Белозеров - Жизнь Деметрия Фалерского - В 2 томах

Двухтомная «Жизнь Деметрия Фалерского» С. В. Белозерова, изданная в 2025 году петербургским «Квадривиумом» и саратовским «Амиритом», принадлежит к редкому в отечественной литературе жанру большой интеллектуальной биографии античного деятеля, которого широкий читатель знает обычно по одной строке учебника. Деметрий Фалерский, ученик Феофраста, десять лет правивший Афинами под протекторатом Кассандра (317–307 гг. до Р. Х.), затем изгнанник, советник Птолемея I Сотера и, наконец, опальный узник при Птолемее II Филадельфе, умерший, по преданию, от укуса аспида, занимает в истории эллинизма странное положение. Его имя неизменно возникает рядом с Мусейоном и Александрийской библиотекой, а через «Послание Аристея» и рядом с преданием о переводе еврейского Закона на греческий язык. Между тем источники о нём скудны и нередко враждебны, а сочинения почти целиком утрачены. Для богословского читателя эта фигура важна тем, что стоит у порога мира, в котором родилась Септуагинта, сложилась александрийская иудейская образованность и позднее выросла александрийская христианская школа. Книга, однако, не богословская ни по замыслу, ни по методу: это историческое исследование, и судить его следует по законам исторического жанра, с тем дополнительным вниманием к религиозной проблематике, которое естественно для нашего клуба.

Главный тезис сформулирован уже в предисловии с вызывающей определённостью: именно Деметрию история обязана возникновением эллинизма как новой общественной формации, сменившей полисный уклад. Ему приписываются «серебряный век» Афин, денежная, банковская и налоговая реформы в Египте, клерухии, законы Александрии и Птолемаиды, Мусейон и Библиотека, «изобретение» Сераписа, причастность к переводу Торы, собрания басен и изречений семи мудрецов. Автор сознательно ставит героя рядом с Александром и Аристотелем: «Он только ломал и завоевывал, но на развалинах после себя ничего не оставил — или не успел оставить. Меч, сарисса и поводья Букефала — не самый сподручный инструмент, когда надо строить иной, доселе неведомый общественный уклад. За Александра это сделал Деметрий Фалерский». В этих словах заключена вся интеллектуальная ставка книги: эллинизм понимается не как стихийное следствие завоеваний, а как проект, у которого был архитектор, и этим архитектором объявлен афинский перипатетик.

Метод автор описывает с похвальной откровенностью. В «Предварительных замечаниях» он договаривается с читателем о «правилах игры» и предупреждает, что его выводы зачастую основываются на логических допущениях, а не на документах эпохи, которых подчас нет вовсе, и что неизбежная «зацитированность» сообщает тексту «душок реферативности». На практике тщательная работа с эпиграфикой, папирусами, нумизматикой и обширной западной и российской историографией сочетается с реконструкциями через накопление косвенных совпадений: там, где документ молчит, автор спрашивает, кто ещё мог бы совершить то или иное дело, и отвечает в пользу Деметрия. Предисловие объясняет, почему герой недооценён: плачевное состояние источников, где есть лишь путаный очерк Диогена Лаэртия, утрата сочинений, вымарывание имени политическими врагами, избирательность Плутарха. Источники с самого начала разделены на враждебные (Дурид, Демохар, Каристий, Афиней) и благосклонные (Цицерон, Полибий, Диодор), и последние принимаются как авторитетные. Уже здесь слышна интонация всей книги: ироничная, разговорная, с авторским «мы», намеренными модернизмами и риторическими вопросами.

Первый раздел первого тома посвящён Афинам и мыслится как подготовительная ступень к египетской миссии. Версию о рабском происхождении семьи автор убедительно отводит доводом от ценза: архонтом мог стать лишь свободнорождённый афинянин. Начало политической карьеры он переносит ранее хронологии Диогена и допускает ученичество героя у самого Аристотеля. Серия портретов строится по двум партиям: антимакедонизм Демосфена и Гиперида выведен из экономических интересов, ростовщических и рудничных, Ликург нарисован с симпатией как предтеча режима Деметрия, Фокион развенчан как плод плутарховой агиографии, Демад отчасти реабилитирован. Сам Деметрий примкнул к промакедонскому лагерю не из расчёта, а как носитель перипатетической политической теории, для проверки которой Афины представляли благодатную почву.

Глава о времени между Антипатром и Кассандром описывает режим, установленный после Ламийской войны: гарнизон на Мунихии, введённый в день Элевсинских мистерий, имущественный ценз, оставивший в гражданах лишь девять тысяч человек, выселение лишённых прав во Фракию. Здесь автор развивает интересное наблюдение о Деметрии как вероятном главном источнике Плутарха для жизнеописаний Фокиона и Демосфена, а параллель между смертями Сократа и Фокиона возводит к «Апологии Сократа» самого Деметрия, где, по-видимому, разрабатывалась тема гонимого толпой праведника. Обвинение в нечестии выступает в этих главах сквозным политическим оружием: им преследовали Аристотеля за пэан Гермию, Феофраста, самого Деметрия за мнимое поклонение тени брата, тогда как те же демагоги вскоре провозгласили богами Антигона и Полиоркета. Глава о власти в 317–307 годах после скрупулёзного анализа эпиграфики принимает реконструкцию Каневаро: македонский эпимелет был облечён полномочиями главы коллегии законодателей. Законы Деметрия трактуются как эволюционная правка, а не новая конституция, режим назван мягким и умеренным, а ядром реформы оказывается коллегия номофилаков, сближающая устройство Афин с аристотелевской «политией». Замену хорегии агонофесией автор связывает с упадком трагедии и расцветом новой комедии без хора, а в сумптуарных законах и отказе от литургий видит самостоятельность Деметрия даже по отношению к Аристотелю.

Главы о попечении о городе, науках и искусствах важны для понимания перипатетической линии книги. Деметрий выкупил из рабства схоларха Академии Ксенократа, поддерживал киника Кратета, спас Феодора Безбожника от Ареопага; экскурс о процедуре обвинения в нечестии доказывает, что Афины были в принципе веротерпимым городом, а процессы философов имели политическую подоплёку. Кульминация — афинский Мусейон Феофраста, для которого Деметрий, по-видимому, предоставил землю и в котором автор видит прообраз университета и Мусейона Александрийского. В главе о театре содержится, пожалуй, самое глубокое наблюдение книги о духовном сдвиге эпохи: мир человека сужается до частного жилища, пантеон расширяется за счёт восточных и персонифицированных божеств, и «Божественное предопределение, высшая справедливость, выражавшаяся в его благодетельном (либо наоборот) вмешательстве, уступили место непостижимости случая. Непостижимости столь же неизбежной и неотвратимой, как и воля старых небожителей». За этим следуют очерк об аттидографах и о рождении перипатетической биографии, в котором Ликей описан как своего рода исследовательский центр с разделением труда, и глава о частной жизни героя, где автор последовательно отводит обвинения в распутстве, щегольстве и притязаниях на обожествление, а триста статуй, воздвигнутых Деметрию, признаёт единственным пятном на его совести. Раздел завершается резюме, где век Деметрия приравнен к веку Перикла, а его свержение в 307 году описано как сдача Афинами культурного первенства Александрии.

Второй раздел первого тома, «Фивы», открывается главой о Кассандре, к которому автор возвращается, чтобы пересмотреть его, по его мнению, несправедливый образ. Кассандр предстаёт знатоком Гомера, корреспондентом Аристотеля, строителем Кассандрии и Фессалоник, восстановителем Фив и умелым правителем процветающей Македонии; слухи об отравлении Александра автор возводит к Олимпиаде. Наиболее уязвима трактовка убийства Роксаны и юного Александра IV: признав его преступлением, автор тут же объясняет, что детей всё равно убил бы кто-то из диадохов, а Кассандру просто «не повезло». Полемизируя с Дройзеном и Павсанием, автор отвергает и морализаторские рассказы о мучительной кончине Кассандра, и плутархов анекдот о его дрожи перед статуей Александра, а итоговый вывод главы гласит, что при большем запасе жизни этот способный правитель сделал бы из Пеллы то же, что Сотер из Александрии. Вторая глава содержит одну из главных хронологических гипотез книги. Против традиции Страбона и Гермиппа, по которой Деметрий провёл в Фивах около десяти лет и бежал в Египет после смерти Кассандра в 297 году, автор выстраивает показательный ряд доводов: хронологию Евсевия, сокращающую ссылку на шесть или восемь лет, свидетельства Цицерона, Синкелла и Цеца, передатировку фиванской надписи, показывающую, что с 304 года городом владел Полиоркет, бессмысленность «страха перед Антигоном» после гибели Монофтальма при Ипсе, наконец, возраст Керавна, воспитателем которого был Деметрий: по традиционной хронологии воспитаннику было бы за двадцать. Отсюда реконструкция с остановкой в Коринфе и переездом в Египет около 305–304 годов. Примечательно, что ключевая гипотеза держится прежде всего на христианской хронографической традиции против языческой, и сам автор признаёт, что опровергнуть Страбона и Гермиппа прямыми свидетельствами нечем.

Приложения к первому тому продолжают ту же линию. Первое из них связывает Деметрия с утопическим Уранополисом Алексарха, брата Кассандра, на Афонском перешейке, городом с собственным искусственным языком и солярной символикой; автор полемизирует с Тарном, видевшим в Александре провозвестника всечеловеческого братства, и выводит космополитизм из среды киников, стоиков и изгоев, а не из воли завоевателя. Сам автор признаёт, что его тезис остаётся скорее теоремой, чем аксиомой, и что он свято верит в эту связь, хотя все доводы косвенные. Следом идут живая реконструкция бегства из Афин в Фивы и приложение «Афины после Деметрия», где на обильном материале источников показан культ Полиоркета: почитание его и Антигона как богов-спасителей, алтарь Деметрию «Нисходящему», переименование Дионисий, перекройка календаря ради посвящения в Элевсинские мистерии, постановление о том, что всё повелённое царём будет непорочно перед богами и справедливо перед людьми. Для автора это вырождение демократии, для богословского читателя бесценная документация эллинистического культа «спасителей», с которым впоследствии столкнутся иудейство и Церковь. Обширнейшее приложение «Обзор несохранившегося» разбирает утраченные труды героя. Центральное место в нём занимает гипотеза об участии Деметрия в создании «Афинской политии»: из всех учеников Аристотеля лишь он был афинянином по рождению. Следом идёт защита его авторства трактата «О стиле» вопреки консенсусу, причём оппонентов автор пренебрежительно именует академическими схоластами. Здесь же отмечено, что исследователи видят влияние письмовника Деметрия на «рекомендательные письма» из второго послания апостола Павла к коринфянам (3:1); Деметрий представлен родоначальником письменной басенной традиции и афористики, а трактат «О судьбе» прослежен вплоть до отклика у Филона Александрийского. Автор подробно разбирает и «Сократа» с «Аристидом», где Деметрий ставил философа в один ряд с жертвами неблагодарного демоса, и гомеровские сочинения, через которые герой оказывается у истоков диортозы Зенодота и всей александрийской филологии, и пять книг «О сновидениях», известных по Артемидору, где перечислялись предписания и исцеления, полученные от Сараписа, и собрание изречений семи мудрецов. В итоге Деметрий предстаёт почти энциклопедистом: публицистом, филологом, аттидографом, хронографом, собирателем мудрости, автором пэанов и толкователем снов, хотя в ряде случаев автор честно признаёт, что сказать о сочинении нечего. Приложение о Кратете тонко объясняет, почему униженный изгнанник, встреченный киником с неожиданной сердечностью, всё же не стал киником.

Второй том, посвящённый Александрии, открывается очерком доптолемеевского Египта, реконструкцией дороги Деметрия ко двору, разбором придворных партий Эвридики и Береники и пространной, почти самостоятельной биографией Птолемея I. Белозеров убедительно показывает тенденциозность утраченных мемуаров Птолемея, но затем критика переходит в развенчание: царь предстаёт человеком мелкого и мстительного нрава, удачливым наследником ахеменидского управления, у которого до появления Деметрия нет значимых успехов ни в одной сфере. Военные победы царя сводятся к локальным стычкам, отражение вторжений в Египет приписано разливу Нила и бурям, а в кругу его друзей, кроме Деметрия, почти не находится интеллектуалов. Сюда же примыкает жёсткое суждение о Лагидах, для которых Египет будто бы всегда оставался лишь объектом эксплуатации, а не взаимопроникновения культур, суждение, плохо согласующееся с их же союзом с жречеством, фараонской титулатурой и культом Сераписа, о которых пишет сам автор. Логика прозрачна: чем ограниченнее царь, тем убедительнее тезис о подлинном архитекторе царства. Цикл глав об институтах раннептолемеевского Египта составляет, быть может, наиболее весомую научную часть труда. Участие Деметрия в конституции Александрии выводится из появления агораномов в простагме 304 года, исключительность Птолемаиды объясняется тем же участием, номофилаки и гинекономы в папирусах служат доводом в пользу переноса афинских институтов. Главы о Фаюме и клерухиях, о замкнутой птолемеевской валютной зоне, о банках, устроенных по афинским лекалам, и об откупах продолжают ту же линию, причём автор не скрывает зыбкости выводов: всё это, по его словам, не прямые доказательства, а совпадения, хотя и слишком многочисленные, чтобы считать их случайными, а преемственность налогов он может обосновать лишь собственной убеждённостью.

Для богословского читателя ключевое значение имеет глава об «изобретении» Сераписа. Ключом к умиротворению Египта автор считает союз с жречеством и сакральную легитимацию власти, а подлинно новым шагом называет создание синкретического божества из мемфисского Осириса-Аписа с греческими чертами. Синопскую легенду Плутарха и Тацита он считает вымыслом, а инициатором культа признаёт не Тимофея-эвмолпида и не Манефона, а Деметрия, опираясь на его трактат о сновидениях, пэаны Серапису и спорное опознание его статуи в экседре саккарского Серапеума. Оговорив спорность опознания, автор заключает: «если в трактовке французских исследователей присутствует здравая неопровержимая логика, вопрос о настоящем авторстве Сераписа можно считать полностью закрытым. Оно принадлежало афинянину Деметрию Фалерскому». В приложении об Уранополисе эта реконструкция дополнена генеалогией: через аполлоновскую линию, оракулы при серапеумах, инкубацию и жанр пэана, обращённого к Аполлону, автор выводит нового бога из связки Аполлона и Диониса, а сам Деметрий оказывается у него человеком, будто бы рождённым под знаком Аполлона, что уже явно переходит из области доказательства в область литературной игры. Глава о Мусейоне и Библиотеке развивает ту же логику: Сотер был заказчиком, а замысел принадлежал Деметрию, принёсшему опыт Ликея. Здесь автор особенно силён в частностях, разрушая миф о Косе как птолемеевской кузнице кадров и пересматривая хронологию приезда учёных. Приложения ко второму тому углубляют эту тему: очерк о пифагорейском союзе, Академии и Ликее показывает, как культ Муз превращал философскую школу в религиозно-учёное сообщество, а приложение об эвгемериках реконструирует александрийский кружок рационалистических мифографов вокруг Деметрия, что автор честно называет собственной авторской фантазией. Попутно он отмечает, что христианские апологеты IV века охотно использовали эвгемеризм против многобожия.

Тема Септуагинты проходит через всю книгу и получает развёрнутое решение в специальном приложении, поэтому изложить её следует подробно. В основном тексте автор называет «Послание Аристея» апологетическим псевдоэпиграфом, а в главе об опале ставит свидетельство Иринея Лионского, приписывающего инициативу перевода Птолемею, сыну Лага, выше легендарного апокрифа и поздних византийцев, допуская участие Деметрия и в годы соправления Сотера с Филадельфом с 285/4 года; враждебность Манефона к Деметрию он предположительно связывает с привилегиями еврейской общины и с переводом Закона. Приложение «Септуагинта» начинается с честного очерчивания границ: автор берёт минимальный корпус, Тору, и сознательно исключает еврейский оригинал, каноны, Кумран, текстологию, христианскую рецепцию и «нерационалистически истолковываемые» моменты вроде богодухновенности. Единственным подлинным источником истории перевода он считает Послание, составленное, как он полагает, эллинизированным евреем или группой евреев александрийской диаспоры, скорее всего при Птолемее VI Филометоре, в эпоху селевкидских гонений. Перебрав кандидатов, автор отводит Онию, строителя храма в Леонтополе, ибо восторженное описание Иерусалимского храма не мог написать создатель его антитезы, и выбирает круг Аристобула, учителя царя Птолемея из Второй книги Маккавейской, сближавшего Моисея с Пифагором и Платоном и занимавшего при Филометоре положение, зеркальное положению Деметрия при Сотере; здесь он опирается на «Четыре книги Маккавеев» Брагинской, Коваля и Шмаиной-Великановой. Авторство Иосифа Флавия, пересказавшего около двух пятых Послания, отвергается по расхождениям, а Филон, повторяющий канву рассказа в «Жизни Моисея», не называет ни Аристея, ни Деметрия. Критика историчности Послания обстоятельна: маккавейские имена толковников, отсутствие Елеазара в списках первосвященников, невозможная для Филадельфа морская победа над Антигоном Гонатом, на которую обращал внимание ещё Хамфри Ходи в 1684 году, несоразмерность царских расходов доходам казны, невероятность того, что Палестина начала III века дала бы семьдесят два знатока греческого, и вопрос, зачем звать переводчиков из Иерусалима при огромной грекоязычной диаспоре рядом. Автор подчёркивает парадокс: проклятие на всякого, кто изменит перевод, произносит язычник Деметрий, слагатель пэанов Серапису, и тем самым, по его словам, даже формально освящает священные еврейские тексты. Главное возражение скептиков, опала Деметрия при Филадельфе, разобрано вместе с остроумной, но отвергнутой календарной гипотезой Н. Л. Коллинз. Свидетельства отцов Церкви, от Иустина и Иринея до Епифания с его кельями толковников, автор признаёт ненадёжными хронологически. Итог таков: перевод Пятикнижия в Египте при первых Птолемеях историчен, что подтверждается уже цитатами у Деметрия Хронографиста; участие Деметрия вероятно, но партнёром его был Сотер, а не Филадельф; апологет II века перенёс событие на Филадельфа, чтобы откреститься от Сотера, виновника «второго египетского рабства» евреев; реальным заказчиком и поставщиком переводчиков была диаспора, само предприятие было вполне рядовым и рутинным, а сакральную окраску легенда получила не раньше гонений Антиоха Эпифана. О самом Послании сказано резко: оно «представляет собой аляповато расцвеченный еврейский халат, наброшенный на голое тело одной вымышленной подробности для события уникального и единственного в своем роде культурно-исторического значения».

Последняя глава основного текста посвящена опале и смерти героя. Отправной точкой служит рассказ Гермиппа у Диогена Лаэртского: Деметрий советовал Сотеру передать власть сыновьям Эвридики, а после смерти царя был взят под стражу и умер от укуса змеи во сне; Гераклид Лемб добавляет, что Деметрий отговорил Сотера уступить власть наследнику при жизни. Совет воспитателя, по автору, не был преступлением, и потому объяснения следует искать не в политике, а в злопамятности Филадельфа, расправившегося и с братьями, и с первой женой. Рассмотрев месть Филадельфа роду Эвридики, интриги Арсинои II, вражду Манефона, киренские нити и место ссылки близ Коптоса, автор объясняет опалу психологией царя в категориях Карен Хорни и завершает изложение патетической формулой о цене, уплаченной Египтом за неврозы Филадельфа, демонтировавшего наследие Деметрия ради монополий и раздутого аппарата. Послесловие подводит итог: все мы, по автору, заложники ошибки Страбона и Гермиппа, «укравшей» у Египта восемь лет деятельности Деметрия, и именно она мешает увидеть в нём строителя эллинизма; новых находок ждать не приходится, остаются логика и наитие. Здесь же автор рассказывает об отвергнутом замысле выдать книгу за издание мнимого папируса и в рассуждении о «добродетельной тирании» находит у героя лишь один недостаток: ему не хватило жёсткости. Наконец, звучит поразительное признание, которое стоит сопоставить с декларацией из первого тома: «А придумывать или приукрашивать не в наших правилах и интересах. Мы исходим из того, что пишем не иконный лик, и стараемся остаться беспристрастными, хотя выходец из Фалера нам, безусловно, нравится». В Послесловии же сказано: «Деметрий Фалерский нашей книги получился человеком без слабых мест, застывшим навека сфинксом, настоящим иконным ликом».

Наибольшую пользу книга принесёт историкам-античникам и студентам классических специальностей, которые найдут в ней внушительный свод источников и историографии, от Хабихта и Каневаро до Фрэзера, Ростовцева и Ладынина, а также специалистам по экономической истории. Для преподавателей и студентов богословия, занимающихся межзаветным периодом и историей библейского текста, особенно ценны приложение о Септуагинте, дающее редкий для русскоязычного читателя обзор проблемы Послания Аристея с привлечением Бикермана, Груэна, Гудинга и Чериковера, и материалы о иудео-эллинистической апологетике. Исследователям Нового Завета пригодятся наблюдения о письмовнике Деметрия и античной эпистолографии, о культе «спасителей» и об эллинистическом понятии суеверия у Феофраста. Пастырям и проповедникам книга даст живой материал о религиозности эллинизма: Тюхе, культах целителей, инкубации, синкретизме, обожествлении правителей, а очерк о Кратете, раздавшем имение и ставшем бродячим врачевателем душ, позволит увидеть, на каком фоне звучали евангельские призывы к нестяжанию, хотя сам автор таких параллелей не проводит. Мирянам она будет интересна сюжетом и литературной живостью, но трудна из-за огромного аппарата и экскурсов, и неподготовленный читатель рискует принять смелые реконструкции за выводы науки.

Сильные стороны труда значительны. Это редкая эрудиция и широта охвата, свободная работа с надписями, папирусами и монетами, полемика с ведущими специалистами. Ценна источниковедческая проницательность в частных вопросах: тенденциозность Дурида и Демохара, пропагандистская природа мемуаров Птолемея, миф о Косе, хронологическая аргументация о переезде в Египет, внимательная к расхождению армянской и латинской версий Евсевия. Плодотворны оригинальные тезисы: Ликург как предтеча Деметрия, связь отмены хорегии с новой комедией, Мусейон Феофраста как прообраз Александрийского. Приложение об утраченных сочинениях представляет собой едва ли не единственный на русском языке систематический каталог наследия Деметрия, где каждый титул соотнесён с источниками и параллелями внутри Перипата, а обзор истории атрибуции «Афинской политии» и «О стиле» полезен и тем, кто не разделяет выводов автора. Правление Деметрия предстаёт не олигархическим переворотом, а попыткой воплотить перипатетическую теорию, и читатель получает редкую возможность увидеть философию Ликея в действии. В приложении о Септуагинте трезво разведены факт перевода и легенда о нём, а вывод о диаспоре как реальном заказчике согласуется с основным направлением науки. Наконец, автор постоянно маркирует свои допущения и пишет живо, с иронией и темпераментом.

Однако признание об иконном лике указывает на главную слабость книги: это апология, а не критическая биография. Основной тезис держится на аргументе от молчания и на вопросе о том, кто, если не он, повторённом применительно к законам, клерухиям, монете, банкам, Серапису, Мусейону и переводу Торы; все рациональные достижения эпохи достаются Деметрию, все неудачи Филадельфу. Портреты Сотера и Филадельфа тенденциозны, психологизация через Карен Хорни анахронична, а признание, что вклад Деметрия и Филадельфа разграничить невозможно, не мешает в финале уверенно перечислять отменённое. Аргументация нередко круговая: передатированный приезд подтверждается реформами, которые приписываются Деметрию на основании передатировки; спорные атрибуции «О стиле» и «Афинской политии» затем служат свидетельствами его взглядов. Враждебные источники дисквалифицируются, благосклонные принимаются, Диоген Лаэртский то неряшлив, то надёжен. Связь с Уранополисом держится на цепочке предположений, каждое из которых лишь возможно, а вывод о ней объявлен несомненным. Послесловие противоречит приложениям: кружок эвгемериков, названный там фантазией, здесь подан как факт. Методологически странно и решение написать приложения ко второму разделу так, как если бы верна была отвергнутая самим автором традиционная хронология. Экскурсы подолгу вытесняют героя, модернизирующая лексика и антидемократическая риторика снижают академичность, а фактических огрехов немало: хроника Евсевия названа «Церковной историей» в переводе Иеронима, десять колен будто бы не вернулись из вавилонского, а не ассирийского плена, Нубия отождествлена с Эфиопией, в Фаюме обнаружены мангровые леса.

С христианской точки зрения нужно сказать о нескольких вещах, не приписывая автору того, чего он не утверждает. Решение вопроса о Септуагинте исторически трезво, но содержит внутреннее напряжение. Объявив Послание лишённым источниковедческой ценности, автор обосновывает участие Деметрия почти единодушием источников, которые сами зависят от Послания; перенос события на Сотера опирается фактически лишь на Иринея и Феодорита, причём Иринея основной текст возвышает, а приложение вместе с прочими отцами признаёт хронологически ненадёжным. Колеблется и сама позиция: в одном месте роль Деметрия в переводе будто бы только приписывалась ему, в другом возможным архитектором легенды назван Филон, в третьем легенда возведена к кругу Аристобула. Главное же в том, что богословское измерение перевода сознательно выведено за скобки: его место как Писания апостолов и ранней Церкви, новозаветные цитаты, спор Иеронима и Августина о еврейской истине. Отцы, видевшие в согласии толковников особое действие Промысла, предстают в приложении прежде всего ненадёжными хронографами, склонными к красочности, тогда как богословский смысл их свидетельства, а также различие между Филоном, для которого вдохновенность перевода имела содержательный смысл, и позднейшими рассказами о кельях остаются почти не раскрытыми. Обсуждение, при всей его ценности, не учитывает и ряда важных современных работ о легенде Семидесяти и её связи с практикой александрийской филологии. Это законное ограничение историка, но читателю клуба важно знать о нём, а мотив проклятия за изменение текста естественно сопоставить с Втор 4:2 и Откр 22:18–19. Требует оценки и трактовка религии. Серапис как политтехнологический проект и боги, сконструированные на заказ, дают превосходный пример изобретённой религии, с которой столкнулось христианство, а смена Промысла слепой Тюхе и культ царей-«спасителей» составляют прямой фон проповеди Павла и позднейшего противостояния императорскому культу. Но там, где речь заходит о христианстве, тон становится односторонним: гибель языческих книг возлагается на фанатичных ревнителей христианской веры, исчезновение Менандра на гонения победившего христианства, хотя синайские листы Менандра сохранила монастырская библиотека, а исцеление Деметрия Сераписом объявлено рекламной легендой с походя брошенной параллелью к христианству и замечанием, что офтальмологии неизвестны случаи самопроизвольного прозрения слепых. Историко-критический вопрос о культовых легендах смешан здесь с вопросом о возможности чуда, что для христианского читателя неприемлемо. Этически уязвимы и релятивизация убийства ребёнка Александра IV, и описание каторжного труда на золотых рудниках без нравственного комментария.

При всех оговорках труд С. В. Белозерова заслуживает внимания нашего клуба. Его следует читать не как окончательный приговор истории, а как смелую, богато документированную и местами чрезмерно увлечённую попытку вернуть в центр картины фигуру, действительно стоявшую у истоков александрийской учёности. Для понимания эллинистического фона Библии книга полезна тем, что делает зримым мир, где философия Ликея, царская библиотека и синкретический культ соседствовали с иудейской общиной, заговорившей на языке эллинов и получившей Закон по-гречески. Читатель книги пророка Даниила по-новому увидит и «царя южного», и смену царств, о которой современники Деметрия рассуждали в категориях Судьбы, а пророк в категориях владычества Всевышнего над царством человеческим. Если подходить к двухтомнику с той же трезвостью, с какой автор подходит к враждебным своему герою источникам, он станет надёжным путеводителем по одной из важнейших и наименее известных глав предыстории христианской эпохи.