Поиск
Настройки
Тема

Бики - Нет иного

Бики - Нет иного
Это обзор книги «Бики - Нет иного» Перейти к книге

Страница книги на сайте: https://esxatos.com/biki-net-inogo

Книга «Нет иного. 31 день размышлений о личности и качествах Бога», вышедшая в Минске у издателя А. Н. Вараксина в 2021 году в переводе Е. Егорова, представляет собой русское издание небольшого труда None Else, опубликованного в 2020 году американским издательством Reformation Heritage Books. Ее соавторы принадлежат к одному богословскому миру, но к разным его поколениям: Джоэл Бики, ректор Пуританской реформатской семинарии в Гранд-Рапидсе и один из самых плодовитых современных популяризаторов пуританского наследия, выступает здесь в роли старшего наставника, а Брайан Косби, пастор пресвитерианской церкви Вейсайд, входящей в Пресвитерианскую церковь в Америке, привносит в текст интонацию приходского служителя, привыкшего говорить с обычной общиной. Сноска во второй главе прямо сообщает, что часть материала адаптирована из первого тома «Реформатского систематического богословия» Бики и Пола Смолли, и это многое объясняет в характере книги: перед нами не самостоятельное исследование, а сознательное переложение большой догматической системы на язык ежедневного благочестивого чтения. Систематика, рассчитанная на семинаристов, здесь разбита на тридцать одну короткую главу, чтобы читатель мог за месяц пройти все учение о Боге, читая по одной главе в день.

Название книги взято из библейской формулы, которую авторы выносят в самое начало и к которой возвращаются в центральных главах: Господь есть Бог, и нет другого, кроме Него, как сказано во Второзаконии, и Я Бог, и нет иного Бога, как звучит у Исаии. Этот выбор не случаен. Вызов, на который отвечают Бики и Косби, они сами описывают как рассеянность современного христианина, чьи дела превращаются в идолов и направляют разум и чувства к творению, а не к Творцу. Однако за этим пастырским диагнозом стоит и вполне определенная богословская полемика, которая время от времени выходит на поверхность. Авторы видят вокруг себя евангельскую культуру, в которой Бог либо низведен до сентиментального образа исключительно любящего и благого существа, либо мыслится по человеческой мерке, как участник истории, который учится, меняется и страдает вместе с нами. Поэтому на страницах книги мелькают открытый теизм, пантеизм и панентеизм, Бонхёффер с его тезисом о страдающем Боге, церкви, ориентированные на развлечение, и маркетинговый подход к служению. Во введении задается тон всей книги: авторы приводят известные слова Лютера, обращенные к Эразму, о том, что тот думает о Боге слишком по-человечески, и выражают надежду, что читатель обнаружит подобную ошибку и в собственных мыслях.

Метод аргументации задан уже устройством каждой главы, которое авторы описывают во введении. Глава открывается полным текстом Писания, затем следует написанная авторами молитва, затем основное размышление, где дается богословское и историческое объяснение очередного качества Бога, затем вопросы для личного применения с местом для письменных ответов и, наконец, раздел углубления в тему, содержащий дополнительные тексты, цитаты, краткие экскурсы и список литературы. Внутри этой рамки работает трехчастная логика: библейский текст, свидетельство церковной традиции и обязательный переход к Евангелию. Авторы принципиально настаивают, что каждое качество Бога должно быть показано в связи с Христом, поскольку все Писание указывает на Него, и почти каждая глава действительно завершается крестом, вменением праведности или союзом с Христом. Традиция при этом понимается широко, но с отчетливым центром тяжести. Рядом с Иринеем, Августином, Афанасием и Фомой Аквинским здесь постоянно звучат Кальвин и пуритане, прежде всего Стивен Чарнок, Томас Уотсон, Джон Хоу, Иезекииль Хопкинс и Уильям Перкинс, а также голландские реформаты от Мастрихта и Витсия до Бавинка и современные американские авторы вроде Пайпера, Спроула и Пакера. В этом смысле книга есть своего рода антология реформатского учения о Боге, поданная в виде ежедневных медитаций.

Первые три главы составляют пролегомены. Во введении авторы объясняют, что размышление над Словом есть важнейшее упражнение христианина, сравнимое с борьбой Иакова, ждущего благословения, и подчеркивают, что молиться уверенно можно лишь благодаря оправданию только верой. Вторая глава, посвященная истинному знанию Бога, начинается со слов Иеремии о том, что хвалящийся должен хвалиться тем, что разумеет и знает Господа. Авторы показывают знание Бога как высший дар, как суть нового завета и вечной жизни и как движущую силу святости, а затем называют пять путей его поиска: зависимость, покаяние, веру во Христа, добрые дела и святые чувства в духе Джонатана Эдвардса. Ключевая мысль главы выражена с лаконичностью, которая могла бы служить эпиграфом ко всей книге: «Мы не находим знание о Боге, мы принимаем его». Знание Бога понимается не как достижение исследующего разума, а как дар откровения, и именно поэтому, отвечая воображаемому агностику, авторы говорят, что христианское богословие основано на том, что сам Бог ищет человека и открывается ему. Один из вопросов к этой главе в простой форме ставит вопрос о самом существе спасения: устроило бы читателя небо без болезней и с друзьями, но без Христа.

Третья глава вводит понятийный аппарат. Имя Божье понимается вслед за Вестминстерским кратким катехизисом как совокупность всего, чем Бог открывает себя, а центральным текстом становится провозглашение имени на Синае в Исходе 34, которое Кальвин называл самым ясным описанием природы Бога. Авторы предлагают делить качества на две группы, качества величия и качества благости, обосновывая это чередованием тем в сто сорок четвертом псалме, и указывают, что святость объединяет в себе славу всех остальных качеств, поскольку включает и несравненность Бога, и Его нравственное совершенство. Здесь же упоминается более привычное для реформатской догматики деление на передаваемые и непередаваемые качества с оговоркой Бавинка, что даже передаваемые качества не могут быть переданы человеку во всей полноте. Эта схема величия и благости в целом выдерживается в композиции книги: первая половина говорит преимущественно о Боге в Его запредельности, вторая преимущественно о Его нравственных совершенствах, а замыкает цикл глава о славе.

Следующая группа глав, с четвертой по девятую, касается самого бытия Бога и может быть названа учением о Его тождестве. Глава с названием Бог есть Бог открывается наблюдением о надписи на американских купюрах, говорящей о вере в Бога, и вопросом о том, в какого именно Бога верит общество, склонное считать, что все религии поклоняются одному и тому же. Ответ дается через Троицу как фундаментальное отличие библейского Бога, а затем через разбор призыва остановиться и познать, что Он Бог, из сорок пятого псалма, который авторы читают как повеление прекратить бег жизни и, в частности, как напоминание о дне Господнем. Здесь же звучит важная для всей книги максима: нельзя ограничивать качества Бога лишь теми, которые нам нравятся. Пятая глава посвящена имени Яхве, открытому Моисею у купины. Авторы раскрывают его двойной смысл: Я есть тот, кто Я есть, говорит о независимости и самосуществовании Бога, а обетование Я буду с тобой говорит о Его верности завету. Ценно, что эти два смысла не противопоставлены, а удерживаются вместе, и вывод главы сформулирован точно: «всевластие Бога не мешает Ему быть в личных отношениях с нами». Глава завершается христологическим ходом через евангельские речения Иисуса со словами Я есмь и через древнейшее исповедание Иисуса Господом.

Шестая и седьмая главы посвящены святости и духовности Бога. Святость понимается в двух гранях, как инаковость и как нравственная чистота, и троекратное свят, свят, свят у Исаии толкуется как превосходная степень. Авторы решительно отвергают популярное представление, будто Бог ожидает от нас лишь посильных стараний, и настаивают, что Его стандарт есть совершенство, чтобы затем привести читателя к учению о Заместителе и о вменении верующим двойного послушания Христа, активного и пассивного. Глава о духовности Бога построена на беседе Иисуса с самарянкой и раскрывает четыре аспекта: бестелесность, невидимость, личностную разумность и жизненную энергию, которую авторы, используя схоластическую формулу, называют чистым действием. Отсюда выводится практическое требование к поклонению: оно должно быть простым и состоять из чтения, молитвы, пения и проповеди Слова, а также совершения установлений, делающих Слово видимым, тогда как пустые традиции, поверхностные эмоции и безумные инновации должны быть удалены. Здесь же дан полезный экскурс об антропоморфизмах, где Чарнок сравнивает Божье снисхождение с солнечным излучением, которое, пройдя через атмосферу, уже не убивает, а согревает. Интересно, что, ссылаясь на Вестминстерское исповедание, авторы отсылают читателя и ко второй главе Второго Лондонского баптистского исповедания.

Восьмая глава, о простоте Бога, принадлежит к самым смелым в книге, потому что здесь авторы сознательно идут против течения современного евангелизма, где этот термин часто избегают. Простота означает, что Бог не состоит из частей и что Его качества суть одно с Его сущностью. Библейским основанием служат формулы Бог есть дух, Бог есть свет, Бог есть любовь, которые, по мысли авторов, говорят не о части Бога, а о всем Боге. Опираясь на Фому Аквинского, Оуэна, Долезала и Мастрихта, Бики и Косби выводят из этого учения неожиданно практические следствия: Бог присутствует всегда во всей полноте Своих качеств, что рождает и страх, и надежду, а целостность Божьей природы требует целостности христианской добродетели, так что любовь нельзя отделить от терпения, воздержания и рассудительности. Девятая глава, о Троице, показывает, что без троичного учения нет Евангелия, поскольку Отец замыслил спасение, Сын совершил его, а Дух делает его реальностью для верующего. Наиболее яркая мысль главы направлена против сухого интеллектуализма: «Подлинный тест нашей веры в Троицу - не насколько хорошо мы понимаем триединого Бога, а насколько страстно мы поклоняемся Ему». В разделе углубления кратко очерчены ветхозаветные предвосхищения множественности лиц в Боге, прежде всего таинственный Ангел Господень и мессианский сто девятый псалом.

Десятая и одиннадцатая главы переходят от бытия Бога к Его делам. Глава о Творце, построенная на сороковой главе Исаии, говорит о творении словом, о благости первоначального мира, об образе Божьем как способности отражать передаваемые качества Бога и о человеке как существе, созданном для отношений, поскольку для триединого Бога быть значит быть в отношениях. Затем следует переход к идолопоклонству, к сердцу как кузнице идолов, по известному выражению Кальвина, и к новому творению во Христе. Глава о Боге Хранителе соединяет провидение с учением о сохранении святых: Бог поддерживает биение сердца и дыхание, но Он же хранит веру, используя как средство союз и общение с Христом, которые практически осуществляются через Писание, молитву, таинства, служение и жизнь в общине. Авторы прямо утверждают, что истинный верующий не может потерять спасение, и тут же, в духе пуританского самоисследования, призывают читателя испытать свое сердце, чтобы удостовериться в подлинности своей веры.

Главы с двенадцатой по шестнадцатую образуют самый продуманный блок книги, посвященный бесконечности Бога и ее граням. Двенадцатая глава вводит понятие бесконечности как качественного превосходства над всем вообразимым и, опираясь на Турретина и Хоу, определяет его как обладание всеми совершенствами без каких-либо ограничений. Авторы замечают, что падший человек не любит этого учения, ибо оно смиряет его, и предпочитает более понятных и доступных богов, после чего следует, пожалуй, лучшая фраза этого раздела: «Только бесконечный Бог, которого люди никогда не смогут приручить, достоин славы и чести». Евангельское применение здесь касается бесконечной ценности искупления, совершенного Тем, кто был бесконечным Богом. Затем авторы, как обещали, разворачивают бесконечность в четырех направлениях. Непостижимость есть бесконечность Бога по отношению к нашему разуму: мы говорим о Нем словами на пределе их значения, подобно детям, которые тянутся к небу, и, подобно Иову, перестаем судить Бога, когда видим величие Его дел. Самодостаточность есть бесконечность в бытии и благоденствии: Бог сотворил мир не из одиночества, и богослужение поэтому не может быть развлечением, ведь мы приходим к Пастырю как голодные овцы, а не к нуждающемуся, которому можем что-то прибавить. Безграничность есть превосходство Бога над пространством, отличаемое от особого Его присутствия на небе, в храме, в церкви и в новом Иерусалиме; Чарнок формулирует это так, что только сам Бог может вместить Бога. Вездесущность, наконец, есть полнота Божьего присутствия в каждой точке творения без смешения с ним, и переводчик удачно адаптировал пример, заметив, что Бог не присутствует в Киеве больше, чем в Минске.

Семнадцатая глава, о неизменности, говорит, что сущность, качества и воля Бога не меняются, а потому изменяются наши представления о Нем, но не Он сам, как формулирует Спроул. Отсюда вопрос к читателю, может ли он доверять Богу, который постоянно меняется, узнает новое и развивается, и другой вопрос, можно ли считать крест запасным планом. Восемнадцатая и девятнадцатая главы, о всезнании и предузнании, составляют внутреннюю пару. Всезнание Бога обосновывается не только тем, что Он Творец всего, но и тем, что Он запланировал все, что произойдет, причем авторы спешат оговорить, что этот план не делает людей роботами. Предузнание избранных истолковано однозначно: Бог не смотрит сквозь коридор времени, чтобы узнать, кто поверит, а знает это потому, что сам это предопределил. Девятнадцатая глава, в эпиграф которой вынесены слова Исаии, давшие название книге, показывает предузнание в истории заветов, в критерии истинного пророка и в длинной цепи мессианских пророчеств, а затем предлагает четыре отклика: благоговение, хвалу, смирение в планах и надежду на исполнение обещаний. Двадцатая глава определяет мудрость как верное применение правильного знания, а Божью мудрость как избрание наилучшей цели и наилучших средств ради Его славы; удачна мысль о многоразличной мудрости из Послания к Ефесянам, где авторы обращают внимание, что в Септуагинте этим словом описана разноцветная одежда Иосифа, и о кресте, на котором Иисусу надели венец из шипов, а не из золота.

Двадцать первая и двадцать вторая главы, о всевластии и всемогуществе, образуют кульминацию первой половины книги. Всевластие определено как абсолютный контроль Бога над всем, от мельчайшей молекулы до мысли мудреца, и раскрыто в двух измерениях: в вечных решениях, включающих избирающую любовь, и в провидении, которое, по образу авторов, исходит от владычества Божьего, как свет от солнца. На возражение о человеке-роботе дается ответ через Пакера и через учение о том, что до обращения человек мертв во грехе и не способен свободно избрать добро; суверенитет Бога и ответственность человека находятся, по словам авторов, в таинственной гармонии. Проблема страдания затронута лишь кратко, с прямым признанием, что формат не позволяет говорить о ней подробно. Глава о всемогуществе построена на пяти тезисах архиепископа Джеймса Ашшера, утверждающих, что Бог может сделать все, что Ему угодно и что не противоречит Его природе, действует без усилия, может действовать через средства, без них и вопреки им, не встречает равной силы и является источником всякой силы в творениях. Особенно хорош христологический пассаж о кресте, где Христос, казавшийся слабым, явился силой Божьей, и мысль Уотсона о том, что возрождение грешника есть дело большее, чем первое творение, поскольку преодолевает сопротивление греха и сатаны.

Вторая половина книги открывается благостью, которая в этой схеме служит родовым понятием для всех нравственных совершенств. Двадцать третья глава вновь возвращается к Синаю и разбирает грани благости, названные в Исходе 34: милость как деятельное сострадание, благодать как незаслуженную щедрость, долготерпение как неспешность во гневе и любовь, понимаемую через еврейское хесед, то есть верную, заветную любовь. Из этого выводятся семь откликов, среди которых взгляд на раны Христа как на знаки любви в скорбях, благодарность, без которой дары могут быть отняты, и деятельная любовь в церкви, требующая жертвовать временем, деньгами и силами. Двадцать четвертая глава утверждает, что любовь есть не одно из качеств, а сама природа Бога, и последовательно читает четвертую главу Первого послания Иоанна: любовь от Бога, она явлена в посланном Сыне, она совершилась в нас, изгоняет страх, предшествует нашей любви и требует любви к ближнему. Двадцать пятая глава, о благодати, начинается с критики культуры притязаний, в которой реклама убеждает человека, что он достоин всего желаемого, и противопоставляет ей библейское учение о всеобщей греховности. Далее авторы, опираясь на Артура Пинка, проводят различие между милостью, которая простирается на все дела Божьи, и спасительной благодатью, которая, по их утверждению, дана только избранным: «Бог дает благодать только тем, кого Он избрал». Земные блага, получаемые и неверующими, отнесены к общей благодати.

Главы с двадцать шестой по двадцать восьмую посвящены нравственному совершенству Бога в узком смысле. Истинность Бога раскрыта в трех значениях, которые авторы заимствуют у Бавинка: метафизическом, то есть реальности Бога в отличие от идолов, логическом, то есть безошибочности Его знания и Слова, и этическом, то есть Его неизменной верности. Глава о верности начинается с картины распада американской семьи и обычая менять церкви из-за расположения стульев, звука фортепиано или длины проповеди, а затем показывает верность Бога неверному Израилю через пророческие образы и псалмы о хесед. Здесь есть тонкое наблюдение о близости как о знании худшего в другом человеке при сохранении любви к нему, и пастырски точный вопрос о том, как вмененное послушание Христа освобождает от необходимости постоянно играть роль хорошего христианина. Глава о справедливости различает справедливость как нравственную целостность Бога и как воздаяние, подчеркивает, что награда за послушание дается по завету, а не по заслуге, и заканчивается неожиданно сильным для реформатской литературы такого рода разделом о справедливости к сиротам, вдовам и пришельцам, где сказано, что забота об угнетенных есть вопрос не жалости, а послушания.

Последние главы касаются качеств, которые современному читателю труднее всего принять. Ревность Бога определена как Его пламенное стремление прославить себя в жизни Своего народа и как пылающая сила Его святости; она иллюстрирована образами мужа, оскорбленного неверностью жены, воина, рвущегося в бой, и поядающего огня, а применена через четвертую главу Послания Иакова к покаянию в мирских похотях, к активному, а не пассивному смирению и к единству верующих. Глава о сострадании, напротив, показывает Бога, который слышит стенания Израиля в Египте и, по слову Исаии, во всякой скорби их не оставлял их. Именно здесь авторы делают самый явный полемический шаг книги, споря с Бонхёффером и его мыслью о том, что помочь может только страдающий Бог. Крест, по их мнению, являет не страдание Бога, а исполнение Его замысла, и итоговая формула звучит так: «Бог может испытывать к Своему творению любовь и сострадание, оставаясь неизменным и спокойным». Завершающая глава, о славе, определяет славу как проявление всех совершенств Божьей личности, подобное лучам, исходящим от солнца, связывает ее с именем Божьим и с творением, а затем указывает на воплощение как величайшее явление славы и на преображение верующих от славы в славу. Лозунг Реформации о славе одному Богу становится последним словом книги, после которого, впрочем, не следует никакого заключения.

Аудитория книги определяется ее жанром. Прежде всего это верующие миряне, которые хотят систематически и вместе с тем молитвенно пройти учение о Боге, не погружаясь в объемные догматики. Структура с вопросами и местом для ответов делает книгу пригодной для малых групп и домашних изучений, а месячный цикл удобен для церковных программ. Пастырям и проповедникам книга полезна как сжатый тематический указатель: каждая глава дает подборку ключевых текстов, характерных цитат из отцов, реформаторов и пуритан и список литературы, так что ее можно использовать как отправную точку для серии проповедей об атрибутах Бога. Студентам богословия она пригодится как первое знакомство с классическим теизмом, в частности с такими темами, как простота, самодостаточность и бесстрастность Бога, которые в русскоязычной евангельской среде почти не обсуждаются за пределами академических курсов. Вместе с тем специалист по догматике или истории церкви не найдет здесь ничего нового: книга не исследует, а пересказывает, и ее ценность для подготовленного читателя скорее библиографическая, ибо она показывает, на какую традицию опирается современное реформатское возрождение. Для участников богословского клуба она может быть интересна и как образец того, каким образом большая догматическая система переводится на язык приходского благочестия.

Сильные стороны книги очевидны и заслуживают признания. Прежде всего, авторы удерживают единство доктрины и благочестия, которое так часто распадается в евангельской литературе. Учение о Боге здесь не превращается ни в сухой перечень определений, ни в эмоциональную медитацию без содержания; каждое качество получает определение, библейское обоснование и практический вывод, а молитвы в начале глав приучают читателя превращать богословие в славословие, о чем сами авторы говорят в главе о мудрости. Во-вторых, книга последовательно христоцентрична. Почти любое качество Бога, от бесконечности до ревности, приводится к кресту и воскресению, и это не механический прием, а принципиальная позиция: Бог познается в лице Иисуса Христа. В-третьих, книга смело защищает классический теизм в среде, где он стал непривычен. Главы о простоте, самодостаточности, неизменности и сострадании ставят читателя перед вопросами, которые современный евангелизм предпочитает обходить, и выводят его из плена образа Бога, созданного по человеческой мерке. В-четвертых, это настоящая хрестоматия: в двух сотнях страниц читатель встретит Иринея и Августина, Кальвина и Турретина, Чарнока и Уотсона, Бракела и Витсия, Бавинка и Воса, а библиографии отсылают к серьезным современным работам, включая Даби о простоте, Листера и Вайнанди о бесстрастности, Летэма и Сандерса о Троице. Наконец, нельзя не отметить социальную трезвость книги: в главах о справедливости и верности учение о Боге прямо связано с заботой о бедных, с верностью в браке и с ответственностью перед своей общиной.

Обращаясь к критическому разбору, следует начать с того, что сжатый формат, будучи достоинством для мирянина, оборачивается упрощениями именно там, где богословский вопрос особенно труден. Учение о простоте изложено тезисно, и читатель так и не узнает, как совместить утверждение о том, что качества Бога и есть Бог, с реальным различием между Его милостью и Его гневом, или с различием трех лиц Троицы; одна фраза о том, что простота не противоречит триединству, вопроса не решает. Еще заметнее это в учении о бесстрастности. В главе о неизменности бесстрастность определена как то, что Бог не может страдать или умереть, а смерть Христа объяснена тем, что умерла Его человеческая природа; формула верная по намерению, но без учения об общении свойств она звучит так, словно на кресте умерла природа, а не лицо Сына Божьего. В главе о вездесущности сказано, что Бог добровольно ограничил себя, когда родился как дитя, и это неосторожное выражение, близкое к кенотическим теориям, плохо согласуется с тем, что авторы утверждают о неизменности. А в главе о сострадании, где Бонхёфферу противопоставлен неизменный и спокойный Бог, один из вопросов говорит о Христе, чье сердце было разбито предательством. Все эти утверждения допускают ортодоксальное с точки зрения халкидонской христологии истолкование, но авторы его не дают, и внимательный читатель останется с ощущением внутреннего напряжения, которое книга сама же создала. Похожая трудность связана с цитатой из Дагласа Келли в главе о Троице, где говорится, что Бог есть сообщество, и с утверждением в главе о творении, что для Бога быть значит быть в отношениях: такие формулы принадлежат скорее социальному тринитаризму, чем тому строгому классическому теизму, который защищается в главе о простоте.

Слабость аргументации видна и в отношении библейских текстов, которые не укладываются в схему. Рассказы о том, что Бог раскаялся или отменил Свое решение, отведены в краткой заметке как феноменологический язык, лишь человеческое объяснение происходящего. Такое решение слишком легковесно: оно не объясняет, почему Писание столь настойчиво пользуется этим языком в контексте ходатайства Моисея или покаяния Ниневии, и не показывает, как неизменный Бог действительно отвечает на молитву. Проблема страдания, без которой трудно говорить о всевластии в пастырском ключе, сознательно оставлена за пределами книги. Встречаются и экзегетические неточности. Утверждение, что глагол совершилась в Первом послании Иоанна есть то же греческое слово, что и возглас Совершилось на кресте, неверно: Иоанн в послании употребляет причастие от глагола со значением довести до совершенства, а в Евангелии стоит родственный, но иной глагол со значением закончить, исполнить, и на этой мнимой тождественности строится целый проповеднический вывод. Есть и технические погрешности, которые следовало бы исправить при переиздании: слова Иисуса Я есть истина отнесены к Ин. 16:4 вместо Ин. 14:6, текст об отмщении не познавшим Бога отнесен к Первому посланию к Фессалоникийцам вместо Второго, стих о явлении праведности Божьей помечен Рим. 3:23 вместо 3:26, а в вопросе к главе о безграничности Чарноку приписаны слова, которые в самой главе принадлежат Афанасию.

Главные вопросы, однако, возникают у читателя-баптиста не на уровне деталей, а на уровне богословской рамки. Книга подает реформатскую сотериологию как само собой разумеющееся содержание учения о Боге, не сообщая читателю, что по этим вопросам в евангельском мире ведется давняя дискуссия. Всезнание обосновано тем, что Бог запланировал все, что произойдет; предузнание в Рим. 8:29 и 1 Пет. 1:2 истолковано исключительно как предопределение; спасительная благодать вслед за Пинком приписана только избранным, причем Тит. 2:11, где говорится о благодати Божьей, спасительной для всех человеков, стоит в перечне текстов к главе о благодати, но нигде не обсуждается. Библиография к главе о предузнании включает только работы, защищающие безусловное избрание. Для значительной части славянского баптистского братства, чье исповедание исторически стремилось удерживать и Божий суверенитет, и всеобщий призыв Евангелия без системы, исключающей одно ради другого, такая подача будет односторонней. Справедливость требует отметить, что сами авторы удерживают ответственность человека, отказываются видеть в нем робота и говорят о таинственной гармонии, а учение о сохранении верующих, изложенное в главе о Боге Хранителе, близко большинству баптистов. Но было бы честнее и полезнее для широкого читателя, если бы спорные пункты были обозначены как спорные, а не растворены в учении о качествах Бога, которое в своих основах является общим достоянием всех исторических христианских исповеданий.

Заметен и конфессиональный пресвитерианский колорит в вопросах церковной практики. Крещение и вечеря Господня неизменно называются таинствами, которые делают Слово видимым, и вместе с Писанием и молитвой входят в перечень средств, которыми Бог хранит Свой народ; требование простоты богослужения есть фактически реформатский регулятивный принцип, изложенный без названия. Баптистский читатель, разделяя стремление к библейски упорядоченному поклонению, понимает установления Господни иначе и вправе ожидать хотя бы краткой оговорки. С пуританским наследием связана и еще одна пастырская проблема: призыв испытывать сердце, чтобы удостовериться в подлинности своей веры, стоит рядом с уверением, что истинный верующий не может потерять спасение, и без разъяснения того, на чем основана уверенность, на обетовании во Христе или на плодах самоанализа, может породить у чуткой совести ту самую тревогу, с которой пуританская пастырская традиция так долго боролась. Наконец, в композиции книги есть заметные пробелы: в ней нет отдельной главы о вечности Бога, хотя это качество постоянно упоминается и было бы естественной частью цикла о бесконечности; гнев Божий растворен в главах о справедливости и ревности; а сам цикл завершается главой о славе без итогового размышления, которое собрало бы тридцать один день в целое.

При всех этих оговорках «Нет иного» остается добросовестным и полезным пособием, которое выполняет поставленную авторами задачу: оно приучает читателя думать о Боге не слишком по-человечески, связывает каждое качество Божье с Евангелием и ведет от знания к поклонению. Лучше всего книга послужит тем, кто прочтет ее медленно, как предлагают авторы, по главе в день, с Библией в руках и с готовностью проверять предложенные выводы самим Писанием. Для баптистского читателя она может стать хорошим поводом не только к благоговейному размышлению, но и к трезвому разговору о том, где проходит граница между общим наследием церкви в учении о Боге и особыми акцентами реформатской традиции, которые стоит принимать не по умолчанию, а взвесив их на весах Слова.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!