Страница книги на сайте: https://esxatos.com/biki-zhizn-vo-slavu-boga
Книга «Жизнь во славу Бога: введение в богословие и практику кальвинизма», вышедшая по-английски в 2008 году в издательстве Reformation Trust при служении Ligonier и изданная по-русски в Минске в 2016 году в серии «Евангелие и Реформация», принадлежит к тому особому жанру, который трудно назвать монографией и ещё труднее — популярной брошюрой. Её составитель и главный автор Джоэл Бики, ректор Пуританской реформатской семинарии и пастор общины голландской реформатской традиции в Гранд-Рапидсе, задумал её как книгу к пятисотлетию Жана Кальвина, а выросла она из цикла лекций, прочитанных в разных частях света. По собственному признанию автора во введении, из запланированных пятнадцати глав получилось вдвое больше, и к работе были привлечены соавторы: Майкл Хейкин, Дерек Томас, Рэй Ланнинг, Роберт Оливер, Рэй Пеннингс, Нельсон Клостерман, Джеймс Грир и Синклер Фергюсон. Так возник объёмный том из двадцати восьми глав в шести частях, которые ведут читателя от истории Реформации через догматику и духовность к церковному устройству, семье, труду, политике, этике и, наконец, к доксологии. Исторический момент появления книги понятен: первое десятилетие XXI века в англоязычном евангельском мире прошло под знаком так называемого «нового кальвинизма», когда молодые проповедники, конференции и издательства вернули в оборот учение о Божьем всевластии, но нередко сводили наследие Женевы к пяти пунктам Дортского синода. Бики выступает против двух упрощений сразу. С одной стороны, он спорит с массовой карикатурой на кальвинизм как на мрачный фатализм угрюмых пуритан, живущих в страхе перед адом; с другой стороны, он не менее настойчиво возражает против того, чтобы реформатскую веру отождествляли с одной сотериологической схемой. Главный тезис книги состоит в том, что кальвинизм есть целостное богоцентричное мировоззрение, обнимающее мысль, сердце и повседневность, и что его подлинной мерой является не логическая стройность системы, а жизнь, прожитая во славу Божью.
Метод аргументации задан уже предисловием Майкла Хейкина, который рассказывает о своём пути от харизматической общины через «Исповедь» Августина и пуританских авторов к убеждённому реформатскому исповеданию, и введением самого Бики, где реформатская вера представлена не как частное мнение, а как исторически выверенное прочтение Писания. Книга строится как мозаика авторитетов: на каждой странице звучат голоса Кальвина, Оуэна, Бакстера, Эдвардса, Уорфилда, Сперджена, Пакера, Мюррея, Спрола, и экзегеза конкретных текстов, хотя и присутствует, неизменно подчинена догматическому и пастырскому замыслу. Каждая глава открывается эпиграфом, нередко завершается гимном или псалмом и заканчивается вопросами для обсуждения; перед нами, по существу, учебник для групп, но учебник проповеднический, в котором исторический обзор постоянно переходит в прямое обращение к совести читателя. Это обстоятельство важно для понимания всего дальнейшего: Бики пишет не как нейтральный историк догмы, а как пастор, убеждённый, что реформатская вера есть наиболее последовательная форма библейского христианства, и стремящийся не только объяснить её, но и привести к ней.
Первая часть, посвящённая истории кальвинизма, начинается с характерного смещения акцентов. Реформация, по Бики, родилась не в тот день, когда Лютер вывесил свои тезисы, а в момент его «башенного опыта», то есть открытия оправдания одной верой; поэтому Уиклиф, Гус и другие средневековые критики Рима названы лишь предтечами, не постигшими sola fide. Реформатское богословие описано как ответ на конкретные пороки позднесредневековой церкви: торговлю благодатью, притязания папства, «пленение» Слова, монашеский идеал в ущерб всеобщему священству, узурпацию посредничества Христа, умножение таинств и полупелагианскую сотериологию. Далее следует широкий обзор распространения реформатской веры от Женевы с её академией и типографиями к Пфальцу, Нидерландам, Франции гугенотов, Шотландии Нокса, Англии пуритан и Новой Англии; завершается глава уверенным прогнозом о прекрасном будущем реформатских церквей. Вторая глава представляет собой компактный путеводитель по вероисповеданиям: Бельгийскому исповеданию Гвидо де Бре, Гейдельбергскому катехизису с его трёхчастной схемой бедствия, избавления и благодарности, Второму Гельветическому исповеданию Буллингера, Канонам Дортского синода, Вестминстерским стандартам, а также Первому и Второму Лондонским баптистским исповеданиям. Уже здесь обозначено то, что станет для баптистского читателя одновременно привлекательным и проблематичным: реформатские баптисты подчёркнуто включены в семью кальвинизма, а различие между ними и пресвитерианами сведено преимущественно к вопросу о крещении.
Вторая часть, «Теория кальвинизма», составляет богословское ядро книги. В третьей главе Бики ищет «центральный догмат» реформатской веры и последовательно отвергает два популярных кандидата: предопределение, которое, будучи поставлено в центр, ведёт к гиперкальвинизму и рационализму, и завет, сколь бы важным он ни был для реформатской традиции. Его выбор падает на всевластие Бога, но всевластие особого рода. «Божье всевластие — это базовая доктринальная предпосылка кальвинизма. Причем всевластие понимается не как произвол, а как всевластие Бога и Отца Господа нашего Иисуса Христа». Эта формула, возможно, самая важная в книге, потому что она служит интерпретационным ключом ко всем последующим главам: избрание будет описано как любовь жениха, благодать — как влечение, а не насилие, стойкость — как надёжность отцовской руки. Богоцентризм здесь понимается не как абстрактный принцип, а как жизнь coram Deo, в которой у человека перед Творцом лишь обязанности и никаких прав. Глава завершается неожиданно покаянной нотой: автор обличает человекоцентричность не только в широком евангельском мире, но и в самих реформатских церквах, где правильное учение нередко соседствует с эфесской холодностью и лаодикийским безразличием.
Главы с четвёртой по девятую последовательно излагают пять пунктов Дорта, которые Бики, вслед за Ричардом Мюллером, называет ответами на ошибки ремонстрантов, а не исчерпывающим определением кальвинизма. Учение о полной испорченности раскрыто через природу греха как беззакония и промаха, его укоренённость в сердце, вменение вины Адама и наследственную порчу, поражённость всех способностей человека, рабство воли и тройную смерть. Принципиально важно, что автор отличает полную испорченность от абсолютной и оставляет место общей благодати и гражданской добродетели: неверующий способен на внешне добрые поступки, но ни один из них не бывает добрым до конца. Пятая глава, посвящённая безусловному избранию, построена вокруг экспозиции 1 Пет. 1:1–2, где предведение истолковано не как информационное знание о будущей вере, а как любящее знание завета, подобное тому, о котором говорит пророк Амос. Отсюда пастырски сильный ход: уверенность в избрании ищется не в спекуляциях о сокровенном совете, а во Христе как «зеркале избрания» и в плодах освящения, а само учение предстаёт источником смирения, ободрения, смелости в миссии и радости.
Наиболее полемичны шестая и седьмая главы, посвящённые объёму искупления. Бики начинает с жёсткого тезиса, что так называемый четырёхпунктный кальвинизм по существу является арминианским, затем последовательно рассматривает универсализм, арминианство, гипотетический универсализм Сомюрской школы и учение Дорта о бесконечной достаточности и избирательной действенности креста. Исторический экскурс, где собраны мнения о позиции самого Кальвина от Кендалла и Торранса до Хелма и Мюллера, написан добросовестно, и автор сам осторожно склоняется к взвешенной линии. Однако вслед за этим идёт длинный перечень «слабых мест» арминианского взгляда, который, по Бики, искажает любовь, мудрость, силу и справедливость Бога, разрушает единство Троицы в деле спасения и разделяет жертву Христа и Его ходатайство. Квинтэссенция позиции выражена так: «Смерть Христа дает не возможность спасения, а фактически спасает; она не просто делает грешников подлежащими искуплению, но реально искупает их». В седьмой главе, задуманной как ответ на книгу Лоуренса Ванса, этот тезис подкреплён разбором терминов выкупа, времён глаголов в Рим. 8:29–30, утверждений Ин. 10 и Ин. 17, а затем ответами на «универсальные» тексты: слово «мир» объясняется через его многозначность, 1 Ин. 2:2 читается как указание на этническую, а не количественную всеобщность, тексты Рим. 14:15 и 2 Пет. 2:1 относятся к номинальным членам церкви.
Восьмая глава о непреодолимой благодати, пожалуй, наиболее тонкая в догматическом блоке, потому что её главная забота — отвести обвинение в принуждении. Ключом служит глагол «привлечь» в Ин. 6:44, а иллюстрацией — судьба Беньяна, которого Бог влёк к Себе против его воли, но который в итоге уверовал охотно. «Спасая грешников, Дух Святой использует естественные методы: разум и воля человека сохраняются. Он не ломает грешника — Он его трансформирует». Различие общего искреннего призыва Евангелия и внутреннего действенного призыва, монергизм в противовес синергизму, тезис о том, что возрождение предшествует вере, и образ двух служителей в каждой проповеди, внешнего и внутреннего, — всё это изложено ясно и с постоянной оглядкой на благовестие. Девятая глава о стойкости святых соединяет божественное хранение и человеческую ответственность: верующие не роботы, предупреждения Послания к Евреям оказываются средством, которым Бог сохраняет своих, а формула «спасён однажды — спасён навсегда» в её антиномианском варианте отвергается не менее решительно, чем арминианское учение о возможности отпадения возрождённых. Десятая глава переводит разговор на пять sola Реформации: самоудостоверяющий авторитет Писания и внутреннее свидетельство Духа, благодать, даруемую врагам, оправдание ради Христа, а не ради веры, где вера — лишь рука, принимающая чужую праведность, единственность Христа против религиозного плюрализма и, наконец, славу Божью как цель всего. Завершает теоретическую часть глава Джеймса Грира о философских основаниях кальвинизма, где различие Творца и творения представлено как христианский теистический дуализм, Писание — как первичный источник знания, а этика выведена из различия вечных и временных повелений и учения о славе Божьей как высшем благе.
Третья часть, «Вера кальвинизма», меняет регистр с догматического на духовный и, по моему убеждению, является сильнейшей в книге. Глава Майкла Хейкина о росте в Духе показывает, что реформатская традиция есть традиция Духа, действующего не помимо, а через средства благодати: Слово, молитву, вечерю Господню и духовную дружбу. Показательно, что многие свидетели этой главы — английские баптисты-кальвинисты XVII–XVIII веков, от Бенджамина Кича до Энн Даттон и Джозефа Стеннета, и что автор прямо признаёт: современные евангельские христиане недооценивают вечерю, отталкиваясь от католицизма. Тринадцатая глава, сокращённая версия известной статьи Бики о благочестии Кальвина, даёт цельный синтез учения реформатора о pietas: мистический союз с Христом, двойную благодать оправдания и освящения, которые нельзя разделить, не разодрав Христа, церковь как мать и кормилицу верующих, таинства как упражнение в благочестии, Псалтирь как анатомию души, покаяние длиною в жизнь, самоотречение и несение креста. Итог главы сформулирован с подлинной исторической глубиной: «Кальвин же сказал, что благочестие — это жизнь по воле Божьей (Рим. 12:1-2) в обществе. После него духовная жизнь стала пониматься как повседневная жизнь христианина: в семье, в ремесленной мастерской, на поле, на рынке». Четырнадцатая и пятнадцатая главы, основанные на более ранней книге Бики о святости, излагают пуританскую теорию и практику освящения: укоренённость святости в природе Бога, различие освящения как статуса и как процесса, полноту нравственного обновления, умерщвление и оживление, а затем подробные методы размышления над Писанием, молитвы, ведения дневника, слушания проповеди, освящения дня Господня и обращения со временем и деньгами. Здесь история открыто превращается в духовное руководство, и пуритане предстают учителями, у которых современная церковь призвана учиться.
Четвёртая часть посвящена церкви. Дерек Томас в шестнадцатой главе прослеживает, как Кальвин переосмыслил древнюю формулу о церкви-матери, определил признаки истинной церкви через чистую проповедь Слова и правильное совершение таинств и в «Церковных ордонансах» 1541 года установил четыре служения пастора, доктора, старейшины и диакона; глава завершается тремя принципами пресвитерианского устройства — равенством пресвитера и епископа, множественностью старейшин и связью общин через пресвитерии. Рэй Ланнинг в семнадцатой главе описывает реформатское поклонение как литургию Слова, основанную на регулятивном принципе, согласно которому в богослужении допустимо лишь то, что установлено Писанием, и прослеживает его историю от Женевы через Нокса к Вестминстерскому «Руководству для богослужения». Ценно, что этот автор не скрывает теневых сторон: обеднение пресвитерианского богослужения до длинной молитвы, ещё более длинной проповеди и псалма, зависимость общины от пастора. Однако его вывод однозначен: от наследия, утраченного в эпоху пробуждений, гимнов, хоров и харизматического «урагана», следует вернуться к источникам. Глава Роберта Оливера об истоках реформатской проповеди показывает, как экзегетика Кальвина, отвергавшая аллегорию и искавшая естественный смысл текста, через марианских изгнанников и Женевскую Библию породила пуританскую экспозиционную проповедь. Девятнадцатая глава, написанная самим Бики, представляет собой гомилетический манифест так называемой опытной проповеди, которую русский перевод не вполне точно передаёт словом «практическая»: проповедь должна быть христоцентричной, разделять слушателей, сочетать реализм седьмой главы Послания к Римлянам с надеждой восьмой, обращаться к сердцу, быть подкреплена святой жизнью проповедника и готовиться в молитве. Двадцатая и двадцать первая главы опровергают миф о немиссионерском кальвинизме: Бики приводит данные о пасторах, посланных из Женевы во Францию, о росте гугенотских церквей, о бразильской экспедиции, а затем показывает пуританское благовестие как проповедь, обращённую к разуму, совести и чувствам, где закон предшествует Евангелию, а катехизация служит евангелизации.
Пятая часть, «Практика кальвинизма», выводит реформатскую веру за стены храма. Рэй Пеннингс в двадцать второй главе описывает, как Реформация преодолела средневековое возвышение созерцательной жизни над деятельной, и сопоставляет лютеранское учение о двух царствах, «структурный» подход Кальвина и неокальвинизм Абрахама Кайпера с его культурным мандатом, общей благодатью, антитезой и сферной суверенностью; примечательно, что он даёт место и критикам Кайпера, опасавшимся подмены миссии культурой. Двадцать третья и двадцать четвёртая главы, посвящённые пуританскому браку и семье, рисуют брак как завет и отражение союза Христа и церкви, где главенство мужа есть ответственность и любовь, сексуальность — дар Божий, а не уступка плоти, и где семья становится «малой церковью» с ежедневным семейным поклонением, катехизацией, дисциплиной и родительским участием в выборе призвания и супруга. Здесь же звучит известная пуританская формула о том, что у Бога нет внуков, призванная предостеречь от автоматизма веры в детях верующих. Двадцать пятая глава Пеннингса о труде полемизирует с тезисом Макса Вебера, утверждая, что пуританское трудолюбие вытекало из благодарности, а не из стремления доказать своё избрание, и раскрывает учение Уильяма Перкинса об общем и личном призвании. Двадцать шестая глава, написанная Пеннингсом как человеком, четверть века работавшим в политике, рассматривает государство как Божье установление, учение о младших магистратах, принцип разделения полномочий, вытекающий из учения о грехе, и исторические опыты Кромвеля, Новой Англии, Томаса Чалмерса и Кайпера. Её вывод поразительно трезв: «Это говорит о том, что Божье царство политическими методами не построить. Политическая кальвинистская концепция должна иметь эсхатологическое измерение, а значит, не ставить задачу значительно улучшить жизнь на этой земле». Двадцать седьмая глава Нельсона Клостермана даёт сжатый очерк реформатской этики, где всевластие Бога названо её сердцем, а союз с Христом — её кровообращением, излагает три употребления закона, правила толкования Декалога, учение о совести и христианской свободе и завершается напоминанием, что царство приходит действием Бога, а не нашими усилиями.
Шестая часть состоит из единственной главы Синклера Фергюсона о доксологии, которая служит не столько заключением, сколько ключом ко всей книге. Фергюсон начинает с наблюдения, что слово «доксология» почти никто не связывает с кальвинизмом, и формулирует цель всего тома: показать, «что кальвинизм всегда доксологичен, в противном случае он не может быть истинно библейским или истинно кальвинистским, что, в свою очередь, означает, что он не может быть истинно богословским, ведь истинное богословие всегда ведет к доксологии». Экзегетически сильнейшее место главы — разбор Мф. 11:25–30, где знаменитое приглашение «Придите ко Мне» рождается непосредственно из хвалы Сына Отцу за то, что Он утаил и открыл; избрание здесь становится не препятствием для призыва, а его источником. Далее Фергюсон обращается к гимнам Уоттса, Топледи и Ньютона, тонко замечает, что знаменитый гимн арминианина Чарльза Уэсли звучит вполне по-кальвинистски, и заканчивает мыслью, выраженной в первом вопросе Вестминстерского краткого катехизиса: слава Божья и радость человека не противостоят, а принадлежат друг другу. Таким образом, книга описывает полный круг: начавшись с Божьего всевластия, понятого как отцовская любовь во Христе, она завершается хвалой, в которой это всевластие становится предметом радости.
Вопрос об аудитории этой книги требует аналитической точности, поскольку она обещает больше, чем вводное пособие, и меньше, чем научное исследование. Наибольшую пользу она принесёт пасторам и проповедникам, особенно в главах о благочестии Кальвина, пуританском освящении, опытной проповеди и благовестии: здесь собран богатый материал для проповеди, душепопечения и собственной духовной дисциплины служителя, а девятнадцатая глава может служить почти готовым гомилетическим руководством. Студентам богословия книга полезна как панорама реформатской традиции с удобным путеводителем по исповеданиям и с обширными примечаниями, где указаны первоисточники и научная литература, хотя для академической работы её придётся дополнять трудами историков, менее заинтересованных в апологии. Для мирян, прежде всего участников домашних групп, предназначены вопросы для обсуждения и главы о браке, семье, труде и гражданской ответственности, которые дают редкое в русскоязычной евангельской литературе целостное видение христианской жизни вне стен церкви. Отдельно следует сказать о славянских евангельских христианах-баптистах, чья традиционная сотериология ближе к умеренному арминианству или к своеобразной «смешанной» позиции. Для них книга станет серьёзным вызовом: она прямо оспаривает и «четырёхпунктную» позицию, и «решенческий» евангелизм, и ту популярную версию учения о вечной безопасности, которая не требует плодов. Читатель, привыкший к этим взглядам, найдёт в ней наиболее сильные доводы противоположной стороны, изложенные пастырски, а не только полемически; читатель, уже разделяющий реформатскую сотериологию, найдёт в ней то, чего часто недостаёт молодому кальвинизму, — глубину благочестия, церковности и практической святости.
Сильные стороны книги очевидны и значительны. Прежде всего, она выполняет обещание показать кальвинизм не как схему, а как жизнь: переход от догматики к духовности, от духовности к церкви, от церкви к семье, труду и обществу и, наконец, к хвале убедительно опровергает представление о реформатской вере как о сухой системе пяти пунктов. Определение Божьего всевластия как всевластия Отца во Христе — подлинное богословское достижение книги, поскольку оно защищает учение о предопределении от фаталистического прочтения и задаёт христоцентричную рамку для всей сотериологии. Тринитарный довод о единстве воли Отца, Сына и Духа в деле искупления принадлежит к сильнейшим аргументам в пользу определённого искупления, а пастырское изложение избрания через 1 Пет. 1 и через Христа как зеркало избрания уберегает читателя от болезненных спекуляций о сокровенной воле Бога. Девятая глава с её равновесием сохранности и стойкости, уверенности и святости особенно актуальна для общин, где учение о вечной безопасности выродилось в антиномианскую формулу. Третья часть представляет собой, вероятно, лучшее на русском языке краткое введение в реформатскую духовность, а глава о благочестии Кальвина опирается на зрелую исследовательскую работу автора. Следует отметить и способность ряда соавторов к самокритике: Ланнинг честно показывает обеднение пресвитерианского богослужения, Пеннингс признаёт, что часть реформатских христиан усвоила веберовскую карикатуру вплоть до богословия процветания и что политические проекты кальвинистов в долгосрочной перспективе оказались малоэффективными, а сам Бики в третьей главе обличает человекоцентризм в собственной среде. Глава о труде с её различением заслуги и награды и с напоминанием, что богатство не есть знак Божьего благоволения, служит прямым противоядием от евангелия процветания, проникшего и в постсоветский евангельский мир. Наконец, заключительная глава Фергюсона с её экзегезой Мф. 11 и замечанием о кальвинистском звучании гимнов арминианина Уэсли достойно завершает книгу и придаёт ей ту доксологическую цельность, о которой говорит название.
Конструктивная критика должна начаться с самого жанра книги. Бики пишет введение изнутри традиции и не скрывает этого; но введение, которое начинается с жалобы на карикатуры, изображающие кальвинизм, само нередко прибегает к карикатуре, когда речь заходит об оппонентах. Арминий, Уэсли и современные арминианские богословы почти не говорят собственным голосом, их позиция излагается через возражения против неё, а риторические образы шестой главы — покупка, оставленная в магазине, бессильный Бог, побеждённый Спаситель — работают против наиболее слабой версии противоположного взгляда. Объявление четырёхпунктного кальвинизма арминианским по существу исторически уязвимо: гипотетический универсализм Давенанта, части британской делегации в Дорте и школы Амиро существовал внутри реформатской ортодоксии, что сам автор, излагая историю спора о позиции Кальвина, косвенно признаёт. Экзегетические решения седьмой главы также не всегда убедительны: прочтение 1 Ин. 2:2 через этническую всеобщность и толкование предлога «пери» по Кайперу выглядят натянутыми, объяснение 2 Пет. 2:1 через номинальное членство оставляет текст едва ли не без собственного смысла, а довод о том, что апостолы в Деяниях не говорили грешникам «Христос умер за тебя», остаётся аргументом от умолчания.
С позиции баптистского евангельского богословия наиболее существенный вопрос касается порядка спасения. Тезис о том, что возрождение предшествует вере, подан в восьмой и двадцать первой главах как бесспорная библейская норма, а современные представления о вере как условии возрождения объявлены прямо не соответствующими Писанию. Между тем значительная часть баптистской традиции, включая многих её кальвинистски мыслящих представителей, видела в таких текстах, как Ин. 1:12 и Еф. 1:13, указание на логическое или по крайней мере неразрывное единство веры и возрождения, и этот вопрос требует экзегетического разбора, а не декларации. Подобным образом учение о полной испорченности как рабстве воли нуждалось бы в более внимательном соотнесении с теми местами Писания, где Евангелие обращено к ответственному человеку как призыв, требующий ответа. Важно подчеркнуть, что дело не в отказе от монергизма как такового: Бики справедливо настаивает, что спасение есть дело Бога от начала до конца. Однако для славянского читателя, чья традиция исторически складывалась вне дортской рамки, книга была бы убедительнее, если бы она признавала легитимность внутриевангельского спора о TULIP вместо того, чтобы представлять его как выбор между последовательным библейским христианством и непоследовательным универсализмом.
Второй круг расхождений связан с учением о завете и крещении. Двадцать четвёртая глава строит всё пуританское воспитание на понятии детей завета, называет крещение младенцев заветной обязанностью родителей и опирается на традиционную аналогию с обрезанием и на тексты Деян. 2:39 и 1 Кор. 7:14. Сама глава содержит важную оговорку, что крещение не спасает и что каждое поколение должно прийти к Богу через личное обращение, — и именно эта оговорка, с баптистской точки зрения, обнаруживает внутреннее напряжение педобаптистской конструкции: если ребёнок находится в завете, но не обязательно является его частью, то неясно, в каком смысле знак завета ему принадлежит. Книга, включившая во вторую главу Лондонские баптистские исповедания и опирающаяся в двенадцатой главе на баптистов XVII–XVIII веков, могла бы хотя бы обозначить, что реформатские баптисты понимали новый завет иначе, видя в нём общину возрождённых, и что их богословие завета есть не отступление от реформатской традиции, а её особая ветвь. Вместо этого различие сведено к частному вопросу о крещении, тогда как в действительности оно затрагивает экклесиологию, понимание отношений Ветхого и Нового заветов и природу церкви как таковой. К тому же ряду относится четырнадцатая глава, где без обсуждения утверждается, что пуритане выступили бы против любого учения, в котором Ветхий завет устроен иначе, чем Новый: этот тезис затрагивает не только диспенсационализм, но и баптистское богословие завета.
Третий круг касается церковного устройства и богослужения. Пресвитерианская модель в шестнадцатой главе подана как собственно кальвинистское видение церкви, а конгрегационализм, к которому принадлежат баптистские общины, охарактеризован кратко и пренебрежительно, хотя именно независимая модель имела глубокие корни в английском пуританстве и Савойской декларации. Регулятивный принцип богослужения в семнадцатой главе изложен в строгой форме, при которой гимны, хоры и инструменты оказываются этапами упадка, а современное поклонение сведено к электрогитаре и барабанам. Баптистская традиция в целом разделяет убеждение, что богослужение должно определяться Писанием, однако большинство баптистов, начиная с того же Кича, отстаивавшего пение гимнов, понимали этот принцип шире, различая элементы богослужения, установленные Словом, и обстоятельства, предоставленные христианской свободе. Книга не проводит этого различения с достаточной ясностью и тем самым представляет одну из внутриреформатских позиций как норму. Подобным образом высокое кальвиновское учение о вечере, при всей справедливости упрёка в недооценке таинства, противопоставлено «голому мемориализму» так, что баптистское понимание вечери как воспоминания, возвещения и общения с присутствующим через Духа Господом остаётся без внимания.
Наконец, следует сказать об историографической стороне книги и о её русском издании. Образ кальвинизма и пуританства здесь отчётливо агиографичен: дело Сервета, принудительный характер женевской дисциплины, религиозные войны и теократические проекты почти не обсуждаются, а пуританская семья описана по нормативным текстам проповедей и руководств без обращения к социальной истории. Вывод двадцать четвёртой главы о том, что идеи пуритан были правильными, потому что взяты из Писания, подменяет доказательство утверждением, тем более что тут же соседствуют явно культурно обусловленные нормы — сословная эндогамия, «сломленная воля» ребёнка, учение о подчинении жены даже нечестивому мужу без пастырских оговорок. Встречаются сомнительные исторические утверждения и цифры: завышенное число жертв Варфоломеевской ночи, приписывание Кальвину всего справочного аппарата Женевской Библии, утверждение о культуре, «вырастившей» Шекспира, противоречие между третьей главой, где учение о тройном служении Христа объявлено новшеством Кальвина, и десятой, где оно возведено к Евсевию. Многие цитаты взяты из вторичных антологий, а ряд глав представляет собой переработку прежних статей Бики, отчего неизбежны повторы. Русское издание добавляет собственные проблемы: «Генрих VII» вместо Генриха VIII, гугеноты, прибывающие «в город Нью-Йорк, штат Вирджиния», гражданская война, закончившаяся будто бы «избранием» Карла I, разнобой в передаче имён соавторов, примечание о терминологии TULIP, оставленное на английском языке, перевод experiential как «практическая» и фраза о пуританах, желавших «разделять» духовное и материальное, тогда как по смыслу речь идёт о противоположном. Эти огрехи не разрушают богословского содержания, но внимательному читателю придётся держать в руках карандаш.
Подводя итог, следует признать, что «Жизнь во славу Бога» — книга значительная и полезная, хотя и не беспристрастная. Её главное достижение состоит в том, что она возвращает кальвинизму его целостность: учение о Божьем всевластии оказывается здесь не холодной метафизикой, а основанием благочестия, проповеди, миссии, семейной жизни, труда и хвалы. Для баптистского читателя она ценна вдвойне: как наиболее сильное изложение реформатской сотериологии, с которым необходимо честно считаться, и как напоминание о том, что многие из самых дорогих баптистам авторов — Беньян, Кич, Сперджен, Кэри, Джадсон — принадлежали к той же семье веры. Вместе с тем именно баптистская позиция позволяет увидеть, где введение превращается в апологию одной ветви традиции: в учении о порядке спасения, в богословии завета и крещении младенцев, в пресвитерианской экклесиологии и строгом регулятивном принципе. Читать эту книгу стоит внимательно, сверяя её утверждения с Писанием, как того требовали сами реформаторы, и принимая из неё то, что она лучше всего умеет передать: убеждение, что всякое здравое богословие должно завершаться не спором, а хвалой Богу, от Которого, Им и к Нему всё.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!