Страница книги на сайте: https://esxatos.com/bicadze-evangelskie-syuzhety-v-zhivopisi
Книга Натальи Бицадзе «Евангельские сюжеты в живописи», выпущенная издательством АСТ в серии альбомных изданий редакции ОГИЗ, принадлежит к жанру, который в последние десятилетия занял заметное место на российском книжном рынке: это иллюстрированный путеводитель по христианской иконографии, адресованный широкому образованному читателю, для которого язык церковного искусства перестал быть родным. Иллюстративную основу издания составили, с одной стороны, шедевры западноевропейской живописи от Джотто до Сальвадора Дали, а с другой стороны, русские иконы XVI–XVIII веков из собрания Фонда имени Михаила Абрамова, которому издательство выражает отдельную благодарность. Уже это сочетание задаёт главный нерв книги: автор стремится не просто показать, как художники разных эпох писали евангельские события, но и поставить рядом две большие традиции христианского изобразительного искусства, православную икону и западную религиозную картину, чтобы читатель увидел за различием художественных средств различие богословских интуиций. Рецензия опирается на авторский текст, то есть на вступительную статью, очерки о праздниках и комментарии к отдельным произведениям, ибо именно текст делает альбом книгой, а не собранием репродукций.
Историко-культурный контекст появления подобного издания очевиден. Постсоветская Россия пережила возвращение интереса к церковному искусству, однако это возвращение шло в значительной мере через музей, а не через храм: для множества людей икона Рублёва и «Тайная вечеря» Леонардо прежде всего являются памятниками культуры, а затем уже свидетельствами веры. Бицадзе пишет как искусствовед, но искусствовед, сознательно стоящий внутри православного предания. Её задача поэтому двоякая. С одной стороны, нужно дать светскому зрителю ключ к «чтению» изображения, объяснить, что означают лилия, мандорла, череп у подножия креста или пещера на иконе Рождества. С другой стороны, автор хочет показать, что за иконографическими схемами стоит учение Церкви, и что различие между иконой и картиной не является делом вкуса. Метод аргументации книги, следовательно, сочетает три пласта: пересказ литературного источника сюжета (канонического Евангелия, апокрифа, жития или святоотеческого слова), символическое толкование деталей и сравнительный анализ того, как один и тот же сюжет решается в православной и западной традициях. Важно подчеркнуть, что автор нигде не разделяет эти пласты критически: Евангелие, предание и благочестивая легенда сплетаются у неё в единое повествование о «Священной истории», и это обстоятельство определит многое в нашей итоговой оценке.
Книга открывается вступительной статьёй, которая выполняет функцию богословско-искусствоведческого введения. Автор начинает с утверждения, что события Священной истории на протяжении многих столетий были главной темой европейского искусства, а храм был средоточием культуры. Далее следует краткий рассказ о формировании новозаветного канона и характеристика четырёх евангелистов. Матфей писал для иудеев и стремился доказать, что Иисус есть обещанный пророками Мессия; Марк адресовался обращённым язычникам и записывал воспоминания Петра; Лука предстаёт образованным язычником, врачом, историком, которого современные учёные сравнивают с Фукидидом; Иоанн, по выражению Климента Александрийского, создал «духовное» Евангелие. Уже здесь заметна характерная черта книги: наряду с вполне надёжными сведениями о евангелистах автор без каких-либо оговорок сообщает, что кисти Луки принадлежат первые иконы Богородицы, которые он писал с натуры, и что эту традицию разделяют некоторые Отцы Церкви и современные исследователи. Сразу же объясняется и принцип отбора материала: из безграничного множества евангельских сюжетов взяты главные праздники церковного года, то есть Пасха, двунадесятые праздники, а также Воскрешение Лазаря, Тайная вечеря, Распятие и Покров, причём расположены они не в календарном порядке, а в последовательности событий земной жизни Богородицы и Христа.
Центральная часть вступления посвящена сравнению православного и католического искусства, и это, пожалуй, самые продуманные страницы книги. Православной иконе, по мысли автора, присущи строгость, архаизм, живописный аскетизм и особое целомудрие, которое не позволяет подчёркивать телесные страдания или чувственную привлекательность персонажей. Здесь Бицадзе приводит известное изречение аввы Дорофея о том, что икона учит поститься глазами. Икона изображает человека в Царствии Небесном, где плоть преображена и пришла в соответствие с красотой души, поэтому в ней нет светотеневой лепки (в Божественном свете нет теней), нет натуралистических изъянов тела, а пространство строится по законам обратной перспективы, вовлекающей зрителя внутрь изображения. Канон, с точки зрения автора, не ограничивает творческую свободу, а охраняет её: достаточно положить рядом несколько икон на один сюжет, чтобы убедиться, что двух одинаковых не бывает. Бицадзе формулирует эту мысль с большой откровенностью, признавая, что иконописец не всегда понимал тонкости богословских умозаключений, и потому канон, «который формировался как результат многовекового коллективного опыта Церкви, страховал художника от возможных ошибок, вольных или невольных». Западное искусство, напротив, стремится приблизить сакральные события к жизни обычного человека: Иосиф чинит обувь, Мадонна одета по последней моде, евангельская сцена разворачивается в бюргерском доме или итальянском палаццо. На этот путь повлияли рыцарская куртуазная культура, городская культура Средневековья, гуманизм Возрождения с его культом творческой личности и, наконец, отсутствие иконостаса в западном храме, где место иконы заняли витраж, скульптура и алтарная картина. Итог автор подводит ёмким образом: православный художник разворачивает перед зрителем прекрасную перспективу того, что ожидает праведника в Царствии Небесном, тогда как «произведения западноевропейских художников можно сравнить с окном в мир реальный, знакомый, но где есть место чуду». Вступление завершается небольшим словарём терминов, без которых трудно читать дальнейшие главы: апокриф, донатор, ктитор, кефалофор, мандорла, пределла. Особенно показательна статья об апокрифах, где автор вводит различение между «положительными» апокрифами, к которым отнесены «Протоевангелие Иакова», «Дидахе», «Евангелие Никодима», «Пастырь» Ерма и «Сказание об Успении», и сектантскими «ложными писаниями» вроде «Евангелия от Фомы» или «Евангелия от Иуды». Из первой группы, как прямо сказано, черпаются сведения о детстве Девы Марии и Её Успении, и эта оговорка оказывается ключом ко всему первому разделу.
Первый раздел посвящён детству и юности Богородицы и открывается праздником Рождества Пресвятой Богородицы. Автор с похвальной прямотой признаёт, что при всей важности этого события «ни в одном из четырех канонических Евангелий сведений о нем нет», и что источником его иконографии служит прежде всего «Протоевангелие Иакова». Однако за этим признанием следует не критическое разграничение, а подробный, с обширными цитатами, пересказ апокрифа: история Иоакима и Анны, отвержение даров Иоакима священником Рувимом, сорокадневный пост в пустыне, «Плач праведной Анны» под гнездом воробья, явление ангела и встреча супругов у Золотых ворот. Авторство «Протоевангелия» приписывается Иакову, брату Господню, который будто бы слышал рассказы от самой Богородицы и сопровождал Святое семейство в Египет. Искусствоведческая часть очерка интересна: Бицадзе объясняет, почему сцены из жизни Иоакима и Анны помещались в жертвеннике православного храма, где совершается приготовление Евхаристии, рассказывает о народной иконе «Доброчадие», перед которой молились о даровании детей, и показывает, как западные мастера, например Ян де Бир и Франсиско де Сурбаран, подчёркивали возраст и усталость родившей Анны, приближая сюжет к опыту обычных женщин и превращая его в бытовую сцену в бюргерском доме.
Очерк о Введении во храм построен по той же схеме. Трёхлетнюю Марию в сопровождении дев со светильниками приводят к храму, она сама восходит по пятнадцати ступеням, первосвященник Захария вводит её в Святое Святых, где она живёт, питаясь пищей из рук ангелов, а в четырнадцать лет, дав обет девства, обручается со старцем Иосифом, чей посох чудесно расцвёл. Здесь автор выходит за пределы пересказа к богословскому обобщению: рождение Марии, по её словам, открыло новую эпоху человеческой истории, ибо потребовалось более пяти тысяч лет, прежде чем явилась Дева, воплотившая в себе совершенство и чистоту первозданной природы человека. Из этого же круга мыслей проистекает и замечание о том, что Иосифа принято изображать старцем, чтобы пресечь «еретические» представления о возможности у Марии и Иосифа других детей. Из разобранных произведений выделяется миниатюра братьев Лимбург, где крошечная фигурка Марии одиноко поднимается по ступеням огромного готического собора.
Глава о Благовещении, завершающая первый раздел, является одной из самых насыщенных в книге. Евангельский рассказ Луки приводится полностью, а затем автор выделяет четыре иконографические схемы праздника: Благовещение у источника, восходящее к «Протоевангелию»; Благовещение с рукоделием, где Мария прядёт пурпур для храмовой завесы, а само прядение толкуется как созидание плоти Христовой во чреве; Благовещение с книгой, распространившееся на Западе с IX века и связанное с мыслью, что Дева в момент благовестия читала пророчество Исаии; и редкий извод с Младенцем во чреве, известный по «Устюжскому Благовещению». Подробно описана символика деталей: лилия как знак чистоты, пальмовая ветвь и красные гвоздики как предвестие Страстей, велум как связь Заветов, архитектурные кулисы как образ Небесного Иерусалима. Особенно удачен комментарий к алтарю Мероде Робера Кампена, первому изображению Девы в обстановке бюргерского дома, где каждый бытовой предмет, от рукомойника до погашенной свечи, несёт символическую нагрузку, а на боковой створке Иосиф мастерит мышеловку, отсылающую к образу блаженного Августина о кресте как мышеловке для дьявола. Автор отмечает и современные неканонические решения, вплоть до картины Джона Кольера, где Мария представлена девочкой-подростком в кроссовках, а Гавриил отличается от обычного мужчины лишь крыльями.
Второй, самый объёмный раздел посвящён земной жизни Спасителя. Глава о Рождестве Христовом вновь начинается с апокрифов: Иосиф, вернувшись после полугодового отсутствия, в отчаянии упрекает беременную Деву, супруги проходят испытание «водой обличения», и лишь затем рассказ переходит к переписи, пещере, пастухам и волхвам. Символическая интерпретация здесь особенно богата: пещера понимается как образ материнского чрева и падшего человечества, вол и осёл как иудеи и язычники, волхвы, получившие имена Мельхиора, Валтасара и Каспара, как представители трёх возрастов и разных народов, их дары как исповедание Христа Царём, Богом и смертным Человеком. Автор тонко различает смысловые оттенки положения Богородицы в сцене Рождества: сидящая Мария свидетельствует о безболезненности родов, лежащая подчёркивает реальность события, коленопреклонённая выражает благоговение, а отвернувшаяся от Младенца указывает, что Рождённый уже принадлежит всему миру. Великолепен разбор «Поклонения волхвов» Джентиле да Фабриано, где евангельский сюжет облечён в форму рыцарского романа, с охотой, слугой, подвязывающим шпору, и заказчиком Палла Строцци с соколом в руках. И особенно хорошо найдено замечание о «Поклонении волхвов в снегу» Брейгеля Старшего, в котором, по наблюдению автора, событие, перевернувшее историю, остаётся незамеченным суетной толпой европейского города: здесь искусствоведческий комментарий почти незаметно переходит в проповедь.
Глава о Сретении раскрывает праздник как символическую встречу Ветхого и Нового Заветов. Рядом с евангельскими словами Симеона «Ныне отпускаешь» помещена легенда о том, как Симеон, один из семидесяти двух переводчиков Септуагинты, усомнился в слове «Дева» у Исаии, бросил кольцо в реку и нашёл его в желудке рыбы, после чего ждал исполнения пророчества около трёхсот лет. Пророчица Анна характеризуется через красноречивую похвалу Амфилохия Иконийского, а слова Симеона о мече, проходящем душу Марии, объясняют появление икон «Семистрельная» и «Умягчение злых сердец». В разделе о произведениях автор противопоставляет аскетичную православную композицию с киворием и пятью участниками многолюдным западным полотнам, отмечает гипотезу об автопортрете Мантеньи с женой в «Принесении во храм» и указывает на ценность картины Амброджо Лоренцетти как изображения реального интерьера сиенского собора.
Очерк о Крещении Господнем, или Богоявлении, соединяет евангельское повествование с обширным житийным материалом об Иоанне Предтече, от убийства Захарии на ступенях храма до чудесного спасения Елизаветы в расступившейся горе. Богословски автор подчёркивает, что в Крещении впервые в новозаветной истории явились все три Лица Троицы, приводит слова Иоанна Златоуста о том, что истинным явлением Христа миру был не день рождения, а день крещения, и толкование Иоанна Дамаскина о погребении ветхого Адама в водах. Здесь же разобраны изобразительные символы, от олицетворения Иордана до драконов в воде как образа греха. Отдельно рассмотрен рельеф саркофага Юния Басса, где Христос и Иоанн изображены двумя агнцами, и выяснена история перехода от катакомбной символики к прямому изображению. Глава о Преображении, в свою очередь, служит автору поводом для небольшого экскурса в исихазм. Рассказ о Фаворе дополнен толкованием Ефрема Сирина, объяснением того, почему Моисей и Илия представляют мир мёртвых и мир живых, тонкой характеристикой трёх апостолов на русских иконах (непоколебимый Пётр, рассудительный Иаков, пламенный Иоанн, павший ниц), а затем изложением учения Григория Паламы о Фаворском свете как явлении нетварных Божественных энергий. Автор прослеживает влияние исихазма на русское искусство, на Феофана Грека, Андрея Рублёва и Дионисия, и вводит понятие «доброты», то есть духовной красоты, соединённой с красотой тварного мира. Завершается глава разбором «Преображения» Рафаэля, где верхняя, светлая часть со Христом противопоставлена тёмной нижней сцене с бесноватым отроком.
Воскрешение Лазаря описано по Евангелию от Иоанна и по «Слову» Епифания Кипрского. Автор вспоминает эпизод с Марфой и Марией, приводит слова Христа «Я есмь воскресение и жизнь» и подробно объясняет, почему Господь пришёл в Вифанию лишь на четвёртый день: чудо должно было стать неоспоримым для фарисеев. Далее следует богатый легендарный материал: Лазаря изгоняют из Иудеи в лодке без вёсел, он становится епископом Кипра, Богородица по пути к нему пристаёт к Афону и объявляет эту гору своим жребием, а сам Лазарь после воскрешения ни разу не улыбался, кроме одного случая, когда сказал, глядя на вора, укравшего горшок, что глина крадёт глину. В искусствоведческой части отмечено, что на стенах катакомб сюжет встречается не менее двадцати раз и что ранние изображения представляют Лазаря спеленутым младенцем, рождённым заново. Комментарий к «Воскрешению Лазаря» Рембрандта толкует оружие над гробом как меч духовный, то есть Слово Божие, а на иконе неизменно присутствует человек, закрывающий нос рукавом от трупного запаха.
Глава о Входе Господнем в Иерусалим наполнена символическими толкованиями: Иерусалим как «пуп земли» у Иосифа Флавия и прообраз Нового Иерусалима, Золотые ворота с легендой о том, как император Ираклий должен был спешиться и войти в город босиком, совпадение дня входа с днём избрания пасхального агнца, исполнение пророчества Захарии о Царе, сидящем на молодом осле, гора как место встречи с Богом, а пещера в ней как напоминание о гробнице Лазаря и о будущем погребении самого Христа. Здесь же объяснено, почему на Руси праздник стал Вербным воскресением. Следующая глава о Тайной вечере начинается с омовения ног и пасхальной трапезы с её символическими блюдами, причём автор замечает, что агнца на столе не было, так как присутствовал живой Агнец. Установление Евхаристии описано как соединение верующих со Христом и друг с другом в мистическое Тело Церкви. Автор различает символический, исторический, литургический и аллегорический типы изображения Тайной вечери, разбирает фреску Фра Анджелико «Причащение апостолов» и, вероятно, самый глубокий комментарий книги, посвящённый «Поцелую Иуды» Караваджо. Человек с фонарём в этой картине, в котором видят автопортрет художника, по мысли автора, выражает идею, что «в трагедии Христа виновно все человечество, и каждый, греша, забывая Заповеди Христовы, продолжает предавать Спасителя».
Глава о Распятии, по понятным причинам центральная в книге, прослеживает евангельский рассказ от суда Пилата до смерти на кресте и погребения, включая и судьбу Иуды. Наиболее содержательны здесь исторические наблюдения: почему ранние христиане до V века избегали прямого изображения Распятия, заменяя его прообразами жертвоприношения Исаака, Ионы во чреве кита или Даниила во рву, и как позорный характер этой казни отражён в палатинском граффито с распятой фигурой с ослиной головой и надписью «Алексамен молится своему Богу». Подробно рассказано о «главе Адама» у подножия креста и связанных с ней легендах, о колобии на фреске из Санта-Мария-Антиква, о споре дьяка Ивана Висковатого с собором 1553 года по поводу новых икон вроде «Распятия в лоне Отчем». Противопоставление двух традиций здесь особенно наглядно: на Западе нарастает натурализм, доходящий до Изенгеймского алтаря Грюневальда, тогда как в православной иконе распятый Христос сохраняет достоинство и покой. В завершение главы автор обращается к XX веку и комментирует «Белое распятие» Марка Шагала как предчувствие Холокоста и «Христа Святого Иоанна Креста» Сальвадора Дали, где взгляд на крест сверху, глазами Отца, сочетается с видом снизу, глазами человека.
Глава о Воскресении Христовом объясняет, почему православная традиция избегает прямого изображения самого момента восстания из гроба. Автор формулирует это так: «Православное искусство не берет на себя смелость непосредственно изображать Христово Воскресение, так как событие это есть непостижимая тайна, которая недоступна человеческому разумению». Вместо этого икона показывает жён-мироносиц у пустого гроба, явление Марии Магдалине, путь в Эммаус, и прежде всего Сошествие во ад. Именно здесь автор особенно откровенно говорит о роли апокрифов: Евангелие от Никодима, по её словам, несмотря на то, что «является апокрифом, был очень популярен среди христиан и оказал большое влияние на выработку учения Церкви по этому вопросу», а православная икона «Воскресение» оказывается подробной иллюстрацией этого текста, с сокрушёнными вратами ада, Адамом и Евой, восстающими из гробов, и Иоанном Предтечей во главе праотцев. Западные варианты, от торжествующего Христа с хоругвью у Фра Анджелико до ада в виде пасти чудовища, описаны как альтернативные решения той же темы. Глава о Вознесении продолжает эту линию. Автор передаёт рассказ Луки и Деяний, подчёркивает телесность Воскресения, вспоминая историю Фомы, и излагает святоотеческое понимание праздника: очищенная Крестом человеческая природа вознесена в Небо, откуда была низвергнута в лице Адама, и тем совершилось примирение человека с Богом. Присутствие в иконографии Вознесения Богородицы и апостола Павла, о которых источники ничего не говорят, объявлено не просто допустимым, а необходимым с догматической точки зрения, поскольку они символизируют полноту Церкви. Интересно описан западный извод «исчезающих ног», когда апостолы видят только ступни Христа, скрывающегося в облаке.
Третий раздел, названный «Рождение церкви Христовой», включает четыре праздника. Глава о Пятидесятнице связывает христианский праздник с иудейским Шавуотом, днём дарования Закона, и подчёркивает, что вместе с даром языков апостолы получили и дар проповеди. Автор настаивает, что в этот день произошло утверждение таинства священства, а благодать Духа затем передавалась через рукоположение «по эстафете» вплоть до сегодняшнего дня, отчего Церковь и именуется Апостольской. В иконографии Пятидесятницы рассмотрены те же условные мотивы: Богородица и Павел среди апостолов, «Царь-космос» с двенадцатью свитками, представители разных народов, включая кинокефалов. Поскольку праздник именуется также Троицей, автор делает экскурс в иконографию Троицы и решительно утверждает, что канонична лишь Ветхозаветная Троица в образе трёх ангелов у Мамврийского дуба, высшим выражением которой стала икона Рублёва, тогда как западные изображения Бога Отца в виде старца и «трёхликие» образы, прозванные «чудовищными трикефалами», являются отступлением от церковного учения о неизобразимости Отца.
Глава об Успении Богородицы снова почти целиком построена на апокрифическом и житийном материале: предсмертное благовещение Гавриила с ветвью райской пальмы, собрание апостолов на облаках, явление Христа, принимающего душу Матери в виде младенца, наказание дерзкого Афонии, отсечённые руки которого вновь приросли после покаяния, и католическое предание о Фоме и поясе Богородицы, легшее в основу западных сюжетов Вознесения и Коронования Девы Марии. Глава о Воздвижении Креста переносит читателя в эпоху Константина и Елены: видение креста перед битвой с Максенцием, Миланский эдикт, путешествие восьмидесятилетней императрицы в Палестину, пребывание Иуды Кириака в колодце, обретение трёх крестов и испытание их над мертвецом, воздвижение Креста епископом Макарием. Автор подробно излагает и средневековую «Легенду об Истинном Кресте» из «Золотой легенды» Иакова Ворагинского, с её ветвью райского древа во рту Адама, мостом Соломона и пророчеством царицы Савской, показывая, как этот рассказ лёг в основу фресковых циклов Аньоло Гадди и Пьеро делла Франческа. Книгу завершает глава о Покрове Пресвятой Богородицы, где рассказана история влахернских риз, предание о похищении их братьями Галвием и Кандидом, видение Андрея Юродивого, а также житие Романа Сладкопевца, неизменно изображаемого на иконе Покрова. Описание символики одежд Богородицы, мафория с тремя звёздами и поручей, переходит к истории праздника на Руси, связанного с Андреем Боголюбским и посвящением воинских побед, и к западной параллели, образу Мадонны Милосердия, простирающей плащ над людьми, вплоть до «Мадонны мореплавателей» Алехо Фернандеса с Колумбом и Кортесом и украинской «Казацкой Покровы» с Богданом Хмельницким. Заключения книга не имеет и обрывается на этом разборе.
Если говорить о читательской аудитории, то книга Бицадзе очевидно рассчитана не на специалиста-искусствоведа и не на богослова, а на любознательного читателя, который хочет понимать, что он видит в музее или в храме. Именно такому читателю она принесёт наибольшую пользу: ясный, хотя и неровный слог, обилие поясняемых символов, словарь терминов и сравнение двух традиций дают надёжную первичную ориентацию в огромном материале. Для участников богословского клуба польза книги несколько иная, но не менее реальна. Пастору и проповеднику она даёт обширный запас иллюстраций, в том числе в буквальном смысле слова: разбор «Поклонения волхвов в снегу» Брейгеля, «Поцелуя Иуды» Караваджо может стать живым вступлением к проповеди о незамеченном пришествии Христа или о всеобщей вине человечества. Учителю воскресной школы и преподавателю библейских предметов книга поможет использовать репродукции на занятиях, так как в ней объяснено, почему у Иисуса крещатый нимб, что означает Десница в небе, почему в сцене Распятия под крестом лежит череп. Студенту богословия полезны страницы о катакомбном искусстве, споре Висковатого и исихазме. И наконец, для евангельского христианина, выросшего в традиции, где изображение играет скромную роль, книга окажется своего рода введением в чужой, но исторически родственный мир, позволяющим понять, как православные и католики читают свои образы, и тем самым вести более осмысленный диалог с ними. Однако именно последней категории читателей книгу нужно давать с ясными пояснениями, о которых речь пойдёт ниже.
Сильные стороны труда Бицадзе вполне очевидны. Прежде всего это удачно найденная композиция: следование за праздниками в порядке земной жизни Богородицы и Христа превращает альбом в связный рассказ, а не в каталог, и позволяет читателю видеть, как каждый сюжет вытекает из предыдущего. Второе достоинство состоит в последовательно проведённом сравнительном методе. Автор не ограничивается общими утверждениями о различии иконы и картины, а в каждой главе показывает это различие на конкретных решениях одного и того же сюжета, будь то положение Богородицы в сцене Рождества, эмоции апостолов на Фаворе, изгиб тела распятого Христа или отказ православной иконы изображать сам момент Воскресения. Третье достоинство заключается в богатстве символических толкований, которые нередко открывают в знакомых картинах совершенно неожиданные слои смысла: мышеловка Иосифа в алтаре Мероде, ласточка над головой Марии у Фра Анджелико, лекарственные травы у Перуджино, меч над гробом Лазаря у Рембрандта. Четвёртое достоинство состоит в широте охвата, от катакомбных фресок и саркофага Юния Басса до Шагала и Дали, причём автор не боится включать в рассмотрение и спорные произведения, честно рассказывая о скандалах вокруг «Смерти Девы Марии» Караваджо или о первоначальном неприятии картины Дали. Наконец, стоит отметить и то, что в ряде мест искусствоведческий анализ поднимается до подлинно духовного наблюдения, как в упомянутых комментариях к Брейгелю и Караваджо, где картина становится зеркалом для совести зрителя. Многие страницы о русской иконе, в частности о «Доброчадии», о Рублёве и Феофане, об истории «Распятия в лоне Отчем», содержат материал, который нелегко найти в популярной литературе.
Вместе с тем книга вызывает и серьёзные возражения, причём одни относятся к качеству изложения, а другие лежат в богословской плоскости. Начнём с первых. Текст производит впечатление недостаточно отредактированного. В нём немало фактических неточностей: в перечне древних авторов значится «Иустиниан Мученик» вместо Иустина Мученика; при обсуждении Введения во храм внезапно говорится о картинах «на сюжет Сретения»; пророчество о семени жены отнесено к стиху Быт. 3:14 вместо 3:15; Евсевий Кесарийский и Евсевий Памфил перечислены как два разных историка; картина Гверчино, родившегося в 1591 году, датирована 1562–1563 годами; ватиканская «Тайная вечеря» Рафаэля снабжена датами миланской фрески Леонардо; спутником Клеопы на пути в Эммаус уверенно назван Лука, хотя Евангелие его не называет. Встречаются и внутренние противоречия: осёл объявлен у иудеев нечистым животным, а несколькими строками ниже белый осёл назван у них священным. Повествование нередко сбивается на длинные перечни имён художников. Книга лишена заключения и не даёт ни библиографии, ни ссылок на исследования, на которые постоянно ссылается формула «исследователи считают». Для научно-популярного издания это простительно, но досадно.
Гораздо существеннее богословская сторона дела, и здесь евангельский читатель должен быть особенно внимателен. Главная проблема книги состоит в том, что автор, формально различая каноническое Писание и «положительные» апокрифы, на практике полностью их уравнивает. Целые главы, о Рождестве Богородицы, о Введении во храм, об Успении, построены на текстах, которые сама же Бицадзе признаёт неканоническими, но пересказываются они тем же уверенным тоном, что и евангельские события. Легенда о Симеоне, прожившем триста лет, рассказ о Лазаре, не улыбавшемся после воскрешения, история о похищении ризы Богородицы, предание о Луке-иконописце или о Нерукотворном Спасе излагаются без малейшей тени исторической критики. Особенно показательна мысль о большом влиянии апокрифического Евангелия Никодима на выработку церковного учения. Для протестантского и, шире, для любого библейски ориентированного читателя это признание звучит не как аргумент в пользу иконографии, а как тревожный сигнал: учение Церкви, по свидетельству самого автора, формировалось не только Писанием, но и благочестивым вымыслом, а изобразительное предание стало средством закрепить этот вымысел в сознании неграмотных верующих. В этом отношении слова Григория Великого об изображениях как книге для неграмотных, приведённые во вступлении, приобретают двусмысленный оттенок: если книга для неграмотных иллюстрирует не столько Евангелие, сколько «Протоевангелие» и «Золотую легенду», то она учит чему-то иному, чем апостолы. Книга, таким образом, сама того не желая, наглядно показывает, почему Реформация настаивала на принципе sola Scriptura и почему иконографическое предание нуждается в постоянной проверке Словом Божиим.
С этим связана и вторая проблема, касающаяся мариологии. Почти половина праздников, разобранных в книге, посвящена Богородице, и автор нередко идёт дальше, чем позволяют даже собственные источники. Утверждение, что человечеству понадобилось пять тысяч лет, прежде чем появилась Дева, воплотившая в себе совершенство первозданной природы человека, фактически вводит в повествование представление о безгрешности Марии, которое ни Писание, ни древние Отцы в такой форме не утверждают. Стремление изображать Иосифа старцем, чтобы пресечь «еретические» мысли о детях Марии и Иосифа, проходит мимо того обстоятельства, что Евангелия прямо называют братьев и сестёр Иисуса (Мф. 13:55–56; Мк. 6:3), и вопрос о том, кем они были, остаётся предметом честной экзегетической дискуссии, а не делом художественного предписания. Объявление присутствия Богородицы в сцене Вознесения необходимым «с догматической точки зрения», при том что источники о нём молчат, показывает, как художественная конвенция начинает определять вероучение, а не наоборот. Евангельский читатель, высоко чтущий смирение и веру Марии, сказавшей «се, Раба Господня», не может не заметить, что в книге Мария постепенно перестаёт быть верующей ученицей своего Сына и становится самостоятельным объектом благочестия, Заступницей и Покровом, простирающим плащ над воинствами и мореплавателями.
Третье возражение касается сотериологии и экклезиологии. В главе об Успении автор пишет, что после Крестной жертвы, открывшей праведникам путь в рай, «теперь уже от самого человека, от праведности его жизни зависит посмертная судьба каждого отдельного христианина». Эта мимоходом брошенная фраза выражает понимание спасения, с которым евангельский христианин согласиться не может: апостол Павел учит, что человек оправдывается благодатью через веру, а не делами (Еф. 2:8–9; Рим. 3:28), и праведность жизни есть плод спасения, а не его условие. Точно так же утверждение, что в Пятидесятницу было установлено таинство священства, а благодать Духа передаётся через хиротонию «по эстафете», читает книгу Деяний сквозь призму позднейшей церковной иерархии: в самом рассказе Луки Дух изливается на всех собравшихся, мужчин и женщин, в исполнение пророчества Иоиля о Духе на всякой плоти, и апостольство Церкви определяется прежде всего верностью апостольскому учению (Деян. 2:42). Подобным образом изложение паламитского учения о Фаворском свете как пути к обожению через умное делание подаётся как бесспорное наследие всей Церкви, тогда как для значительной части христианского мира это специфически восточная богословская традиция, требующая обсуждения.
Наконец, следует сказать и о том, чего в книге недостаёт. Ограничив себя праздниками церковного календаря, автор почти полностью оставляет за пределами рассмотрения общественное служение Христа: Его проповедь, притчи, исцеления, встречи с грешниками. Из всего богатства евангельских сюжетов, к которым обращались художники, от возвращения блудного сына до беседы с самарянкой, в книге присутствует лишь воскрешение Лазаря. В результате образ Христа, складывающийся из этих страниц, оказывается прежде всего литургическим и догматическим, но не учительным: Он рождается, крестится, преображается, страдает, воскресает и возносится, но почти не говорит. Это прямое следствие выбранного принципа, однако читателю, ищущему именно «евангельские сюжеты», такого отбора может оказаться мало. Не хватает и критического взгляда на некоторые произведения: «Мадонна мореплавателей» с конкистадорами под покровом Девы подаётся как иллюстрация заповеди о проповеди Евангелия всем народам без единого слова о том, какой ценой эта «проповедь» совершалась, а рассказ о похищении святыни братьями Галвием и Кандидом не вызывает у автора никакого нравственного недоумения. Заслуживало бы обсуждения и само противопоставление «целомудренной» иконы и «натуралистичной» картины: Писание говорит о Страстях Христа без благочестивого смягчения, и западное стремление показать реальность страдания, как в Изенгеймском алтаре, тоже имеет глубокие библейские основания, что автор признаёт лишь отчасти.
Подводя итог, можно сказать, что «Евангельские сюжеты в живописи» Натальи Бицадзе являются добротным, информативным и местами по-настоящему проникновенным путеводителем по христианской иконографии, особенно ценным там, где автор сравнивает решения православных и западных мастеров и раскрывает символику деталей. Как пособие для того, кто хочет научиться «читать» картины и иконы, книга вполне оправдывает своё назначение, а проповедник и учитель найдут в ней немало материала для живых иллюстраций. Однако богословски книга целиком принадлежит православной церковной традиции и разделяет её некритическое отношение к апокрифическому преданию, развитую мариологию и представление о спасении как о плоде праведной жизни. Евангельскому читателю её стоит читать как свидетельство о том, как другие христиане видят и изображают свою веру, а не как источник сведений о самих евангельских событиях. Читать её с открытой Библией в руках будет полезно вдвойне: книга научит видеть, что изображено на картине, а Писание поможет отличить, что из изображённого действительно было.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!