Поиск
Настройки
Тема

Бимбад – Субботней халы аромат

Тамар Бимбад – Субботней халы аромат
Это обзор книги «Бимбад – Субботней халы аромат» Перейти к книге

Страница книги на сайте: https://esxatos.com/bimbad-subbotney-haly-aromat

Книга Тамар Бимбад «Субботней халы аромат», вышедшая в 2018 году и завершённая, как сообщает сама автор, осенью 2017 года, то есть в 5778 году по еврейскому счёту, принадлежит к жанру, который в русскоязычной литературе представлен крайне скудно. Это не поваренная книга, как можно было бы подумать по названию, и не систематическое введение в иудаизм, хотя и то и другое в ней отчасти присутствует. Перед нами автобиографическая повесть, мемуар человека, проделавшего путь от «пятёрки по научному атеизму» в дипломе Одесской консерватории до соблюдающей еврейской жизни в хабадской общине Лос-Анджелеса и Сиэтла. Особую остроту этому пути придаёт обстоятельство, которое автор не только не скрывает, но и делает смысловым стержнем книги: Тамара Николаевна Сало, родившаяся 3 мая 1945 года в Хабаровске в семье морского офицера, члена партии, и врача-акушера, по рождению еврейкой не была. О возможных еврейских корнях обоих родителей она лишь догадывается по косвенным приметам, по отчествам в старом свидетельстве о рождении прадеда, по семейному преданию о «маленьком кошерном ресторанчике» в Польше. В иудаизм она пришла как гер, прозелит, пройдя гиюр уже в эмиграции, куда уехала вместе с мужем-евреем в 1978 году. Сама автор хорошо сознаёт редкость подобного свидетельства и замечает, что геры о себе книг обычно не пишут; на этом фоне её книга оказывается своеобразным документом позднесоветской и эмигрантской религиозной истории, рассказанным изнутри.

Исторический контекст книги тем самым двойной. С одной стороны, это советская повседневность второй половины XX века с её коммуналками, очередями, «пятой графой», вузовскими квотами, бытовым и государственным антисемитизмом, и одновременно с её тотальной идеологической обработкой, которую автор описывает как своего рода ложную религию с иконами вождей, клятвами и обрядами посвящения. С другой стороны, это третья волна эмиграции, американская адаптация и тот феномен возвращения к религиозной традиции, который принято обозначать словом «тшува» и который в русскоязычной еврейской среде во многом был связан с деятельностью любавичского движения Хабад. Главный вызов, на который отвечает автор, можно сформулировать так: как человек, выросший в «духовной пустоте» советского атеизма, лишённый всякого религиозного языка и не имевший даже кровной связи с еврейским народом, может обрести полноценную религиозную идентичность и передать её детям и внукам. Метод её ответа не аргументативный, а свидетельский. Биография прочитывается ретроспективно, как путь, ведомый Богом, и почти каждый эпизод, от экзаменационной тройки до переезда в другой город, истолковывается как «урок Свыше». Повествование построено на постоянной двойной оптике: ребёнок или молодая женщина чего-то не понимает, а взрослая соблюдающая рассказчица поясняет это с высоты обретённого знания, вводя нормы еврейского закона как запоздалые ответы на когда-то заданные вопросы. Для христианского читателя такой метод хорошо узнаваем, поскольку весьма близок к жанру евангельского «свидетельства» об обращении.

Программа книги заявлена уже в её обрамлении. В посвящении и благодарностях главными наставниками названы раввин Берл Зальцман, «кто первый затронул меня еврейским словом», и раввин Элиягу Вчерашанский, два десятилетия преподававший автору Тору, Танию, Пророков, заповеди и иврит. Ключом к замыслу служит подробное толкование рисунка обложки, которое автор строит как аллегорию: серп и молот означают «советский Египет», место духовного изгнания; облако над ним напоминает облачный столп Исхода и знаменует Божье Присутствие; хала символизирует насыщение, физическое и духовное, после долгого пути; между ними помещена трёхъярусная схема человеческих душ, заимствованная из хасидского трактата «Тания», где внизу хаотично рассыпаны грешники, наверху выстроены праведники, а посередине находятся «средние», падающие и встающие, к которым автор причисляет и себя, и своего читателя. Здесь же даётся объяснение названия, раскрывающее, что хала для автора есть прежде всего не кулинарный, а богословский образ, связанный с заповедью отделения части теста: «Отделение – как умение оторвать от себя. Во имя идеи. Отделение – как умение ДАВАТЬ, в отличие от БРАТЬ». Эта формула противопоставления давания и взятия будет затем многократно возвращаться на страницах книги, становясь её этическим лейтмотивом. В предисловии автор настаивает, что заслуга всей происшедшей с ней перемены принадлежит не ей, а Всевышнему, и приводит мнение Любавичского Ребе о том, что гер есть «затерявшаяся еврейская душа», родившаяся у нееврейских родителей; в этом мнении, как увидим, заложено одно из центральных напряжений всего труда.

Первая из двух больших частей книги посвящена жизни до эмиграции и открывается советским детством в Хабаровске, Баку и затем в Одессе. Рассказ о «Томочке», которую отец хотел назвать Победой, насыщен фактурой послевоенного быта и вместе с тем последовательно выстраивает линию идеологической обработки: портреты вождей в детском саду, песенка о том, как Сталина положат в её кроватку, а её саму под кроватку, пионерская клятва, данная «без всякого знания и понимания». В эту главу вставлены две новеллы, записанные со слов их героев и принадлежащие, пожалуй, к лучшим страницам книги. Новелла о Бореньке, будущем муже автора, рассказывает об одесской еврейской семье, бегущей в эвакуацию летом 1941 года, о гибели его отца в первые дни войны, о голоде в Ташкенте и Янгиюле, где беженцев приютили узбеки, о послевоенном возвращении в захваченную соседом квартиру, о доносчиках, выдававших еврейские семьи немцам. Именно здесь мать объясняет мальчику, что неевреи «за что-то библейское и очень далёкое по времени» не любят евреев, и христианский читатель не может не услышать в этих словах горького отзвука вековой церковной вины в обвинении иудеев в богоубийстве. Вторая новелла, о Береле, будущем раввине Зальцмане, рассказывает о любавичском подполье, о подпольном хедере, о допросе десятилетнего мальчика сотрудниками госбезопасности и трёх днях в тёмном подвале на хлебе и воде, где ребёнок омывает руки, благословляет хлеб и поёт хасидские напевы, понимая на собственном опыте, что тьму не разгонишь палками, а нужен хотя бы маленький язычок света.

Одесские главы, следующие за этим, выстраивают постепенное, почти незаметное для самой героини пробуждение интереса к еврейству. Гимн Одессе как городу, где «кругом одни евреи» и где даже неевреи понимали идиш, соседствует с рассказом об однокласснице Вале Фридман, в чей дом, где арестованы отец и дед, героиня «впервые вступила» как в еврейский дом, в котором была беда, ещё ничего не понимая. История соседей Рабиновичей, фронтовика дяди Яши и его жены-украинки Шуры, становится для автора поводом к рассуждению о «трагедии смешанных браков», а глава о «комсомольском романсе» брата с еврейской девушкой Милочкой отмечает момент, когда вопрос о том, что же плохого в еврействе, впервые всерьёз встал перед героиней. Особого внимания заслуживает глава о похоронах, построенная на контрасте советского уличного «шоу» с открытым гробом на грузовике и духовым оркестром и тихого еврейского погребения в закрытом гробу. Автор делает здесь вывод, который, при всей его простоте, имеет подлинное богословское содержание: «ДУША должна быть красивой, а не тело. Красота души – это то, каким был человек при жизни, его поступки и его качества, которые в день похорон уже невозможно изменить и приукрасить». Дом Милочкиных родителей, где навсегда приютили чужую одинокую женщину, становится для оставшейся одной в Одессе четырнадцатилетней героини школой человечности, а годы музыкального училища и консерватории оборачиваются галереей любимых педагогов, «в основном евреев», чьи человеческие качества она, по собственному признанию, усваивала на бессознательном уровне.

Трагическим центром первой части становится гибель матери летом 1962 года под колёсами самосвала, и следующая за ней глава «Исповедь», названная по покаянной молитве Судного дня «Аль хет». Это, бесспорно, наиболее сильная в нравственном отношении глава книги: автор кается в непочтении к растерянному овдовевшему отцу, которого она в юности осуждала за «галерею женщин» и бытовые ссоры, и задним числом снимает с него упрёки словами Писания о том, что нехорошо человеку быть одному. Корень своей вины она видит в отсутствии «Высших авторитетов, объективных знаний»: человек без Торы «пишет свою Тору», изобретая правила для себя сам. Последние главы первой части переносят героиню в Орёл, куда она уезжает преподавать в музыкальном училище и где сталкивается с открытым антисемитизмом в отношении своей студентки Жанны Гринберг. Ночное «кухонное судилище», устроенное соседями за защиту «жидовки», и её гневная отповедь становятся точкой сознательного выбора стороны, которую автор осмысляет через вопрос Бога к Адаму «Где ты?» как вопрос о личной ответственности за свою позицию.

Вторая часть книги, посвящённая жизни вне Советского Союза и постепенному вхождению еврейского образа жизни в дом, начинается, однако, ещё на родине, со знакомства с Борей в 1971 году. Признание автора здесь откровенно: она сознательно хотела выйти замуж за «парня из хорошей еврейской семьи», поскольку еврейство для неё тогда было не религиозным понятием, а «хорошей характеристикой достойной личности». Главы о свадьбах, о рождении первой дочери, которой дали фамилию матери, чтобы скрыть еврейские корни, о хождениях по инстанциям ради зачисления мужа в институт, где среди принятых оказался всего один еврей, представляют собой ценный документ позднесоветского государственного антисемитизма. Глава об эмиграции, «С моста да в воду!», является идейным центром этого раздела: галут описывается как «полная несовместимость со средой обитания», антисемитизм получает провиденциальное толкование как Божий «толчок», побуждающий народ к движению, а сам отъезд впервые явно прочитывается через типологию Исхода. Показательно, что первым религиозным прозрением бывшей атеистки становится встреча с христианской жизнью Запада, полный прихожан готический собор в Вене и охраняемая полицией католическая процессия в Италии, которые заставляют её осознать, что советский лозунг о религии как опиуме для народа был «идеологической диверсией».

Американские главы движутся от материального к духовному, что автор прямо оговаривает: восторги перед изобилием супермаркетов и свободой касаются пока лишь «предметов материального мира». Через комические и горькие эпизоды адаптации, через историю друга, пострадавшего при страховом мошенничестве, от участия в котором муж автора отказался, она выводит своё понимание промысла и свободы, утверждая, что Бог «не решает за людей», но посылает человеку следствия его поступков как предмет для размышления. Смерть отца в Одессе, куда она не может приехать, порождает краткую, но выразительную проповедь о пятой заповеди: «Хотя, простите, я ошиблась. Нет у детей выбора. Вместо выбора им дан закон Свыше: почитать, уважать своих родителей, невзирая на их качество и заслуги перед детьми». Интересно, что дорога к синагоге пролегла для семьи через русскую православную общину Лос-Анджелеса, при которой дочь некоторое время посещала воскресную школу; автор описывает литургию глазами чужака и вспоминает, как дочь, отказываясь ехать в православный скаутский лагерь, сказала, что «они же чужие нам люди». Решающей оказывается глава о встрече с рабби Зальцманом, тем самым Береле из первой части, который, потеряв в детстве после пережитого стресса растительность на лице, стал, по шутливому замечанию автора, идеальным раввином для работы с русскими евреями. Индивидуальные уроки постепенно превращаются в подготовку к гиюру, раввин деликатно, но твёрдо объясняет, что «папиного еврейства» для этого недостаточно, и гиюр, с экзаменом, миквой и хупой, совершается в день рождения покойной матери. Здесь же автор формулирует свою апологию обращения: русская и украинская принадлежность есть принадлежность этническая, а не религиозная, она была «безрелигиозным нулём», тогда как еврейство определяет одновременно и национальность, и религию.

Последующие главы второй части посвящены тому, что можно назвать строительством еврейского дома, и именно в них читатель, ожидавший по названию книги рассказа о Шаббате и праздниках, находит наиболее богатый материал. Кухню кошеруют под руководством жены раввина, рождается младшая дочь, «ханукальный ребёнок», семья учится соблюдать субботу после смешных первых попыток, когда суббота совмещалась с поездкой в закусочную и видеофильмом. Кашрут осмысляется социально и педагогически: общий стол объединяет, помогает выстроить «правильную духовную среду» и с раннего детства учит ребёнка дисциплине и первичности Всевышнего. Семейное чтение «Пиркей Авот», правила скромности, отказ раввина вести ребёнка на детский спектакль с рождественской музыкой, синагога как «второй дом», цедака, выведенная из заповеди о любви к ближнему и понимаемая как преодоление врождённого собственничества, отправка старшей дочери на год в Израиль с последующим горьким признанием собственной родительской ошибки, решение покрыть голову париком описываются автором как этапы единого процесса. Его итог она выражает афоризмом, который проходит через всю книгу: «Недаром говорят, что чем больше евреи хранили Субботу, тем больше Суббота хранила евреев». Субботнее «хранение» понимается при этом не только как исполнение запретов, но и как непрерывная передача наследия детям, эстафета, подобная олимпийскому огню. Главы о приезде овдовевшей сестры Наташи и о конфликте с ней, упрекающей автора в измене родителям, которые «не евреи», показывают, что обретённая вера далеко не всегда находила понимание у самых близких; ответ автора, что она пришла в еврейство «будучи ничем, из ничего» и изменила разве что научному атеизму, звучит одновременно горько и с достоинством.

Третья и заключительная часть повествования переносит действие в Сиэтл, куда семья переезжает в декабре 1994 года после смерти Любавичского Ребе и отъезда рабби Зальцмана в Нью-Джерси. Перед этим автор подводит итог своей преподавательской работы среди пожилых русскоязычных евреев Лос-Анджелеса, излагая центральную для неё мысль: «Недостаточно родиться евреем, чтобы просто им быть. Недостаточно носить на груди Маген Давид, любить еврейскую кухню и петь еврейские песни. Ещё необходимо понять, зачем ты сотворён евреем и что это значит для тебя лично». Здесь же появляется проходящий через всю последнюю часть образ колодца, с которого праотец Иаков сдвигает камень: вода есть образ Торы, которая идёт человеку навстречу, но камень он должен сбросить сам. Сиэтлские главы, полные лирических картин природы, рассказывают о новых друзьях, о молодой ортодоксальной синагоге, не дотягивающей, по мнению автора, до хабадских норм, о трудном вхождении младшей дочери в замкнутый класс раввинских детей, о трудовых мытарствах самой автора и о её преподавании в Белвью под девизом «Знаешь Алеф – учи Алеф». Сюжет о Лине, художнице-нееврейке, полюбившей еврейского юношу, даёт автору повод изложить своё учение о гиюре: нельзя стать еврейкой ради жениха, подлинный гиюр означает осознание невозможности жить без Творца, раввинам же принято кандидатов отговаривать, и это правильно. Лина проходит гиюр в Нью-Йорке, и Бимбады становятся свидетелями под хупой. Глава об одиночестве, пережитом автором в течение десяти месяцев разлуки с мужем, рассказывает о её занятиях живописью на еврейские сюжеты, а возвращение в Лос-Анджелес приносит смерть свекрови, работу в хосписном отделении крупной больницы и горький опыт скрытого недовольства соблюдающей сотрудницей в «еврейской организации».

Завершающие главы постепенно переходят от мемуара к галерее портретов и к назидательному богословию. Глава «Сдвигая с места лежачий камень» рисует подвижников русскоязычного Хабада, организаторов ежегодных субботних собраний, раввина Вчерашанского с его многолетними классами для бывших физиков и математиков, и, наконец, «Песнь о Московском Хабаде», восторженную историю возрождения еврейской жизни в постсоветской Москве. Здесь же автор формулирует свою концепцию избранности как поручения работы и принцип, который можно назвать иудейским синергизмом: Всевышний «не делает ничего за нас», но всегда деятельно находится рядом. Глава о женщинах русского Хабада развивает модель брака как «треугольника» мужчины, женщины и Творца, вспоминает гимн «Эшет хаиль» из тридцать первой главы Притчей, который мужья поют жёнам каждую субботу, и рисует портрет исполнительницы бардовских песен Кати Капельниковой. Наконец, последняя глава, названная по недельной главе Торы «Жизнь Сары», посвящена двум дочерям автора. Её самая пронзительная страница рассказывает о внучке, страдающей тяжёлым детским церебральным параличом, для которой в синагоге устроили отдельное место у бимы и справили бат-мицву. Ответ старшей дочери на вопрос о том, как не обидеться на Бога, принадлежит к лучшим местам книги: «Такие дети посланы в этот мир для нас: учить нас смирению и добру, умению довольствоваться малым и дарить нам улыбки, невзирая на боль. Мы, матери, – сотрудники Вс-вышнего, мы вместе с Ним творим жизнь и мир, в котором живём». Младшая дочь, проработавшая год в московском хабадском интернате для еврейских сирот, становится женой хабадского посланника, и эпилог рисует идиллию её дома, где бабушка вместе с внучками печёт к субботе халы, круг замыкается, а автор благодарит Творца за то, что Он не оставил её «за бортом своего ковчега». Книгу дополняют аннотированная библиография, подписи к иллюстрациям, в том числе к картинам самой автора, и обширный корпус сносок, поясняющих гебраизмы и реалии; кулинарная тема, несмотря на название, остаётся в книге на периферии, появляясь лишь в отдельных упоминаниях о выпечке хал из разных сортов муки и о блюдах субботнего стола.

Вопрос о том, кому и какую пользу может принести этот труд, требует трезвого ответа. Прежде всего, книга адресована, по замыслу автора, её собственным детям и внукам, «генеалогической ниточке», а также тем русскоязычным евреям, которые колеблются перед «чертой» возвращения к традиции; для этого круга она служит одновременно семейной хроникой и миссионерским свидетельством. Однако для участников христианского богословского клуба её ценность лежит в иной плоскости. Пастырям и служителям, работающим среди постсоветской эмиграции, в том числе в славянских евангельских общинах Северной Америки, книга даёт узнаваемую и детально выписанную картину того мира, из которого вышли их прихожане: многослойного советского сознания, привычки к двойной жизни, восприятия веры как безответственности, мучительного поиска «объективных критериев» после крушения идеологии. Студентам богословия и всем, кто изучает Писание, книга полезна как живое введение в иудейский контекст, без понимания которого многие страницы Ветхого и Нового Заветов остаются полузакрытыми: из неё можно узнать, как ощущается изнутри суббота с её свечами, халой, гимном жене и запретом ехать или нести после наступления праздника, как устроены кашрут и семейная чистота, что такое отделение халы, омовение рук перед хлебом, цедака, покаянная молитва Судного дня, как проходит гиюр и чем живёт хасидская община. Христианину, привыкшему читать о субботе и о «преданиях старцев» главным образом сквозь призму евангельской полемики, полезно увидеть, что для соблюдающего еврея суббота есть прежде всего радость, дар и школа, а не тяжкое иго. Наконец, специалистам по новейшей истории евреев в СССР и по истории третьей волны эмиграции книга предлагает ценный, хотя и требующий критического чтения, первичный источник, а вставные новеллы о военной Одессе и любавичском подполье имеют самостоятельное документальное значение.

Сильные стороны книги очевидны и заслуживают высокой оценки. Прежде всего, это подлинность и редкость самого свидетельства: рассказ о гиюре, написанный женщиной, пришедшей к иудаизму из семьи офицера-коммуниста, едва ли имеет много аналогов на русском языке. Автор пишет живо, с тёплой разговорной интонацией, обилием бытовых подробностей и выразительных деталей, и её книга читается как увлекательная семейная сага, сохраняющая при этом документальную ценность для понимания советского быта и эмигрантской адаптации. Важно и то, что картина её прошлого не сводится к упрощённой схеме, в которой все окружающие враждебны евреям: на страницах книги появляются и узбеки, приютившие беженцев, и русская женщина, спасшая еврейского мальчика и потерявшая собственную дочь, и деревенские подростки, бескорыстно выручившие молодую учительницу, и доброжелательная православная община в Лос-Анджелесе. Немалое достоинство книги составляет её самокритичность: автор не скрывает ни своих смешных первых попыток соблюдать субботу, ни родительских ошибок, ни конфликтов с близкими, ни трудностей, которые религиозная жизнь создала её детям в замкнутой общине. Глава о покаянии перед отцом, рассуждения о почитании родителей как долге, а не чувстве, мысль о красоте души, которой не приукрасишь в день похорон, понимание давания как противоположности взятия, образ веры, передаваемой ребёнку через общий стол, общий ритм недели и простые ежедневные практики, и, наконец, удивительный по смирению ответ дочери о больном ребёнке представляют собой материал, который может быть с благодарностью воспринят и христианским читателем. Наконец, книга убедительно показывает, что вопрос о Боге у постсоветского человека пробуждается чаще всего не через отвлечённые доказательства, а через встречу с живыми верующими людьми и живой общиной, и этот урок прямо приложим к любому служению среди русскоязычных эмигрантов.

Вместе с тем книга вызывает и ряд серьёзных критических замечаний, которые необходимо высказать уважительно, но ясно. Первое из них касается жанра и композиции. Название и образ халы на обложке обещают книгу о субботе и еврейском доме, тогда как значительная часть текста представляет собой мемуар о советском детстве и юности, а иудаизм долгое время присутствует лишь как ретроспективный комментарий. В последних главах композиция заметно рыхлеет: мемуар переходит в череду благодарственных портретов и перечней, в том числе в почти рекламное описание структур Федерации еврейских общин России, сведения о которых автор, по собственному признанию, взяла из интернета, сопровождая их некритичным славословием в адрес политического руководства России. Книге явно недостаёт редакторской руки: в предисловии целый абзац продублирован, нумерация глав сбита, глава пятнадцатая встречается дважды, двадцатой нет вовсе. Немало и фактических неточностей, досадных в книге, претендующей на назидательность. У Бетховена один скрипичный концерт, а не два; в Танахе мысль о том, что начало мудрости есть страх Господень, принадлежит Псалмам и Притчам, а не «Пиркей Авот», которым её приписывает автор; в недельной главе «Жизнь Сары» имя Сары, вопреки утверждению автора, упоминается неоднократно, начиная с первого же стиха, повествующего о её смерти; основатель хасидизма Баал Шем Тов смешан с основателем Хабада Шнеуром Залманом из Ляд; в сноске утверждается, что со дня сотворения мира прошло более ста семидесяти трёх миллионов суббот, тогда как за пятьдесят восемь веков их набирается около трёхсот тысяч; известный афоризм о субботе, хранящей евреев, обычно связываемый с именем Ахад-ха-Ама, приводится без атрибуции. Сами по себе эти погрешности не перечёркивают ценности свидетельства, но заставляют читателя с осторожностью относиться к справочной стороне книги.

Более существенны замечания богословского и нравственного характера. В книге отчётливо видно неразрешённое напряжение между двумя моделями еврейства. С одной стороны, автор, сама будучи гером, утверждает еврейство «через знание», напоминая, что первые последователи Авраама были связаны с ним идейно, а не кровно; с другой стороны, она постоянно прибегает к языку крови и генов, говорит о еврейских душевных качествах, которые «в крови», о «трагедии смешанных браков» и «перепутанных генах», а в обращении к своим ученикам утверждает, что лишь еврейские души устроены Творцом как сосуд для Торы и что, сиди перед ней мексиканцы, китайцы или французы, она не увидела бы таких глаз. Эта эссенциалистская линия достигает предела там, где автор относит библейское учение об образе и подобии Божием специально к евреям. Для христианского читателя, исходящего из того, что образ Божий даруется в Бытии человеку как таковому, Адаму и всему его потомству, подобное сужение библейского антропологического универсализма неприемлемо, хотя оно и отражает характерное для «Тании» учение об особой Божественной душе еврея. Здесь уместно вспомнить, что сама еврейская традиция знает и иные, более универсальные голоса, а для христианина ключевым текстом остаётся апостольское учение о том, что во Христе разрушена преграда между Израилем и народами без упразднения особого призвания Израиля. Тем болезненнее звучит для нееврейского читателя то, что утреннее благословение «не создал меня неевреем», в галахической традиции, к слову, обсуждаемое применительно к герам особо, автор помещает сразу после рассказа об оскорбившей её антисемитке и её последующей гибели и затем объявляет девизом всей своей жизни. Тревогу вызывают и отдельные резкие обобщения о мигрантах, о темнокожих соседях по автобусу, о народах, лишившихся евреев, а также утверждение, будто евреи никогда в истории не вели ни захватнических, ни религиозных войн, плохо согласующееся уже с книгой Иисуса Навина и историей Хасмонеев. Эти пассажи диссонируют с пафосом борьбы против антисемитизма, пронизывающим книгу, и с заповедью о любви к ближнему, на которой автор сама строит учение о цедаке.

Наконец, с евангельской точки зрения нельзя не отметить известную богословскую неглубину того понимания Бога и человека, которое предлагает книга. Провидение и свобода у автора лишь поставлены рядом, но не продуманы в их соотношении, а провиденциализм распространяется на мелочи, вплоть до толкования фамилий как знаков свыше, и при этом принимает весьма спорные формы, когда погромы и антисемитизм объявляются Божьим средством подтолкнуть народ к движению, а гибель обидчицы композиционно подаётся как воздаяние. Теодицея в рассказе о смерти матери предлагается в виде готовой формулы, согласно которой всё в конце концов оборачивается добром и школой, без той борьбы с вопросом, которую мы находим у Иова или в Псалмах. Тора описывается как «единственно объективное руководство», покрывающее все жизненные ситуации, а спасительная сила приписывается прежде всего знанию и деланию; Бог «не делает ничего за нас», и человек, будучи «сотрудником Всевышнего», сам исправляет себя и мир. При этом автор, что примечательно, постоянно говорит о «незаработанной награде» и о том, что все почести за происшедшую с ней перемену принадлежат одному Богу, и это напряжение между даром и трудом могло бы стать плодотворной точкой диалога с христианским учением о благодати, если бы оно было осознано. Вопросы о грехе как о расстроенности человеческой природы, требующей не только исправления, но и искупления, о завете, о Мессии, который присутствует в книге лишь фоном, в игре с фамилией и в надежде на скорое Избавление, автор оставляет в стороне. Христианство же представлено в книге лишь внешне и этнографически: запах кадила, коленопреклонения, иконы, отвергаемые без знакомства с богословием образа, и снисходительная, хотя и не враждебная формула, называющая Рождество днём рождения одного еврейского мальчика. Примечательно, что ответ раввина Зальцмана на вопрос о разочарованиях, где он сравнивает себя с пахарем, разбрасывающим семена, которые падают то на благодатную, то на бесплодную почву, почти буквально воспроизводит евангельскую притчу о сеятеле, что автор никак не отмечает; эта ненамеренная перекличка лучше любых рассуждений показывает, как глубоко христианская вера укоренена в той почве, о которой рассказывает книга.

В итоге «Субботней халы аромат» предстаёт перед нами как искренний, тёплый, местами пронзительный, но и неровный, во многом спорный человеческий документ. Это не богословский трактат и не надёжный справочник по иудаизму, а свидетельство о пути души, которое следует читать именно как свидетельство, с благодарностью за открывающийся в нём мир и с критической внимательностью к его обобщениям. Христианский читатель найдёт в книге живую картину субботы и праздников, глубоко укоренённую практику семейной веры, укор собственной небрежности в почитании родителей и в передаче веры детям, и одновременно повод заново продумать вопросы, на которые автор отвечает иначе, чем Евангелие: о том, что составляет основу принадлежности к народу Божию, об отношении закона и благодати, об универсальном достоинстве каждого человека как носителя образа Божия. Прочитанная в таком духе уважительного и честного диалога, книга Тамар Бимбад может принести участникам клуба немалую пользу, напоминая, что вера, которая не переходит в жизнь дома, стола и недели, рискует остаться, по выражению самой автора, «голой идеей».

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!