на тридцать четыре тезиса, которые теперь систематически сопоставляются с понятийным аппаратом Леонтия, Максима Исповедника, анонимного трактата VI века «Об общей природе и Троице» и с опровержениями Георгия Мосхамбара. Макаров доказывает, что у Векка отсутствуют ключевые различения византийской метафизики: принцип, согласно которому нет природы безыпостасной, различение природных и ипостасных свойств, разграничение логоса сущности и логоса ипостаси. В результате, по мысли автора, Филиокве делает Отца и Сына как бы одной причиной, а механический перенос христологических категорий в триадологию ведёт к тритеизму. Попутно Макаров делает интересное отступление о «гномической уступке» у Максима и о синергии, а в заключении оспаривает распространённый на Западе тезис о преобладании в Византии риторики над логикой. Позиция автора открыто православная и антилатинская, эрудиция огромная, однако тон местами резко полемичен, и сам он признаёт, что гипотеза о знакомстве Векка с Леонтием опирается на зыбкие основания.

Совсем иной по жанру является статья А. М. Шуфрина «Климент Александрийский и явление христианской субъектности», написанная ещё в 1993 году на семинаре протоиерея Иоанна Бэра и посвящённая памяти философа О. М. Ноговицына. Шуфрин исходит из того, что греческая пайдейя видела свою задачу в воспитании свободы и «самости», тогда как в семитских языках и ближневосточном мышлении нет прямых аналогов греческим возвратным формам. Ранняя христианская мысль, по его мнению, развивалась по «ближневосточным» линиям, что хорошо видно у Иринея, для которого свобода есть выбор между добром и злом, а грех понимается как чистый бунт самопревозношения. Климент же первым совершает переход к греческому пониманию свободы как основания субъектности: никто не выбирает зло как зло, зло избирают по ошибке, через самообман воли, который привычкой становится «второй природой» и рабством. Противовесом служит путь гностика, проходящий через крещение как действительное очищение, «второе крещение» слезами покаяния, педагогику страха и обетования, подражание бесстрастию Христа и, наконец, непрестанную молитву, в которой к Богу обращается уже не сам человек, а Дух, ходатайствующий воздыханиями неизреченными. Высшая цель, по Шуфрину, состоит в том, что Климент позволяет Царству прийти «уже сейчас» для некоторых, а христианство в итоге постулирует принцип «теоцентрической субъектности», выраженный в словах апостола «уже не я живу, но живёт во мне Христос». Анализ психологии греха и молитвы у Климента тонок и убедителен, хотя общая рамка, о которой ещё пойдёт речь, вызывает вопросы.

Рубрика «Традиции Восточных христианских Церквей» возвращает читателя к Иосифу Хаззайе: Преображенский и Калинин публикуют его евхаристическую молитву вместе с её рукописной историей. Авторы прослеживают, как о молитве впервые сообщил в XVII веке маронит Авраам Эккелленсис, назвавший Иосифа «несторианским пресвитером», читавшим её «не без слёз» перед освящением Даров, как по старым каталогам можно проследить путь «блуждающей» римской рукописи и отождествить её с ватиканским кодексом, и как в бирмингемском собрании Минганы обнаруживается «Чин совершения литургии для отшельников», совершаемый над уже освящёнными Дарами. Сама молитва, двенадцать параграфов, принадлежит к числу самых ярких памятников евхаристической мистики христианского Востока. Молящийся просит о вере-«зрительнице» таин, о «новых очах» внутри очей, о том, чтобы не замечать чувственных признаков хлеба и вина, а видеть то, что за ними стоит: «Дай мне веру, дабы узрел я Тело Твоё, а не хлеб, и кровь Твою живую, которую я пию из чаши». Литургические моменты синхронизируются с духовными: нисхождение Духа на Дары с восхождением ума к небу, преложение вина с «опьянением» помыслов любовью, заклание Агнца с истреблением греха в членах. Образы пламенеющего угля из видения Исаии, зачатия Христа «во чреве мысли», подобно зачатию во чреве Девы, и эсхатологического поглощения молящегося Богом делают этот текст настоящим духовным сокровищем, а лексические примечания переводчиков показывают, что Иосиф не отказывается от материального вкушения, но стремится не останавливаться на нём.

Статья диакона Сергия Пантелеева «Кого воспевали серафимы?» соединяет первую и вторую половины номера и, пожалуй, лучше всего демонстрирует научное лицо журнала. Отправной точкой служит литургическое различие: Трисвятое в православной традиции обращено ко всей Троице, тогда как в древневосточных Церквах, прежде всего армянской, с добавлением «распныйся за ны» оно обращено ко Христу. Поскольку гимн традиционно возводится к песни серафимов в Ис. 6, 3, вопрос о том, кому пели серафимы, приобретает богословский вес. Автор последовательно рассматривает византийских толкователей от Иринея и Афанасия через Маркелла Анкирского, Каппадокийцев и Кирилла Александрийского до Юстиниана и Иоанна Дамаскина, а затем, что особенно ценно, вводит в русский научный оборот целую плеяду армянских экзегетов: Стефана Сюнеци, Ована Одзнеци, Ананию Сананеци, Нерсеса Ламбронаци, Ованнеса Мушеци, Георгия Скевраци и Григория Татеваци, причём многие тексты даются в собственном переводе с древнеармянского. Вывод сформулирован осторожно и ясно: «Независимо от понимания первого стиха шестой главы Книги пророка Исаии, византийские отцы всякий раз, толкуя Ис. 6, 3, говорят о том, что серафимова песнь есть свидетельство о единосущии Лиц Святой Троицы». Армянская традиция чаще связывает третий стих с первым, отождествляя Сидящего на престоле с Сыном, а нередко и престол с крестом, однако она отнюдь не монолитно полемична. Особенно симпатична фигура Нерсеса Ламбронаци, отличавшегося уважением к обычаям других Церквей, и параллель с халкидонитом Ефремом Антиохийским, допускавшим воспевание гимна Христу. Тон статьи иренический, и это заслуживает отдельной похвалы.

В рубрике «Библия, экзегезис, герменевтика, филология» помещён самый виртуозный в литературном отношении текст номера, «Комментарий к Песни песней 8, 13–14» Якова Эйделькинда, автора известного филологического комментария к первым трём главам Песни. Два последних стиха книги автор читает как самостоятельное лирическое стихотворение и одновременно как эпилог всей Песни. Его новый перевод заменяет синодальных «товарищей» на «спутников», «серну» на газель, которая, в отличие от серны, действительно водится в Израиле, и подробно обосновывает каждое решение на материале масоретского текста, Септуагинты, Пешитты, Вульгаты и гекзаплярных фрагментов. Центральный пункт комментария касается глагола, который в Библии везде однозначно означает «убегать», а значит, последнее слово героини есть «Прочь!», а не приглашение. Методологическое кредо автора выражено в формуле, которую стоило бы помнить всякому толкователю Писания: «Как бы странно нам ни казалось, что героиня прогоняет героя, надо принять и объяснить этот факт, а не перетолковывать текст с точностью до наоборот». Далее следует блестящий разбор стихотворной формы с кольцевой рифмовкой и аллитерациями, анализ символики сада, который понимается как символ, а не однозначно расшифровываемая аллегория, и включает в себя эротические, царские, эдемские и поэтические коннотации, а также сопоставление с жанром серенады, известным в египетской, греческой и римской лирике. Эйделькинд показывает, что обращение к возлюбленной построено по модели призывания божества, а «спутники» напоминают ночное шествие компании к дверям возлюбленной; в эпилоге они превращаются в образ читательской аудитории, и отказ героини становится прощанием поэта с читателем. Автор сознательно откладывает вопрос об аллегорическом прочтении, замечая лишь, что инерция многовекового аллегорического подхода ощущается до сих пор.

Рубрика «Учебные и методические пособия» представлена материалами главного редактора журнала, диакона Сергия Кожухова, к магистерскому курсу «Полемика Восточных отцов и христианских писателей Церкви». Опубликован общий план четырёхсеместрового курса, охватывающего период от мужей апостольских до VI Вселенского Собора, и подробное описание пяти тем доникейского раздела: особенности доникейской полемики, мужи апостольские, антииудейская полемика, гностицизм и Маркион. Каждая тема сопровождается очерком, литературой и вопросами для самоподготовки. Для читателя-протестанта здесь особенно интересно, как курс трактует отношение раннехристианских писателей к Писанию: единство Заветов, пророческий характер Ветхого Завета, формирование новозаветного канона в противостоянии Маркиону, типология как основной герменевтический инструмент в споре с иудеями. Изложение конспективное, научной новизны в узком смысле здесь нет, но в качестве учебного каркаса с хорошей библиографией русских переводов материал полезен.

Завершают номер пять рецензий, занимающих почти шестьдесят страниц и составляющих едва ли не самую живую часть выпуска. Д. И. Макаров рецензирует новый перевод «Амбигв» Максима Исповедника, выполненный Д. А. Черноглазовым и А. М. Шуфриным под редакцией Г. И. Беневича, называя его итогом работы петербургской патрологической школы и соглашаясь с введением, где персонализм Зизиуласа критикуется как разрушающий систему координат классической триадологии. В. М. Тюленев подробно и конкретно разбирает издание «Раннехристианских житий галльских святых», указывая на разнородность вступительных статей и на переводческие ошибки, имеющие богословское измерение, например на передачу термина confessor то как «креститель», то как «проповедник», и напоминает, что агиография есть церковная литература, в которой Писание буквально растворено. И. С. Вевюрко оценивает «Очерки по истории еврейской религиозно-философской мысли» И. Р. Тантлевского как книгу стимулирующую, но далёкую от образца аргументации, особенно оспаривая маргинализацию учения о телесном воскресении. Диакон Николай Шаблевский излагает метод Джеймса Кугела в книге «В доме Потифара», выделение «экзегетических мотивов» в иудейской традиции толкования, и вместе с тем отвергает тезис о христианстве как иудейской секте, вера которой сформирована общим пластом толкований больше, чем самим Писанием.

Особое место среди рецензий занимает самая пространная из них, разбор А. С. Кашкиным книги британского протестантского библеиста Дэвида Инстоун-Брюера «Развод и повторный брак в Библии», изданной на русском языке в Черкассах. Рецензент добросовестно, глава за главой, излагает аргументацию автора: уникальность разводного письма на Древнем Востоке, толкование Втор. 24, 1–4 как защиты права жены на новый брак, пророческие образы «развода» Бога с Израилем, выбор чтения Мал. 2, 16, раввинские основания развода, восходящие к Исх. 21, 10, и, наконец, центральный тезис о том, что вопрос фарисеев о разводе «по всякой причине» отсылал к спору школ Гиллеля и Шаммая, а Христос отверг именно эту гиллелевскую практику. С частью выводов Кашкин соглашается, но оспаривает утверждение, будто Христос молчаливо признавал и другие основания для развода, помимо прелюбодеяния, и защищает святоотеческую строгость от обвинения в забвении иудейского контекста. Здесь же звучит фраза, в которой конфессиональная разница выражена с предельной ясностью: «Но разве Новый Завет обязан быть авторитетным основанием для решения нравственных вопросов современности?» Рецензент поясняет, что Православная Церковь видит в новозаветном учении, как и в канонах, идеальные ориентиры, не всегда применимые к реальной жизни, и отсылает к различению акривии и икономии, к решениям Поместного Собора 1917–1918 годов и «Основам социальной концепции». Кроме того, Кашкин отвергает высказанное в книге мнение о супружеской жизни Иосифа и Марии после рождения Иисуса как категорически неприемлемое для православия.

Кому может быть полезен этот выпуск? Прежде всего, разумеется, специалистам: патрологам, сирологам, византинистам, исследователям армянской традиции и библеистам, для которых первые русские переводы Августина, Фотия и Иосифа Хаззайи, армянские экзегетические тексты у Пантелеева и филологический комментарий Эйделькинда станут необходимыми источниками. Студентам богословских учебных заведений, в том числе протестантских, номер даёт образцы того, как работать с рукописной традицией, как читать древний текст на фоне его параллелей и как писать добросовестную рецензию. Пасторам и преподавателям, которые размышляют о практических вопросах церковной дисциплины, будет полезна рецензия Кашкина: она не только знакомит с одной из важнейших современных книг о разводе, вышедшей в протестантском издательстве и широко читаемой в евангельской среде, но и показывает православное возражение против неё изнутри, что помогает яснее осознать собственные герменевтические предпосылки. Мирянам, ищущим интеллектуальной пищи, номер предложит меньше, поскольку большая часть материалов требует филологической подготовки и знакомства с историей догматических споров, но молитва Иосифа Хаззайи и статья Пантелеева доступны и вдумчивому неспециалисту. Для участников евангельского клуба важно и другое: журнал позволяет увидеть православную академическую науку не в виде популярной апологетики, а в её лучшем, рабочем состоянии, и тем самым ведёт к более честному межконфессиональному разговору.

Сильные стороны номера очевидны и весомы. Прежде всего, это приоритет первоисточника: почти половина выпуска состоит из первых русских переводов и изданий текстов с сирийского, латинского и греческого, снабжённых полноценным аппаратом. Такая работа медленна, малозаметна и именно поэтому особенно ценна, ведь без неё любое богословское суждение о древней Церкви остаётся пересказом чужих пересказов. Далее, журнал демонстрирует редкую для конфессионального издания научную открытость: восточносирийский мистик, традиционно именуемый «несторианином», армянские толкователи, отстаивающие христологическое Трисвятое, светское лирическое прочтение Песни песней получают здесь слово без предварительного осуждения. Публикация Иосифа Хаззайи с сохранённым акростихом цензурированной редакции станет для любого читателя уроком о том, как богословские конфликты оставляют следы в самой ткани рукописей. В-третьих, номер внутренне связан: материалы о благодати и свободе у Августина, Фотия, Шуфрина и Макарова образуют неявный диалог Запада и Востока, а сопоставление августиновского и фотиевского чтения седьмой главы Послания к Римлянам могло бы стать темой отдельного семинара. Наконец, рецензионный отдел поставлен серьёзно: рецензии конкретны, аргументированы, указывают на ошибки с точностью до страницы и сами являются вкладом в науку. Для протестантского читателя ценно и то, что многие авторы номера, от Эйделькинда до Вевюрко и Шаблевского, внимательно указывают на неточности Синодального перевода, напоминая, что верность Писанию требует работы с оригинальным текстом.

Вместе с тем номер даёт и немало поводов для конструктивной критики. Самый существенный богословский пробел касается Августина. Тюленев приводит ключевую формулу трактата о том, что вера «принадлежит нам», а избрание основано на предвидении будущей веры, но не сообщает читателю, что именно эту позицию Августин впоследствии сам пересмотрел, в «Пересмотрах», в послании «К Симплициану» и в трактате «О предопределении святых», признав и само начало веры даром благодати. Без этого уточнения неподготовленный читатель может принять раннего Августина за окончательного и сделать далеко идущие выводы о его учении. Для протестантского богослова, для которого вопрос о том, принадлежит ли начало веры человеку или Богу, стоял в центре споров Реформации, а затем арминианских и кальвинистских дискуссий, эта лакуна особенно чувствительна. В той же вступительной статье есть явная опечатка, датирующая рукоположение Августина в пресвитеры примерно 490/491 годом вместо 390/391, а название сочинения не унифицировано в разных частях публикации. Переводчики восточносирийских текстов, при всей филологической безупречности, полностью воздерживаются от богословской интерпретации: остаётся неотмеченным и то, что христология Иосифа Хаззайи спорна с халкидонской точки зрения, и то, что «несторианский» мистик исповедует, по сути, преложение Даров, соединённое с сильной спиритуализацией вкушения. Именно этот последний сюжет мог бы стать мостом к разговору о реальном присутствии и духовном вкушении, столь важному для истории евангельского богословия от Цвингли и Кальвина до наших дней, но он лишь угадывается в тексте. Аналогично, жёсткая антииудейская риторика одного из трактатов Фотия оставлена без всякого комментария, хотя современное научное издание вполне могло бы оговорить её историческую обусловленность.

Исследовательские статьи вызывают иные возражения. Работа Макарова тяжело читается без первой части, поскольку тезисы Векка, на которые постоянно делаются ссылки, не воспроизведены, а заявленная историко-философская задача на деле подчинена конфессиональной полемике: Филиокве заранее оценивается как ведущее к тритеизму, а оппоненты характеризуются в выражениях, мало уместных в научном тексте. Протестантский читатель, унаследовавший западную триадологию вместе с Филиокве, будет вправе ожидать более взвешенного разговора о том, что именно имели в виду латинские богословы. Статья Шуфрина, при всех её достоинствах, опирается на во многом устаревшую оппозицию «ближневосточного» и «греческого» мышления, восходящую к классической немецкой историографии и с тех пор основательно поколебленную; Ириней в ней представлен упрощённо, а образ «истинного гностика», который «уже сейчас может стать Богом», принимается практически без критической дистанции. С евангельской точки зрения здесь требуется серьёзный богословский вопрос: не ведёт ли подобная концепция к духовному элитаризму, разделяющему христиан на совершенных и простых, и не превращается ли в ней обожение избранных в реализованную эсхатологию, плохо согласующуюся с новозаветным напряжением между «уже» и «ещё не»? Комментарий Эйделькинда, образцовый филологически, сознательно выносит за скобки каноническое и богословское измерение Песни песней; разговор о героине, «уподобляемой богине», и о мифологических параллелях ведётся без обсуждения того, как эти образы соотносятся с монотеизмом Израиля, а изящная гипотеза о «спутниках» как образе читателей остаётся трудно проверяемой. Учебные материалы Кожухова, опубликованные в авторской редакции, изобилуют опечатками, что заметно в журнале академии, а сама их публикация в научном издании выглядит скорее данью внутренним потребностям кафедры.

Наконец, именно рецензии номера наиболее отчётливо обнаруживают ту православную конфессиональную перспективу, с которой евангельскому читателю предстоит вести диалог. Кашкин противопоставляет «протестантское» стремление вернуться к изначальному смыслу Писания авторитету Предания и канонов, а его риторический вопрос о том, обязан ли Новый Завет быть авторитетным основанием для решения нравственных вопросов, для читателя, исповедующего sola Scriptura, звучит как признание глубокого расхождения в самом понимании источника церковной дисциплины. Принцип икономии, позволяющий Церкви снисходить к немощи, понятен и протестанту, но если новозаветное учение оказывается лишь «идеальным ориентиром», то вопрос о том, что же тогда является нормой, остаётся открытым. Вопрос о приснодевстве Марии подаётся как самоочевидный критерий оценки книги, хотя для автора-протестанта он таковым не является и требует экзегетического, а не только конфессионального обсуждения. Вевюрко бросает мимоходом реплику о том, что библейская критика сыграла разрушительную роль для либерального протестантского богословия; с этим во многом согласится и консервативный евангельский читатель, однако обобщение оказывается слишком широким и не различает разные течения протестантской мысли. Мелкие неточности встречаются и в рецензиях, и в статье Пантелеева, где в изложении Дамаскина Сын прославляется «вместе с Отцом и Сыном» вместо «с Отцом и Духом», а сноски на армянские издания местами расходятся с библиографией.

Все эти замечания, однако, не отменяют главного. Четвёртый номер журнала «Библия и христианская древность» убеждает, что в Московской духовной академии сложилось научное издание, способное публиковать тексты и исследования, достойные международного уровня, и вместе с тем честно представляющее православную богословскую позицию. Для протестантского читателя оно полезно вдвойне: как источник первоклассных материалов по истории толкования Писания и древней Церкви, от Августина и Фотия до армянских экзегетов и восточносирийских мистиков, и как зеркало, в котором яснее видны собственные предпосылки евангельского богословия, прежде всего вопрос об отношении Писания и Предания. Журнал Московской академии, задуманный его редакцией под руководством диакона Сергия Кожухова как площадка для публикации оригинальных текстов, переводов, комментариев и рецензий по библеистике и патристике, в этом выпуске свою задачу в главном выполняет. Остаётся пожелать редакции большей тщательности в корректуре и, что важнее, большей смелости в богословском осмыслении публикуемых источников, без которого даже самая совершенная филология рискует остаться лишь подготовкой к разговору, ради которого её стоит вести.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!