Страница книги на сайте: https://esxatos.com/bibliya-v-illyustraciyah-karolsfelda
Среди изданий, которые стоят на полке почти каждой русскоязычной протестантской общины, «Библия в гравюрах Юлиуса Шнорр фон Карольсфельда» занимает особое место: это не учебник и не комментарий, а книга, в которой Священное Писание впервые для многих поколений детей и взрослых обрело зримые очертания. Перед нами электронная версия в формате fb2, подготовленная в 2002 году и распространявшаяся через библиотеку litru.ru; на странице клуба указано и печатное издание миссии «Свет на Востоке», которое, по всей видимости, и легло в основу этой оцифровки. Устройство книги предельно просто: каждый лист открывается кратким заголовком с библейской ссылкой, затем в тексте стоит место для гравюры, а после него следует отрывок Синодального перевода, к которому гравюра относится. Всего таких сюжетных статей двести сорок одна, что практически совпадает с объёмом оригинального цикла, и именно эта простота задаёт и сильные стороны издания, и его ограничения, о которых пойдёт речь ниже.
Чтобы понять, что именно держит в руках читатель, полезно вспомнить, кем был автор гравюр и в какой среде возник его замысел. Юлиус Шнорр фон Карольсфельд (1794–1872) принадлежал к кругу немецких художников-назарейцев, которые в начале XIX века, работая в Риме, стремились вернуть религиозному искусству искренность и ясность мастеров раннего Возрождения, противопоставляя её холодному академизму своего времени. Позднее он прославился монументальными росписями в Мюнхене, а затем возглавлял Дрезденскую картинную галерею и преподавал в Дрезденской академии. Однако в историю христианской культуры Карольсфельд вошёл прежде всего своим циклом «Библия в картинках» (Die Bibel in Bildern), выходившим отдельными выпусками в Лейпциге в 1852–1860 годах и насчитывавшим двести сорок ксилографий к Ветхому и Новому Заветам. Сам художник был лютеранином, и его замысел органично вписывался в протестантскую педагогическую традицию, восходящую к Реформации: если Лютер настаивал на том, что каждый христианин, включая ребёнка, должен знать Писание, то картинка становилась естественным посредником между текстом и памятью. Ксилография, то есть гравюра на дереве, позволяла печатать изображения вместе с текстом большими тиражами и недорого, и потому цикл быстро разошёлся по школам, семьям и воскресным классам Германии, а затем и других стран. Не будет преувеличением сказать, что для значительной части протестантского мира XIX и XX веков библейские сцены выглядели именно так, как их увидел Карольсфельд.
Художественный язык этих листов легко узнать даже по нескольким образцам, приложенным к электронной версии. Открывающая гравюра к первому дню творения изображает Творца в облике величественного седобородого старца, парящего среди расходящихся лучей света с широко раскинутыми руками; в этой композиции явственно ощущается наследие Микеланджело, и одновременно она прекрасно показывает, какую богословскую смелость, а для иного читателя и какую проблематичность, несёт попытка изобразить Самого Бога. Лист к истории Аароновой лозы представляет Моисея, торжественно поднимающего расцветший миндальный жезл перед старейшинами колен, и здесь проявляется сильнейшая сторона мастера: умение выстроить группу фигур так, чтобы взгляд сразу находил смысловой центр сцены. Гравюра к воскрешению сына сонамитянки построена как камерная домашняя сцена, где Елисей передаёт ожившего мальчика матери, а в дверном проёме застыла фигура слуги Гиезия. Сцена гибели Иуды, напротив, полна драматизма: скрученное дерево, верёвка, искажённая отчаянием фигура в пустынном пейзаже. Наконец, лист к встрече Филиппа с евнухом царицы Кандакии разворачивается как живая дорожная сцена с колесницей, конями и свитой. Во всех этих работах видна характерная для Карольсфельда манера: ясный контур, классически уравновешенная композиция, античная драпировка одежд, сочетание эпической торжественности с почти бытовой теплотой.
Отбор сюжетов в книге заслуживает отдельного внимания, поскольку именно он выражает её скрытое богословие. Ветхозаветная часть занимает сто шестьдесят листов, новозаветная восемьдесят один, так что соотношение близко к двум к одному. Наиболее подробно развёрнута книга Бытия: семь листов отведено дням творения и покою седьмого дня, затем следуют грехопадение, изгнание из рая, история Каина и Авеля, потоп, Вавилонская башня и подробнейший патриархальный цикл от призвания Авраама до переселения Иакова в Египет. Исход и странствие по пустыне прослежены вплоть до смерти Моисея на горе Нево, после чего книга последовательно проводит читателя через завоевание Ханаана, эпоху судей с её Гедеоном, Иеффаем и четырьмя листами о Самсоне, трогательную историю Руфи, восхождение и падение Саула и особенно обширный цикл о Давиде, где наряду с победой над Голиафом и дружбой с Ионафаном показаны и грех с Вирсавией, и обличение Нафана, и покаяние, и бегство от Авессалома. Книги Царств завершаются служением Илии и Елисея, гибелью Иезавели, реформой Иосии и разрушением Иерусалима, а затем следуют возвращение из плена, восстановление храма и стен при Ездре и Неемии, история Есфири и три листа о страданиях и восстановлении Иова. Поэтические и пророческие книги представлены скупо: четыре листа к псалмам, где Давид предстаёт в поклонении, покаянии, прошении и благодарении, отрывок из Песни песней, по одному фрагменту из Исаии, Иеремии, Плача и Иезекииля и пир Валтасара из Даниила.
Для читателя из баптистской или евангельской среды наиболее неожиданной окажется ветхозаветная часть, следующая за каноническими книгами. Семнадцать листов отведены текстам, которые протестантская традиция относит к неканоническим: истории Сусанны, рассказу о пророке Аввакуме, перенесённом ангелом ко рву Даниила, двум сценам из книги Товита, двум из книги Иудифи, двум отрывкам из Премудрости Иисуса, сына Сирахова, и восьми эпизодам из Маккавейских книг. Объяснение этому лежит в лютеранском происхождении цикла: Библия Лютера включала апокрифы как книги, полезные для чтения, хотя и не равные Священному Писанию, и Карольсфельд естественно иллюстрировал их наряду с прочими. Синодальный перевод также содержит эти книги, поэтому издатели смогли сопроводить гравюры русским текстом, однако ни слова о статусе этих книг в издании не сказано, и именно здесь пастырю или учителю придётся восполнить молчание книги собственным пояснением.
Новозаветная часть построена по евангелиям, а не по единой гармонии событий: восемнадцать листов к Матфею проводят от поклонения волхвов через крещение, искушение, Нагорную проповедь и чудеса к Гефсимании, суду и Воскресению; пять листов к Марку добавляют воскрешение дочери Иаира, смерть Иоанна Крестителя, благословение детей и поругание воинами; двадцать два листа к Луке составляют самый богатый блок, включающий евангелие детства и знаменитые притчи о милосердном самарянине, блудном сыне, богаче и Лазаре, фарисее и мытаре; восемнадцать листов к Иоанну представляют брак в Кане, беседы с Никодимом и самарянкой, воскрешение Лазаря, омовение ног, распятие и явления Воскресшего, включая встречу с Фомой. Затем следуют десять листов к Деяниям, от Пятидесятницы до прибытия Павла в Рим, и пять листов к Откровению, завершающиеся видением нового Иерусалима. Такое построение имеет очевидный недостаток: события страстной недели оказываются разнесены по разным евангелиям, так что суд у Каиафы и смерть Иуды стоят у Матфея, отречение Петра у Луки, а само распятие только у Иоанна, и читатель, впервые знакомящийся с историей, может потерять нить повествования.
Богословские акценты подбора проступают тем отчётливее, чем внимательнее рассматривать, что включено и что опущено. Книга явно мыслит Писание как историю, как последовательность действий Бога в судьбе конкретных людей, и поэтому предпочитает повествовательные эпизоды учительным и пророческим текстам. Вместе с тем в ней сохранена и мрачная сторона библейской истории, которую детские Библии обычно обходят: Иаиль, пронзающая висок Сисары, левиты, убивающие идолопоклонников у подножия Синая, гибель Иезавели, Иудифь с головой Олоферна. Мастер не смягчал Писание, и эта честность сегодня ценна. Ключевые типологические линии тоже хорошо видны: история жертвоприношения Исаака подведена к словам «Бог усмотрит Себе агнца для всесожжения, сын мой», установление Пасхи и медный змей подготавливают новозаветную тему Агнца, а рядом с рождественским пророчеством Исаии стоит пятьдесят третья глава о Страдающем Рабе, на которой завершается фрагмент, озаглавленный просто «Пророк Исаия». Покаянный пятидесятый псалом разделён на два листа, и во втором из них звучат слова, которые могли бы стать эпиграфом ко всему давидическому циклу: «Жертва Богу — дух сокрушённый». Тем заметнее, однако, лакуны. В книге нет Ионы и малых пророков, отсутствуют три отрока в печи и канонический рассказ о Данииле во рву львином, нет ни Притчей, ни Екклесиаста, а новозаветные послания не представлены ни одним листом. Это ограничение самого жанра, ведь апостольское учение трудно изобразить, но в результате богословие Павла, в том числе учение об оправдании, столь важное для лютеранской традиции, остаётся за пределами книги, а рассказ о Церкви обрывается на повествовании Деяний.
Важнейший вопрос для серьёзного читателя касается точности текста. Сличение показывает, что издание воспроизводит Синодальный перевод дословно, но в сокращении: внутри отрывков нередко опущены отдельные стихи, причём пропуски никак не отмечены, а указанный в заголовке диапазон стихов иногда не совпадает с приведённым текстом. Особого пояснения требуют квадратные скобки, которые бросаются в глаза уже на первых страницах, например в рассказе о втором дне творения, где после слов о тверди в квадратных скобках стоит «И стало так». Неподготовленный читатель может принять их за редакторскую вставку или ошибку, но это не так: скобки принадлежат самому Синодальному переводу, где ими отмечены слова, восполненные по греческой Септуагинте и славянскому тексту, а также слова, добавленные переводчиками для ясности. Отсюда и такие поздние для слуха современного читателя дополнения, как реплика Давида Голиафу о том, что тот хуже собаки, или известное завершение откровения Илии на Хориве: «после огня веяние тихого ветра, [и там Господь]». Издание честно сохраняет эту особенность Синодального текста, но ничего не объясняет, и потому учителю воскресной школы стоит заранее знать, как ответить на неизбежный детский вопрос о скобках.
Гораздо менее простительны многочисленные опечатки, явно возникшие при наборе или распознавании. Уже в рассказе о первом дне творения выпали слова, и вместо отделения света от тьмы сказано, что Бог отделил «тьму»; в повествовании о Содоме жена Лота превращается в «Жена же Логова»; вопрос Исаака к отцу по дороге на Мориа искажён до восклицания «отец стой!»; встречаются «трубными эвуками», «Хелкин» вместо Хелкии, «скачал» вместо «сказал» в явлении Христа Фоме, а в одном слове даже затесались латинские буквы. Неряшливы и подписи: в одних ссылках главы отделены запятой, в других двоеточие ставится вместо точки с запятой, одна и та же книга названа то «Неемия», то «Неемии», а заголовок о награде Иову озаглавлен «Благословление Иова». Сами названия сюжетов при этом часто удачны и выразительны, например «Сокрушение Давида», «…Распни Его!» или финальное «…Сей ученик» в конце Евангелия от Иоанна, и показывают, что составители думали о том, как подпись будет работать вместе с изображением. Отдельно следует сказать о качестве изображений: в электронной версии гравюры сохранены в виде маленьких файлов шириной около трёхсот точек, тонированных в сепию, и тончайшая штриховка Карольсфельда, ради которой эти листы стоит рассматривать, на таком разрешении частично сливается. Для печати раздаточных материалов или проекции на экран эти сканы непригодны, и тому, кто хочет работать с гравюрами всерьёз, лучше обратиться к печатному изданию или к качественным репродукциям оригинального немецкого цикла.
Кому и как пользоваться этой книгой, вытекает из её устройства. Прежде всего она остаётся превосходным пособием для семейного чтения: короткий отрывок, яркая картинка и выразительный заголовок образуют готовую единицу для вечерней беседы с детьми, а последовательность листов позволяет за год пройти с семьёй основной сюжет Писания от творения до нового неба и новой земли, где книга завершается обетованием «се, творю всё новое». Учителю воскресной школы издание даёт набор сюжетов с уже подобранным текстом, и здесь особенно ценна широта охвата: можно рассказать детям не только о Давиде и Голиафе, но и об Авигее, Ионафане или Семее, а при работе с подростками и взрослыми обратить внимание на то, как художник прочитал ту или иную сцену. Проповеднику гравюры Карольсфельда могут послужить визуальной опорой в проповеди на повествовательный текст, при условии что он отнесётся к ним как к интерпретации, а не к иллюстрации в строгом смысле. Наконец, для изучающих Библию в группах книга может стать отправной точкой к упражнению в медленном чтении: сравнить изображение с текстом, заметить, что художник добавил или опустил, и тем самым вернуться к самому Писанию с новыми вопросами.
Именно это последнее соображение подводит к главной оговорке. Карольсфельд был великим мастером, но его взгляд на Библию есть взгляд немецкого романтика и академиста середины XIX века. Его патриархи и пророки облечены в античные драпировки, его пейзажи напоминают итальянскую Кампанью больше, чем Иудейскую пустыню, его герои обладают классической красотой и благородством жестов, а изображение Бога-Отца в виде старца, восходящее к ренессансной традиции, вызовет у части евангельских читателей законные вопросы в свете второй заповеди, которая, кстати, приведена в этой же книге. Романтическая идеализация сглаживает социальную и культурную чуждость древнего Ближнего Востока, и потому гравюры лучше использовать вместе с указанием на то, что художник представляет одну из возможных интерпретаций, а не документальную реконструкцию событий. Если добавить к этому отсутствие посланий, сокращённые без пометок отрывки, апокрифы без объяснения их статуса и небрежность электронного набора, становится ясно, что это издание не может заменить ни полный текст Библии, ни серьёзное библейское пособие.
И всё же значение книги трудно переоценить. Она соединяет одну из самых влиятельных изобразительных интерпретаций Писания в истории протестантского мира с текстом, который на протяжении полутора веков формировал благочестие русскоязычных христиан. Для участников клуба «Эсхатос» она интересна вдвойне: как живое свидетельство лютеранской педагогики, видевшей в образе служителя слова, и как практический инструмент для семьи, воскресной школы и проповеди. Лучше всего читать её с открытой полной Библией рядом, сверяя сокращённые отрывки с полным текстом и позволяя гравюре не заслонять Писание, а возвращать к нему. Тогда карольсфельдовские листы станут именно тем, чем задумывались, то есть окном, через которое читатель смотрит не на картину, а на историю спасения, развернувшуюся от первого дня творения до нового Иерусалима.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!