Страница книги на сайте: https://esxatos.com/biki-pobezhdaya-mir
Книга о мирской суетности в начале XXI века рискует показаться анахронизмом. В евангельской среде, где многие десятилетия шла борьба с законничеством, сама тема отделения от мира нередко вызывает скорее настороженность, чем интерес: слишком памятны общины, в которых благочестие сводилось к перечню запретов, а святость измерялась длиной юбки и отсутствием телевизора. Небольшая книга Джоула Р. Бики «Побеждая мир. Благодать для победы в ежедневной битве», вышедшая по-английски в 2005 году и изданная по-русски одесским «Христианским просвещением» в 2014 году в переводе Максима Сидака, сознательно идёт против этого настроения. Её автор, возглавляющий семинарию в Гранд-Рапидсе специалист по пуританскому наследию и пастор общины нидерландских реформатов, ставит перед читателем вопрос, который он считает жизненно важным для церкви: как христианину и христианской общине не раствориться в окружающей культуре, не утратить, по выражению предисловия, своей солёности, и вместе с тем не впасть ни в бегство от мира, ни в мелочное морализаторство. Ответ, который предлагает книга, можно сформулировать одной фразой: мир побеждается не усилием воли и не системой запретов, а верой, соединяющей человека с Христом, Который уже победил, и эта победа затем раскрывается в благочестии, святости и верном служении.
Чтобы правильно прочитать эту книгу, необходимо помнить о её происхождении. Как объясняет сам автор в предисловии, её главы выросли из четырёх обращений, произнесённых в июле 2002 года в Лондонской школе богословия при церкви Метрополитан Табернакл, той самой, где когда-то проповедовал Сперджен и где долгие годы служил Питер Мастерс. Первое обращение было проповедью на слова Первого послания Иоанна о вере, побеждающей мир; второе показывало, как учение Кальвина о благочестии даёт положительный ответ на проблему суетности; третье призывало взращивать святость как противоядие против обмирщения; четвёртое, построенное на прощальных словах Павла ефесским пресвитерам в Деяниях 20:28, было обращено непосредственно к служителям. При этом второе и третье обращения, как честно сообщает Бики, представляют собой переработку ранее опубликованных материалов, в том числе главы о благочестии Кальвина из кембриджского сборника о реформаторе под редакцией Дональда Маккима и небольшой книги о святости, вышедшей в издательстве «Знамя истины» в 1994 году. Отсюда и особенность труда: это не монография, выстроенная вокруг одного тезиса, а сборник из четырёх частей, объединённых общей темой, но различающихся по жанру, интонации и адресату. Метод аргументации тоже меняется от части к части. В первой автор идёт путём экспозиционной проповеди, медленно разворачивая смысл одного текста; во второй он пишет как историк богословия, опираясь на обширный научный аппарат с отсылками к латинским и французским изданиям Кальвина; в третьей соединяет систематическое изложение с пастырскими наставлениями, обильно цитируя пуритан; в четвёртой говорит как старший брат по служению, делящийся опытом и предостережениями. Объединяет всё это убеждение, глубоко укоренённое в пуританской традиции: богословие есть знание о живом Боге, которое не существует вне благочестивой жизни, а потому учение и практика, истина и польза неразделимы.
Первая часть открывается образом, который задаёт тон всей книге. Человек, пожалевший бабочку, с трудом выбирающуюся из кокона, разрезал кокон ножницами, и бабочка вышла легко, но так и не смогла летать: борьба, которой он её лишил, была необходима, чтобы крылья наполнились силой. Христианская жизнь, говорит Бики, тоже есть борьба, узкий путь между обрывами, а не удобная середина между крайностями. Затем автор уточняет ключевое понятие. Мир в Первом послании Иоанна означает не физическую вселенную и не человечество как таковое, а царство, правитель и жители которого погрязли в грехе, сферу противления Христу и Его церкви. Отсюда определение, к которому Бики будет возвращаться: суетность есть сама человеческая природа, живущая без Бога, жизнь, устремлённая вперёд, а не вверх, по горизонтали, а не по вертикали, подчинённая погоне за удовольствием, прибылью и положением. Существенно, что автор с самого начала отсекает три ложных понимания победы. Победить мир не значит господствовать над людьми, как Александр Македонский. Не значит и уйти из мира, подобно монахам или общинам амишей, ибо бегство не есть победа, и, по меткому слову автора, христиане призваны на битву, а вовсе не приглашены на загородную прогулку. Не значит, наконец, освятить для Христа всё, что есть в мире, потому что греховная деятельность освящена быть не может. Положительно же победа включает решение порвать с суетностью, свободу и стойкость во Христе, возвышение над обстоятельствами, о котором свидетельствуют пример Павла, научившегося быть довольным при любом положении, и страшный рассказ о проповеднике, перенесшем пытки в Судане, а также самоотречение, явленное в Аврааме.
Во второй главе Бики переходит от того, что есть победа, к тому, как она осуществляется. Здесь, пожалуй, содержится богословское ядро всей книги. Рождённый от Бога, по Иоанну, побеждает мир, и автор настаивает на двойном измерении этой победы. Объективно она совершена, когда Сын Божий прожил жизнь, умер и воскрес, победив грех и ад; субъективно она входит в жизнь человека через возрождение. Поэтому, говорит Бики, «Мы победители не потому, что являемся великими воинами, но потому, что принадлежим Тому, Кто победил». Однако употреблённое апостолом настоящее время напоминает, что победа остаётся ежедневной битвой, поскольку в верующем продолжает жить плоть, склонная к миру; именно поэтому изоляция от мира не спасает от греха: христианин носит частицу мира в себе. Далее автор разбирает три сферы, названные в 1 Иоанна 2:16, похоть плоти, похоть очей и гордость житейскую, и в этом месте книга становится предельно конкретной. Вера сражается с наркотиками, курением, объедением и пьянством, с нескромной одеждой, с мирской музыкой, вечеринками и ночными клубами, с фильмами и телепередачами, которые делают прелюбодеяние привлекательным, а убийство захватывающим, с журналами и бульварными романами. Гордость житейская включает самодовольство, вызов Божьему провидению (куда автор относит и секты, и оккультизм, и, что примечательно, искусственный контроль рождаемости наряду с абортами и эвтаназией), обожествление знаменитостей, материализм, азартные игры и пренебрежение днём покоя. Затем следует положительная программа: вера побеждает, взирая на Иисуса как на Сына Божия, претерпевшего крест; очищая сердце и делая Христа центром жизни; ведя к соблюдению заповедей, причём здесь автор предостерегает от двух крайностей, законничества и антиномизма, и прямо называет последний величайшей проблемой современности; и, наконец, живя ради невидимого будущего мира, перед лицом которого все прелести настоящего оказываются миражом и мыльным пузырём. Третья, совсем короткая глава переносит взгляд в вечность: источник силы христианина находится не в нём самом и даже не в его вере, а в предмете веры, во Христе. Отсюда четыре урока для продолжения победы: полагаться на ходатайство великого Первосвященника, молившегося о том, чтобы Отец сохранил учеников от зла; использовать все средства благодати; обратиться к Господу, если сердце уже вступило в союз с духом века; помнить о Божьем обещании победы, засвидетельствованном героями веры от Евреям 11 до Лютера, Кэри и Брейнерда. Глава завершается евангелизационным призывом к тем, кто ещё не рождён свыше, что сразу выдаёт её проповедническое происхождение.
Вторая часть меняет регистр. Бики обращается к Кальвину, чтобы показать, что его понятие благочестия, pietas, представляет собой не частный аскетический идеал, а целостный ответ на суетность, поскольку оно завоёвывает сердце. Четвёртая глава вводит определение: благочестие для Кальвина есть правильное отношение человека к Богу, соединяющее истинное познание, искреннее поклонение, спасительную веру, сыновний страх, молитвенную покорность и любовь. Автор приводит знаменитые формулы реформатора о том, что «Наставления» написаны для тех, кто ревнует о благочестии, и что благочестие есть начало, середина и конец христианской жизни. Высшая цель благочестия есть слава Божья, и здесь Бики цитирует ответ Кальвина кардиналу Садолету о том, что нездраво то богословие, которое замыкает человека на самом себе. Пятая глава, посвящённая общению с Христом, богословски наиболее насыщенна. Корень благочестия Бики, вслед за многими современными исследователями Кальвина, видит в мистическом единстве с Христом, которое не является смешением сущностей, но реально и личностно. Двойные узы этого единства суть Дух и вера: со стороны Бога связующим звеном является Дух, со стороны человека вера, которую этот же Дух производит. Из единства с Христом вытекает двойная благодать оправдания и освящения, которые различимы, но неразделимы: отделить одно от другого значит разорвать Христа на части, всё равно что пытаться отделить свет солнца от его тепла. Автор подчёркивает, что Кальвин в этом пункте идёт дальше Лютера, акцентируя животворящую силу, которую соединённые с Христом получают от Него, как побег от корня.
Шестая глава рассматривает благочестие в церкви. Кальвин, порвав с клерикализмом Рима, сохранил высокое учение о церкви как матери верующих, вне которой мало надежды на прощение грехов, и Бики подробно показывает, как благочестие питается Словом, законом, таинствами и пением псалмов. Истинная религия описывается как диалог, в котором Бог говорит через проповедь, а человек отвечает доверием, благоговением и любовью; служители представлены как духовные врачи, применяющие Слово к душам. Особое место отводится так называемому третьему употреблению закона как правила жизни для верующего, и здесь Бики опять противопоставляет Кальвина Лютеру: для последнего закон был прежде всего обличением, для первого положительным выражением Божьей воли, которому христианин повинуется из благодарности. В разделе о таинствах автор излагает кальвиновское понимание крещения и вечери как видимого Слова, как ступеней, по которым Бог помогает немощным подняться к Нему, и как трапезы, в которой Христос, обитающий на небесах, через Духа даёт верующим Самого Себя; вечеря называется евхаристической только в смысле благодарности, а не повторной жертвы или человеческой заслуги. Завершается глава рассказом о Женевской Псалтири, о Мароте, Безе и Луи Бургуа, о пении псалмов как самоидентификации гугенотов и как сердце реформатского благочестия. Седьмая глава, опирающаяся на главы третьей книги «Наставлений», которые в англоязычном мире издаются отдельно как «Золотая книжечка истинной христианской жизни», переходит к благочестию личному. Автор излагает учение Кальвина о молитве как главном упражнении веры, о покаянии как деле всей жизни, состоящем в умерщвлении ветхого и оживлении нового человека, о самоотречении, в котором человек осознаёт, что он не свой, а Божий. Здесь звучит одна из самых трезвых фраз книги: «Наш величайший враг это не дьявол и не мир, но мы сами». Далее речь идёт о несении креста как внешнем уподоблении Христу, о размышлении о будущей жизни и, что особенно важно для темы, о том, как Кальвин удерживал равновесие между распятием для мира и благодарным пользованием его дарами. Бики напоминает, что реформатор не был отшельником, ценил хорошую литературу, пищу и красоту природы, но отвергал излишество, и приводит его четыре правила пользования земными благами: признавать их Божьими дарами, терпеливо сносить бедность, помнить о своей ответственности управителя и о своём призвании. Завершает часть мысль о том, что Реформация вывела духовность из монастырских стен в семью, поле, мастерскую и рынок, где христианин живёт пред лицом Божьим, coram Deo.
Третья часть возвращает читателя к пасторскому жанру, но сохраняет систематичность. Восьмая глава начинается образом благочестивого земледельца, который знает, что урожай зависит от неподвластных ему сил, и всё же усердно трудится. Бики определяет святость как отделённость для Бога, выражающуюся в отделении от греха, посвящении Богу и уподоблении Христу, и укореняет её в святости Самого Бога, которую Джон Хоу называл атрибутом атрибутов, а Джонатан Эдвардс совокупностью всех Божьих совершенств. Ключевое различение главы проводится между статусом и состоянием: верующий освящён единократной жертвой Христа и потому свят пред Богом, но его действительное состояние ещё далеко от совершенства, что выражено лютеровской формулой «праведный и грешный одновременно». Автор обращается к читателю прямо: «Тебе дарован статус святости, но тебе необходимо стремиться к состоянию святости». Взращивать святость значит подражать характеру Бога, уподобляться образу Христа (не как условию спасения, а как его плоду) и покоряться Святому Духу. Девятая глава предлагает семь практических указаний: знать и любить Писание, причём автор предлагает простую формулу различения сомнительных случаев на основании Первого послания к Коринфянам; использовать таинства для укрепления веры, помня предостережение Гарнелла, что любить образ Христа в своей душе больше Самого Христа так же нелепо, как жене любить фотографию мужа больше, чем мужа; считать себя мёртвым для греха и живым для Бога; молиться и трудиться, как гребут двумя вёслами; убегать суетности; искать общения в церкви и читать благочестивых классиков от Оуэна и Уотсона до Райла и Флавела; полностью посвятить себя Богу, не откладывая послушания на завтра. В этой главе есть, пожалуй, самое утешительное место книги, обращённое к тем, кто изнемогает от собственных падений: «Потерпеть неудачу и стать неудачей это два разных понятия». Праведник семь раз упадёт и встанет, а Бог, по Оуэну, трудится в нас и с нами, а не без нас.
Десятая глава собирает библейские мотивы к святости: Бог призвал нас к ней; она умножает духовное благосостояние, приносит славу Богу, воспитывает подобие Христу, подтверждает оправдание и избрание, способствует уверенности в спасении, очищает, делает служение действенным и готовит к небу, ибо, как пишет Оуэн, живой Христос не примет мёртвых членов. Одиннадцатая глава, едва ли не самая интересная в богословском отношении, посвящена препятствиям. Автор называет эгоцентризм, при котором мы больше думаем о последствиях греха, чем о том, что он оскорбляет Бога; пренебрежение усилием, когда жизнь верой понимается как пассивность; противоположную ошибку зависимости от собственных усилий, против которой выставлены свидетельства Сиббса, Пинка и Джона Мюррея о том, что мы действуем потому, что действует Бог; ошибочные учения о святости, в том числе доктрину второго благословения, погоню за харизматическими дарами и отделение Иисуса как Спасителя от Иисуса как Господа; и, наконец, уклонение от духовной борьбы, о которой Рутерфорд сказал, что война с дьяволом лучше мира с ним. Двенадцатая глава, завершающая часть, говорит о радости святости, высшей, постоянной и предвкушаемой, и одновременно о святости как непрекращающейся борьбе: грех подобен ядовитому кусту, который миссионер вынужден был выкапывать снова и снова, потому что корни уходили слишком глубоко. Часть заканчивается напоминанием о том, что святость не есть путь ко Христу, но Христос есть путь к святости, и молитвой Мак-Чейна о том, чтобы стать настолько святым, насколько может быть прощённый грешник.
Четвёртая часть, самая обширная по числу глав, обращена к служителям. Опираясь на Деяния 20:28, Бики выделяет три указания Павла ефесским пресвитерам: внимать себе, внимать стаду и пасти церковь Божью. Тринадцатая глава о личной жизни служителя начинается афоризмом: «Человек есть пред Богом то, кто он есть наедине с собой». Далее автор описывает, как суетность медленно, подобно злокачественной опухоли, развивается в пасторе: охладевает молитва, Писание становится менее важным, проповедь утомительной, человек начинает трудиться для Бога, а не с Богом, больше говорить о Боге, чем с Богом, легче беседует с мирскими людьми на светские темы, чем с христианами о Господе. Служители названы главной мишенью сатаны, а в качестве средств защиты предлагаются питание собственной души Словом, немедленное исповедание греха и чистота мотивов. Четырнадцатая глава о молитвенной жизни строится на апостольском порядке молитвы и служения слова и содержит, возможно, лучшую формулировку связи всей книги с её частной темой: «Молитва диаметрально противоположна суетности, потому что суетность не смотрит выше этого мира». Автор приводит примеры Лютера и шотландского проповедника Джона Уэлша, но тут же оговаривается, что дело не в продолжительности молитвы, а в искренней борьбе с Богом, хотя и сомневается, что пастор может исполнить своё призвание у престола благодати за пятнадцать минут в день. Важно, что ответственность за безмолитвенность служителей он возлагает не только на них самих, но и на церкви, перегружающие пасторов административными обязанностями и заседаниями.
Пятнадцатая глава говорит о близости с Богом, которая должна быть растущей, как любовь в хорошем браке, разнообразной, как опыт псалмопевцев, почти половина песен которых говорит о боли и одиночестве, и уникальной, ибо каждый корабль должен сам пересечь океан. Шестнадцатая глава посвящена семье служителя и открывается пронзительным письмом жены пастора XIX века, жалующейся, что муж, уважаемый всей общиной, дома не заботится ни о её душе, ни о воспитании детей. Опираясь на Первое послание Петра и Послание к Ефесянам, Бики говорит о времени, внимании, чести и духовном руководстве в браке и о том, что Христос любит церковь любовью абсолютной, реалистической, целенаправленной и жертвенной; в разделе о детях запоминается рассказ о Чарльзе Ходже, распорядившемся опустить ручку двери своего кабинета, чтобы даже младший ребёнок мог в любое время войти к отцу. Семнадцатая и восемнадцатая главы рассматривают две мирские установки, парализующие служение, гордость и пессимизм. Гордость описана как уникальный грех, прямое нападение на Бога, многослойный, как луковица, питающийся всем, даже честью пострадать за истину; против неё предлагаются созерцание Христа, Слово, познание Божьего величия, практика смирения, чтение биографий святых и размышление о смерти, суде, вечности, рае и аде. Глава о критике выделяется среди всех практическим реализмом: автор советует считать критику неизбежной, исследовать мотив, источник и контекст критики, не отвечать на неё раньше чем через сутки, исследовать себя и содержание упрёков, ибо критики обычно хотя бы отчасти правы, обращаться к Писанию, ко Христу, к примерам Неемии и Павла, любить и прощать критикующих, молиться вместе с ними и за них, сохранять долгосрочное видение и помнить о вечности, где все обиды останутся позади. Девятнадцатая глава о проповеди перечисляет восемь библейских званий служителя, от блюстителя и сеятеля до стража и проповедника, и настаивает на проповеди экзегетически основательной, доктринальной, практической и опытной, а главное, христоцентричной; автор предостерегает от мирского юмора и развлекательности и вспоминает слова Сперджена при открытии Метрополитан Табернакл о том, что предметом служения в этом здании будет личность и дело Иисуса Христа. Двадцатая глава о пастырстве, опираясь на Чарльза Бриджеса, называет пять плодов суетности в служении: профессионализацию, при которой служение превращается в карьеру, а Сперджен назвал бы это служителизмом; окаменение, когда пастор перестаёт расти; ориентацию на удовольствия и материализм, включая плотские искушения, против которых даны весьма конкретные житейские советы; легкомыслие и безразличие, показанное на примере больной женщины, к которой её пастор пришёл поговорить о погоде. Заключительная двадцать первая глава возвращается к Деяниям 20:28 и раскрывает тринитарные основания победы: служитель есть сотрудник освящающего Духа, он пасёт стадо, приобретённое кровью Христа, и трудится ради славы избравшего Отца. Книга завершается призывом к тем, кто уже уступил суетности: вспомнить, откуда ниспал, покаяться и творить прежние дела.
Кому адресован этот труд и кто извлечёт из него наибольшую пользу? Несмотря на аннотацию русского издания, которая обращается к служителям, церковным работникам и членам церкви сразу, книга фактически имеет двух адресатов. Первые три части, особенно первая и третья, вполне доступны мирянину, ищущему ясного и библейски укоренённого понимания освящения; их можно рекомендовать для домашних групп и молодёжных занятий, хотя читатель, не знакомый с реформатской традицией, может споткнуться о плотную цитатность. Вторая часть, посвящённая Кальвину, будет особенно полезна студентам богословия и тем, кто преподаёт историю Реформации: она представляет собой сжатое, хорошо документированное введение в духовное богословие женевского реформатора, способное разрушить распространённый стереотип о Кальвине как холодном систематике, и даёт выход к серьёзной исследовательской литературе. Четвёртая часть является настоящим пастырским пособием и, вероятно, наиболее ценна для пасторов, пресвитеров, проповедников и всех, кто несёт ответственность за общину; главы о молитве, семье, гордости и критике можно рекомендовать как материал для семинаров служителей и для разговора наставника с молодым пастором. Для руководителей славянских баптистских общин, где пастор нередко совмещает служение со светской работой и где вопросы обмирщения молодого поколения стоят чрезвычайно остро, эта часть может оказаться наиболее актуальной, хотя некоторые советы, рассчитанные на штатного пастора американской церкви, потребуют переноса на иной контекст.
Сильные стороны книги весомы и заслуживают высокой оценки. Прежде всего, Бики удаётся то, что редко удаётся писателям на эту тему: он ставит борьбу с суетностью на христологическое и благодатное основание. Победа над миром для него не программа самосовершенствования, а участие в уже совершённой победе Христа, раскрывающейся в жизни через веру и действие Духа. Различение объективной и субъективной победы, статуса и состояния святости, Христа для нас и Христа в нас удерживает книгу от двух опасностей одновременно: от перфекционизма, обещающего мгновенную и полную победу, и от квиетизма, предлагающего ждать, пока святость произойдёт сама собой. Глава о препятствиях, где автор одинаково критикует пренебрежение усилием и упование на собственные усилия, представляет собой образец пастырски взвешенного реформатского учения об освящении, которое будет полезно любому евангельскому читателю независимо от конфессиональной принадлежности. Во-вторых, книга обладает подлинной пастырской теплотой. Бики не только обличает, он утешает падающих, напоминает о радости святости, о персидском ковре, узор которого виден лишь сверху, о том, что неудача не делает христианина неудачником. В-третьих, раздел о Кальвине выполняет важную корректирующую функцию: он показывает, что реформатская духовность выросла не из мрачного аскетизма, а из радостного, благодарного благочестия, в котором Кальвин сотни раз говорит о сладости Христа, закона, молитвы и вечери, и что Реформация в лучших своих проявлениях не уводила христианина из мира, а учила жить в нём пред лицом Божьим. В-четвёртых, четвёртая часть отличается редкой практической конкретностью. Советы о том, как принимать критику, как беречь брак и детей пастора, как не дать служению превратиться в профессию, написаны человеком, который явно сам прошёл через эти испытания и видел падения коллег. Наконец, книга вводит русскоязычного читателя в огромный мир пуританской духовной литературы: Оуэн, Бакстер, Гарнелл, Уотсон, Флавел, Брукс, Сиббс, Рутерфорд, Райл говорят на её страницах, и для многих она станет приглашением к чтению самих этих авторов.
Однако у книги есть и уязвимые места, о которых стоит сказать прямо. Первое замечание касается композиции. Сборник четырёх лекций, два из которых являются переработкой более ранних текстов, не вполне складывается в единое целое. Переход от проповеди на Первое послание Иоанна к академической статье о Кальвине с десятками сносок на латинские издания, а затем к пастырским наставлениям ощутим, и иногда тема суетности, заявленная в заглавии, отходит на второй план: главы о таинствах и Женевской Псалтири или о различных званиях проповедника связаны с ней лишь косвенно. В самом предисловии говорится о главах с тринадцатой по двадцать вторую, хотя в книге их двадцать одна, что выдаёт поспешность сборки. Кроме того, книга, адресованная по названию всем христианам, на треть состоит из глав, обращённых исключительно к служителям, и мирянин, дойдя до четвёртой части, может почувствовать себя случайным слушателем чужого разговора.
Второе замечание методологическое. Экзегеза в строгом смысле присутствует лишь в первой и последней частях, где автор действительно идёт за текстом Иоанна и Деяний. В остальном аргументация строится на мозаике цитат, многие из которых взяты не из первоисточников, а из популярных сборников афоризмов, таких как антологии Джона Бланшара. Пуританские изречения ярки и метки, но их накопление не заменяет библейского обоснования, особенно там, где автор делает спорные практические выводы. Из этого вытекает третье и, пожалуй, главное замечание. Конкретные перечни того, что относится к суетности, приводятся в книге без всякой аргументации и порой смешивают явно греховное с тем, что требует рассуждения. Курение и пьянство стоят рядом с мирской музыкой, современная христианская музыка упомянута как пример греха, который мы принимаем, как сладость; драма и танец объявлены не подлежащими христианизации; искусственный контроль рождаемости поставлен в один ряд с абортами и эвтаназией как вмешательство в Божье провидение; христианам советуется воздерживаться от обращения к врачам, подходящим к проблеме с мирской точки зрения, а психологи огульно обвиняются в проповеди самоуверенности. Можно разделять консервативные этические убеждения автора, но читатель вправе ожидать хотя бы краткого библейского обоснования столь далеко идущих суждений. Без него книга, которая сама предостерегает от законничества, прибавляющего к Божьим заповедям человеческие требования, рискует породить именно то, против чего предостерегает. Показательно, что внутри самой книги возникает напряжение: в первой части говорится, что победивший мир полностью удаляется от мирских друзей, дел и привычек, тогда как во второй с явным одобрением описывается кальвиновское искусство удерживать противоположности, благодарно пользоваться дарами творения и наслаждаться хорошей литературой и красотой природы. Читателю остаётся самому решать, где проходит граница, и было бы полезно, если бы автор провёл эту работу вместе с ним.
Четвёртое замечание касается того, что в книге почти отсутствует. Мир описан в ней преимущественно как источник искушений для отдельного человека и общины, но очень мало сказано о мире как предмете Божьей любви и поле миссии, о том, что тот же Иоанн, который велит не любить мира, говорит, что Бог так возлюбил мир. Практически не затронуты структурные формы суетности, которые определяют жизнь современного христианина гораздо сильнее, чем ночные клубы: культура потребления, карьеризм, рекламная логика, проникшая в саму церковь, цифровая среда, упомянутая лишь в связи с порнографией и телевидением. Нет и разговора о том, как христианин должен положительно присутствовать в культуре, в профессии, в общественной жизни, хотя в разделе о Кальвине автор сам указывает, что реформатор энергично занимался социальными улучшениями. В пастырской части иногда встречаются утверждения, требующие проверки: например, цифра о четырёх тысячах евангельских пасторов, ежегодно попадающих в зависимость от интернет-порнографии, приведена без какого-либо источника, а данные опроса о критике в адрес служителей взяты из книги 1977 года. Рядом с пуританами неожиданно появляются Энди Стэнли с его менеджерским языком видения, Теодор Рузвельт и Наполеон, и этот стилистический разнобой не всегда идёт книге на пользу.
Пятое замечание связано с позицией самого рецензента и читателей нашего клуба, принадлежащих к баптистской евангельской традиции. Бики пишет как последовательный реформатский богослов, и это определяет ряд акцентов, которые баптист не может принять без оговорок. Победа Христа над миром описана как совершённая от лица всех, кто был дан Ему Отцом от вечности, что предполагает учение об ограниченном искуплении; избрание представлено как одно из величайших утешений, а уверенность в спасении во многом выводится из плодов освящения, со ссылкой на Гейдельбергский катехизис. Это действительно классическая пуританская позиция, которой Бики посвятил специальные исследования, но пастырский опыт показывает, что такой путь к уверенности при недостаточной осторожности ведёт чувствительную совесть к бесконечному самоанализу, от которого сам автор в других местах предостерегает. Славянские баптисты, исторически не принимавшие ни кальвинистской, ни арминианской системы целиком и делавшие акцент на ясном обетовании Евангелия, обращённого ко всякому верующему, вероятно, предпочтут строить уверенность прежде всего на слове Божьего обетования и свидетельстве Духа, а плодам отводить подтверждающую, но не основополагающую роль. Ещё более ощутимо различие в учении о церкви и таинствах. Высокое кальвиновское понимание церкви как матери, вне которой мало надежды на спасение, ссылки на Бельгийское исповедание и на формуляры крещения из реформатской Псалтири, предполагающие крещение младенцев, понимание крещения и вечери как средств благодати, в которых Христос сообщает Себя верующим, изложены в книге с явным сочувствием и без всякого указания на существование иных евангельских позиций. Баптистский читатель, понимающий крещение и вечерю как установления Христа, совершаемые верующими в послушании и исповедании, а церковь как собрание возрождённых людей, добровольно вступивших в завет друг с другом, найдёт здесь много ценного о духовном питании общины, но должен читать эти страницы критически. То же относится к представлению о пении псалмов как сердцевине благочестия: для традиции, выросшей на гимнах и духовных песнях, в том числе на «Гуслях» Проханова, такой акцент выглядит скорее как особенность одной ветви Реформации, чем как общеобязательная норма. Наконец, строгий пуританский взгляд на день покоя, нарушение которого причислено к гордости житейской, предполагает понимание четвёртой заповеди, которое разделяют далеко не все евангельские христиане. Всё это не умаляет ценности книги, но указывает на то, что её следует читать как голос определённой традиции, а не как нейтральное изложение общеевангельского учения. Стоит добавить и несколько слов о переводе. Выбор слова «суетность» для английского worldliness понятен, но не вполне удачен, поскольку в русском языке оно ассоциируется скорее с тщетой и мелкой хлопотливостью, чем с мирским образом мыслей; на задней обложке, кстати, употреблено более точное слово «обмирщение». В тексте встречаются и досадные огрехи: так, Флавел у переводчика пишет Лютеру, хотя жил столетием позже, а трагедия в лондонском мюзик-холле Суррей Гарденз, где во время проповеди Сперджена в давке погибли люди, превратилась в серию убийств.
При всех этих оговорках «Побеждая мир» остаётся честной, глубоко христоцентричной и пастырски полезной книгой. Её главное достоинство в том, что она возвращает теме отделения от мира её подлинное евангельское основание: христианин побеждает мир не потому, что сильнее его, а потому, что принадлежит Победителю, и потому его борьба есть не мрачная обязанность, а радостная жизнь благодарности. Для пасторов эта книга может стать зеркалом, в котором полезно время от времени проверять состояние собственной молитвы, семьи и мотивов служения; для студентов она откроет духовное измерение богословия Кальвина; для мирян станет напоминанием, что святость не роскошь для избранных, а призвание каждого. Читать её, однако, лучше с карандашом в руке, отделяя ясное библейское учение о благодати, вере и освящении, которое объединяет всех наследников Реформации, от конкретных культурных и конфессиональных выводов, которые нуждаются в собственном, более тщательном обосновании.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!