Поиск
Настройки
Тема

Бингам - Уроки живой веры

Бингам - Уроки живой веры
Это обзор книги «Бингам - Уроки живой веры» Перейти к книге

Страница книги на сайте: https://esxatos.com/bingam-uroki-zhivoy-very

Книга Джеффри Бингама «Уроки живой веры» принадлежит к тому особому слою литературы, который пришёл к русскоязычным евангельским христианам в начале девяностых годов, когда после десятилетий духовного голода в общины хлынул поток переводных пособий, предназначенных не столько для академического чтения, сколько для живого научения пресвитеров, учителей воскресных школ и домашних групп. Русское издание, выпущенное петербургским издательством «Библия для всех» в 1993 году в переводе Н. В. Карцевой, подготовлено при поддержке австралийских баптистов, и предисловие к нему, подписанное служителем баптистской церкви Коромандел-Вэли в Южной Австралии и руководителем Международного центра Евангелия, прямо обращено к постсоветскому читателю. Оригинал, Living Faith Studies, вышел в 1979 году в аделаидском издательстве New Creation Publications, созданном самим автором для распространения его обширного учительного наследия. Джеффри Бингам, австралийский англиканский пастор, переживший в юности японский плен, около десяти лет служивший миссионером в Пакистане, где, по словам предисловия, церковь пережила пробуждение, и написавший более ста восьмидесяти книг и брошюр, от богословских трудов до художественной прозы, представляет в этой книге не систематическое богословие, а конспект многолетнего «мастер-класса» для служителей. Задуманная серия насчитывала пятьдесят занятий, проведённых за пять лет и изданных в пяти томах, и русская книга воспроизводит лишь первый из них, десять уроков, каждый из которых посвящён одной из основополагающих реальностей христианской жизни: любви, прощению, дарам, вере, власти, освящению, пророчеству, ученичеству, свободе и благовестию.

Главный вызов, на который отвечает Бингам, можно определить как раздробленность христианского сознания. Верующий, как правило, знает отдельные доктрины, но не видит их внутренней связи, и потому любовь у него оказывается чувством, прощение юридической формальностью, святость набором правил, а благовестие сжатой формулой из нескольких пунктов. Автор стремится показать, что все эти темы вырастают из одного корня, из самой природы Триединого Бога, Который есть любовь и Который есть Дающий, и что всё творение, искупление и грядущее прославление образуют единую историю, движущуюся к цели. Метод аргументации, соответственно, библейско-богословский и тематический: каждый урок строится как цепь утверждений, подкреплённых плотными подборками библейских ссылок, нередко десятками стихов подряд, с обращением к еврейской и греческой лексике и с пастырскими выводами в конце разделов. Историческое богословие почти не присутствует; собеседники автора немногочисленны и упомянуты мимоходом: Андерс Нигрен и К. С. Льюис в споре о видах любви, епископ Джон Тэйлор с его образом Духа как Посредника, Гриффит-Томас и Маккензи в рассуждении о гневе Божием, Пауль Тиллих и Питер Тейлор Форсайт в уроке о свободе. В предисловии к серии Бингам честно называет себя евангельским христианином консервативной школы, признаёт возможность богословских изъянов в своих построениях и, ссылаясь на первую главу Первого послания к Коринфянам, предостерегает от узкой партийности, при которой учитель становится знаменем, а не служителем истины.

Первый урок, посвящённый сущности и значению любви, задаёт тон всей книге и, по сути, является её богословским фундаментом. Отправной точкой служит четвёртая глава Первого послания Иоанна с её дважды повторённым утверждением, что Бог есть любовь, и автор настаивает, что это не одно из свойств Бога среди прочих, а аксиома, открываемая лишь через откровение и новое рождение. Любовь, по Бингаму, есть закон творения: заповеди о любви к Богу и ближнему старше Синая, а само творение совершено любовью, в любви и для любви. Особенно характерно для автора тринитарное раскрытие темы: Отец любит Сына, Сын любит Отца, Дух есть Дух любви, и потому вопрос о единстве Бога снимается не метафизическими конструкциями, а реальностью взаимной любви Ипостасей. Бингам тщательно различает всеобщее Отцовство Бога как Творца и сыновство, даруемое только в искуплении, и рассматривает гнев Божий как гнев любви на зло, разрушающее творение. Подводя итог разделу, он пишет: «Тем не менее эта демонстрация любви не является доказательством. Он не обязан подтверждать Самого Себя как любовь или даже показывать Себя как любовь. Просто Он есть любовь, а нам остается принять эту любовь и ответить на нее». В этих словах выражено не только богословское убеждение, но и методологическое: автор отказывается выводить любовь Бога из исторических аргументов, полагая её исходной данностью веры.

Далее урок разворачивается от цели любви к её формам. Человек создан для славы Божией, и Бингам резко отвергает выражение о божественном эгоизме, настаивая, что самооткровение славы есть излияние благодати на творение, ибо человек познаёт себя лишь познавая Бога. Любовь Божия прослежена в творении, в провидении, которое промышляет даже о противниках Бога, и в искуплении, причём Бог назван Богом благодати по самой Своей сути, а не по необходимости, возникшей после падения. Особое место занимает рассуждение о формах любви: послушание, даяние в его трёх уровнях от самопожертвования до полного отождествления, прощение, служение, совершенствование себя ради другого и, наконец, страдание. Здесь автор достигает подлинной проповеднической высоты, утверждая, что любовь не только проявляется в страдании, но и сама есть страдание, и что любовь, которая не жертвует, вообще не заслуживает этого имени. Экзегеза тринадцатой главы Первого послания к Коринфянам вводит образ, к которому Бингам возвращается и позднее: дары подобны строительным лесам при возведении здания любви, они служат любви и утратят нужду в себе, когда их роль будет выполнена. Завершают урок приложения, из которых наиболее ценно второе, где автор оспаривает популярное разведение эроса, филии и агапе, указывая, что глагол agapao употребляется и о любви к миру, как в рассказе о Димасе, а значит, качество любви определяется не словом, а её предметом и источником.

Второй урок, о полноте прощения, является, пожалуй, самым сильным в книге. Бингам начинает с парадокса: прощение просто, как прост Бог, но непостижимо для сложного грешника, который воспринимает безвозмездный дар как унижение и не смеет до конца понять свой грех, потому что тогда ему пришлось бы признать собственную низость. Понять прощение можно лишь через обличение Духа. Краткая история прощения от первоевангелия Бытия через жертвы Авеля, систему ветхозаветных жертвоприношений, обетование нового завета и проповедь Иоанна Крестителя приводит к выводу, что Бог никогда не отказывал в прощении искренне кающемуся. Лексический раздел, хотя и пострадавший в русском издании от искажения транслитераций, содержит полезные наблюдения: еврейские глаголы покрытия, стирания и несения греха, особое употребление слова aphesis в Септуагинте в смысле юбилейного освобождения, и статистическое замечание о том, что Павел почти не пользуется глаголом aphiemi, предпочитая ему charizomai, то есть мысль о прощении как благодатном даре.

Центральная часть урока посвящена сущности греха и «дилемме» Бога. Грех понимается реляционно, как разрыв отношений и попытка автономии; всякий грех есть грех против Бога; человек не может искупить его, не располагает никакими заслугами и сверхдолжными делами и пребывает в рабстве вины, привычки, скверны и злых сил. Дилемма сформулирована с классической отчётливостью: «Если Он не судит, Он не свят, а если Он делает это, Он уничтожает человека. Если Он произвольно прощает, тогда Его закон теряет справедливость и его утверждения ложны». Автор отвергает поверхностные решения вроде представления о том, что Бог просто смягчает правосудие милосердием или забывает грех, и находит разрешение в Кресте, понятом как заместительная жертва и одновременно как отождествление Сына с грешником: невозможно нести наказание, не неся самого греха, и невозможно нести грех, не отождествляясь с грешником. Бог, таким образом, закладывает справедливое основание прощения, а покаяние и вера, условия его принятия, сами суть дары Духа. В этом построении отчётливо слышна линия Форсайта, хотя имя его здесь не названо.

Вторая половина урока переходит к жизни в прощении, и здесь Бингам высказывает мысли, которые для многих читателей станут и утешением, и предметом спора. Все грехи, прошлые, настоящие и будущие, решены на Кресте; прощение есть личный акт Отца, тогда как оправдание есть акт юридический; покаяние в Новом Завете понимается как однократная полная перемена мышления, после которой требуется не повторное покаяние, а постоянное обновление ума. Учение о постоянной сокрушённости названо опасным, исповедание грехов определено прежде всего как хвала, а средневековая схема епитимии, состоящей из покаяния, исповеди и удовлетворения, отвергнута как умаляющая Крест. Ключевая формула звучит так: «Бог прощает нас не потому, что мы исповедуемся, но мы исповедуемся потому, что Бог прощает нас или, лучше сказать, простил». Разделы об оправдании, искуплении, примирении и усыновлении связывают прощение с рождением семьи Божией, а глава о непрощаемом грехе даёт пастырски мудрый вывод: тот, кто боится, что совершил этот грех, самим своим страхом доказывает, что не совершал его. Завершают урок рассуждения о двух эонах, о Царстве как царствовании Бога, о таинствах и о прощающем народе; при этом крещение названо таинством прощения, хотя автор и предостерегает от мысли, будто обряд сам по себе приносит отпущение грехов.

Третий урок, «Дары, даяние, Дающий», раскрывает вторую великую интуицию Бингама: Бог есть Дающий, а человек и вселенная суть данное, и непонимание этого порождает гордыню и неблагодарность. Творение из ничего названо благодатью творения, и автор снимает привычное противопоставление благодати творения и благодати искупления, утверждая, что все действия Бога могут быть названы благодатью. Искупление не просто возвращает мир в исходное состояние, но приводит его к цели, к явлению семьи Божией и славы. Дар, отделённый от Дающего, перестаёт быть даром, и именно так автор объясняет превратное использование даров падшим человечеством и падшими ангелами. В учении о харизмах Бингам подчёркнуто демократичен: ошибочно думать, будто дары есть у рядовых членов общины, а служение руководителей не является даром; все члены Тела харизматичны, а совокупность даров, служений и действий являет жизнь Христа в Церкви. Цель даров заключается в созидании Тела в любви и в миссии, понятой как духовная брань с силами тьмы, побеждёнными на Кресте. Именно здесь автор занимает позицию, важную для оценки всей книги: дарами нужно пользоваться под верховной властью Христа, с любовью и для любви, и, как он пишет, пока не наступит совершенное, они будут незаменимы. Иными словами, Бингам отвергает цессационизм, не переходя при этом к пятидесятнической экзальтации, и одновременно настойчиво предупреждает о ложных знамениях и лжеапостольстве, против которых необходимы дары мудрости и различения духов.

Четвёртый урок, о сущности и значении веры, предлагает рабочее определение, в котором соединены знание, понимание и доверие: верить значит видеть Бога таким, каков Он есть, понимать, что Он делает, и потому доверять Ему и подчиняться. Вера для Бингама неотделима от истории спасения, и потому большая часть урока следует одиннадцатой главе Послания к Евреям: Адам, знавший Бога как верного Создателя, грехопадение как утрата доверия и превращение его в рабский страх, Авель, Енох и Ной, Авраам как отец верующих, Израиль как народ завета и нарушитель завета, пророки, пробуждающие покорную веру, и, наконец, Иисус как Начальник и Совершитель веры. Из слов Бытия о том, что Авраам соблюдал повеления Божии, автор выводит принцип, что не существует веры без послушания. Новозаветный раздел внимателен к лексике: Павел предпочитает существительное, Иоанн глагол, аорист выражает совершившееся уверование, настоящее время длящееся состояние. Вера есть дар, но приходит от слышания; уверовать значит послушаться благовествования. На вопрос, почему одни откликаются, а другие нет, Бингам перечисляет существующие мнения и останавливается на признании тайны. Заключительный раздел полемизирует с неоплатоническим прочтением Послания к Евреям: невидимое есть не иной мир, а истинный смысл этого мира, и вера патриархов совершалась в земной истории. Автор сопоставляет мир позитивиста и мир верующего как две системы и предупреждает, что если рассуждать о вере способом, лишённым веры, её мир исчезает как химера. Надежда же определена как вера, обращённая к будущему.

Пятый урок, о сущности власти и послушания, начинается с различения exousia как права действовать и dynamis как реальной силы, совпадающих лишь в Боге, и с обзора конкурирующих авторитетов современности, от рационализма до экзистенциализма, а внутри Церкви от первенства Писания до первенства Церкви или Духа. Бог представлен высшей властью как верный Создатель, Царь и Судия; внутри Троицы автор говорит о различных иерархиях, оговаривая необходимость осторожности со словом субординация. Далее выстраивается единая иерархия, проходящая через небо и землю: ангельские чины, влияющие на судьбы народов, падшие силы с ограниченной властью, государственная власть, семья и Церковь. Первообразом власти и послушания служат отношения Отца и Сына: истинная власть пребывает в Отце, истинное послушание в Сыне. Царство определено как владычество Бога над вселенной, а вся власть дана Сыну, так что злые силы действуют лишь в меру попущенного им. Однако именно в практических выводах урока появляются утверждения, вызывающие наибольшее беспокойство. Книга Бытия о том, что муж будет господствовать над женой, подана как норма; дочь, по выражению автора, принадлежит отцу, пока тот не отдаст её мужу; и, наконец, сказано: «На практике мерило послушания Богу заключается в послушании земному отцу». Возражение о несовершенных и обижающих отцах снимается ссылкой на любовь, которая всё покрывает, а программа восстановления включает покаяние в бунте против Божьего порядка власти и уничтожение ненависти к власти прежде всего отца и матери.

Шестой урок, посвящённый освящению, выдержан в совершенно ином тоне и направлен против мрачного, законнического образа святости. Святость Бога есть Его превознесённость и одновременно присутствие; она активна, уничтожает зло и искупает, а характер Бога определён как святая любовь, ибо любовь не может быть любовью, если она не свята. Освящать Бога значит быть Ему послушным, и потому осквернением является всякое непослушание, а не только плотской грех. Центр урока составляет учение о вине: вся сила греха заключена в вине, Крест есть деяние очищения, прощение и очищение тождественны, и верующий свят, потому что очищен и принадлежит святому народу. Бингам отвергает схему, согласно которой христианин свят по положению и лишь должен стать святым по состоянию, и считает обречённой на провал всякую попытку установить стандарт святости. Взамен он предлагает одиннадцать путей святости: любовь, веру, не зависящую от чувств, умерщвление, возможное только Духом, оживление, пребывание Троицы, преодоление без аскетизма и без распущенности, отношения, дисциплину, исполнение воли Божией, жизнь в народе Божием и надежду. Седьмая глава Послания к Римлянам прочитана как описание бессилия верующего самого по себе, а святость, по мысли автора, вообще не должна быть целью сама по себе, но плодом нормальной жизни сына Божия. Завершается урок мыслью, что освящение есть начавшееся прославление, а его плод состоит в видении Бога.

Седьмой урок, «Пророчество: его смысл, возможности и значимость», для баптистского читателя является ключевым, ибо именно здесь позиция автора по дарам Духа раскрывается полностью. Урок открывается вопросом, прямо направленным против цессационизма: неужели Бог, дав канон как учебник, удалился со сцены, а обетование Иоиля, процитированное Петром в день Пятидесятницы, касается только апостольского века, а не всех последних дней до Пришествия? Бингам утверждает, что Бог всегда говорил через пророков, начиная с Авеля, что эпоха пророков дошла до Иоанна, была продолжена Самим Христом, а с Пятидесятницы пророчествует весь народ Божий. Назидательное и даже конкретное предсказательное пророчество продолжается, а поскольку в Писании нечто запечатано, автор допускает и дальнейшие пророческие откровения. Ключевой формулой урока служит девятнадцатая глава Откровения: свидетельство Иисусово есть дух пророчества, и свидетельство понимается и как содержание, то есть то, кто есть Христос, и как Его собственное действие через послушных людей. Пророчество Ветхого Завета есть очная ставка с Богом и всё оно о Мессии; в Новом Завете выделены пророчества о Христе, пророческое служение Самого Христа и пророчество Церкви от Пятидесятницы до Дня Господня. Крещение Духом в этой схеме служит свидетельству, а иные языки связаны с величанием Бога. Пророчество ценится выше всех даров и, по-видимому, доступно всем, а то, что пророков мало, автор объясняет так: «Мы можем объяснить это только тем, что дар пророчества таков, что его недоступность для верующих вызвана скорее их нежеланием его добиваться, чем нежеланием Духа его давать». Урок завершается гипотезой о ста сорока четырёх тысячах как о мучениках-пророках, напоминанием, что мученик означает свидетель, и мыслью, что истинный пророк ничего, кроме мученичества, ожидать не может.

Восьмой урок, «Ученичество: гибель или радость?», по всей видимости, является откликом на движение пастырства и ученичества (shepherding) семидесятых годов, хотя оно и не названо прямо. Бингам начинает с критики методологий, пытающихся овладеть силой Евангелия, тогда как сила заключена в самом благовестии, и выделяет четыре догматизма: учения, практики, опыта и ритуала, называя методологии силы утончённой формой ереси. Требования Христа о ненависти к отцу и матери, о несении креста и об отказе от всего прочитаны как относящиеся к опасным дням земного служения и не связанные со спасением как таковым. Ученики до Пятидесятницы показаны без идеализации: честолюбивыми, непонятливыми, в итоге бежавшими. Иго, по Евангелию от Матфея, есть неизбежное условие человеческого существования, и вопрос лишь в том, чьё оно: старое иго законничества и вины ведёт к гибели, новое иго Сына, исполняющего волю Отца, ведёт к радости. После Пятидесятницы, утверждает автор, перенос евангельских требований создал бы новое законничество; в Посланиях нет самого слова ученик, в Деяниях оно служит внешним обозначением, а внутри общины верующие называют друг друга братьями. Отвечая неназванному, но легко узнаваемому Бонхёфферу, Бингам формулирует: «Давайте повторим: благодать не дешева, она бесплатна». Испытательный срок ученичества закончился в день Пятидесятницы, и человек либо верующий, либо нет. Покаяние есть дар, а потому нельзя бросать человеку вызов ученичеством; нужно звать его к покаянию и вере.

Девятый урок, о христианской свободе, строится по схеме изначальной свободы, рабства, освобождения, процесса и кульминации. Свобода заключается в подобии Богу, в послушании и в принятии собственной тварности, а искушение змея состояло в призыве выйти за пределы этого ограничения. В полемике с Тиллихом Бингам настаивает, что тревога происходит не от конечности, а от греха, тварность же есть радость. Затем перечисляются тираны человека: сатана, мирские силы, мир, закон, гнев, совесть, смерть и грех; и ключевой тезис урока гласит, что сила каждого из этих врагов лишь в грехе, то есть в вине. На Кресте всё обвинение за все грехи всех времён пало на Христа, Который вошёл под власть всех тиранов и победил их, так что заместительное искупление соединено здесь с мотивом победы над силами. Свобода понимается как сыновство, как путь послушания, а не его цена, как свобода любви, способной отказаться от своего права ради немощного брата, и как служение освобождению других. Приложение о свободе и позволении уравновешивает урок: верующие освобождены не от закона, а от проклятия закона, Дух делает закон Христов внутренним, и номианизм и антиномианизм одинаково ложны.

Десятый урок, «Благая весть, её провозвещение и сила», завершает книгу, возвращая читателя к керигме как царскому указу, который не обсуждается, а принимается в послушании. Бингам отказывается сводить Евангелие к короткой формуле, как это делают многие современные благовестники, и разворачивает его от первоевангелия Бытия через обетования Иоанна Крестителя о Царстве, прощении и Духе к апостольской проповеди. Черты керигмы определены как основание на Писании, исповедание Иисуса Господом, предначертанность Креста, Воскресение как основа и Царство как рамка. Отклик на Евангелие складывается из покаяния, обращения, веры, прощения и дара Духа, который Послания предполагают у каждого верующего с момента обращения. Знамения автор понимает не как трюки, а как силы будущего века, которые Бог продолжает являть, особенно там, где есть вера, хотя Евангелие и не нуждается в украшении сверхъестественным. Провозвещение мыслится как дело всей Церкви, и поручение относится к каждому верующему; миссия не равна ни росту деноминации, ни распространению западной просвещённости. Эксклюзивизм автора выражен ясно: никакая иная вера не может успокоить человеческую совесть, это способны сделать лишь прощение и оправдание, основанные на Кресте. Книга заканчивается развёрнутым изложением Евангелия от творения до новых небес и тринитарным обоснованием миссии.

Если взглянуть на книгу как на целое, её внутренняя ось становится очевидной: прощение порождает любовь, любовь порождает послушание, послушание есть свобода, а вина, уничтоженная Крестом, оказывается источником силы всех врагов человека. Это делает «Уроки живой веры» особенно полезными для пасторов и пресвитеров, ищущих не набор проповеднических тем, а связную богословскую картину, из которой вырастают и проповедь, и душепопечение. Учителя домашних групп и библейских школ найдут здесь готовую структуру занятий, обильные подборки текстов и пастырские выводы, которые легко превратить в вопросы для обсуждения. Студентам богословия книга может послужить хорошим введением в библейское богословие, построенное на теме Царства, завета и нового творения, хотя для них она скорее будет отправной точкой, чем достаточным источником. Мирянам, особенно тем, кто изнемогает под бременем неуверенности в прощении, страха перед непрощаемым грехом или законнического понимания святости, уроки о прощении, освящении и свободе способны принести подлинное освобождение. Наконец, для историков евангельского движения на постсоветском пространстве книга интересна как свидетельство того, какое богословие предлагалось русскоязычным общинам в переломные девяностые годы.

Достоинства труда значительны. Прежде всего, это цельность замысла: любовь, прощение, дар, вера, власть, святость и благовестие выведены из единого тринитарного центра, и читатель видит не разрозненные доктрины, а живой организм веры. Урок о прощении заслуживает особо высокой оценки за честную постановку проблемы святости и милости, за отказ разрешать её ценой смягчения правосудия, за ясное различение прощения как личного акта и оправдания как юридического и за пастырскую трезвость в вопросах исповедания и непрощаемого греха. Бингам последовательно противостоит законничеству во всех его формах: стандартам святости, синдрому служения, методологиям силы, требованию бесконечного выпрашивания прощения, манипулированию чувством вины в проповеди. При этом он не впадает в антиномизм и настойчиво связывает любовь с волей и послушанием, защищая её от сентиментальности. Сильной стороной является и эсхатологическая перспектива: два эона, Царство как царствование Бога, освобождение твари и новое творение придают учению о спасении размах, которого часто не хватает катехизическим пособиям. Лингвистическая полемика против упрощённой схемы трёх видов любви, критика неоплатонического прочтения Послания к Евреям, трезвый взгляд на учеников до Пятидесятницы и полемика с Тиллихом свидетельствуют о том, что за популярной формой стоит серьёзная богословская мысль. Наконец, учение о дарах, при котором все члены Тела харизматичны, а служение руководителей тоже есть дар, способно оздоровить представление о служении в общинах, где оно нередко делится на «духовное» и «административное».

Вместе с тем книга требует от евангельского, в частности баптистского, читателя внимательного и критического чтения. Первое, что бросается в глаза, это жанровая ограниченность: перед нами конспект, в котором цепочки ссылок нередко заменяют экзегезу, а тезис подтверждается скорее ассоциативно, чем через анализ контекста. Отсутствие исторического богословия делает изложение безопорным: классические темы прощения, оправдания, освящения и свободы обсуждаются так, словно до автора о них не размышляли ни Августин, ни реформаторы, ни пуритане, ни Уэсли, а влияние Форсайта, Додда и Бонхёффера угадывается без упоминания имён. Встречаются и экзегетические вольности: парафраз Первого послания Иоанна, будто мы уже безгрешны в этом мире; толкование Гефсимании как страха умереть от скорби в саду; уверенность, что Авель знал обетование Бытия, а Авраам понял принцип грядущего Креста; утверждение, что в Мф 28:19 преобладает изъявительное наклонение, тогда как главный глагол стоит в повелительном; использование концовки Евангелия от Марка без текстологической оговорки. Тезис о том, что, строго говоря, не бывает греха против человека, заострённо прочитывает Пс 50:6 и обесценивает горизонтальное измерение греха, без которого непонятны ни заповеди второй скрижали, ни учение Христа о примирении с братом.

Учение о покаянии и исповедании, при всей его освобождающей силе, нуждается в уравновешивании. Утверждение, что покаяние в Новом Завете однократно, что исповедание грехов упомянуто в Посланиях лишь дважды, а Первое послание Иоанна 1:9 обращено к еретикам, считавшим себя безгрешными, расходится и с молитвой Господней, где прошение об оставлении долгов дано ученикам на каждый день, и с широкой евангельской традицией, начиная с первого из девяноста пяти тезисов Лютера о том, что вся жизнь верующего должна быть покаянием. Различие между однократным обращением и ежедневным покаянием в общении с Отцом у Бингама, по существу, присутствует, однако его заострённые формулировки могут ослабить у читателя чуткость к греху. Требуют тринитарной оговорки и выражения о том, что Отец, но не Сын, совершает искупление, о наказании Отца за грехи, а также утверждение шестого урока, будто титулы Христа ничего не говорят об изначальной святости Иисуса, что трудно согласовать с Лк 1:35 и Евр 7:26. Сакраментальные формулировки, согласно которым крещение есть таинство прощения и приносит спасение там, где есть истинная вера, выдают англиканское происхождение автора; хотя он отвергает действенность обряда самого по себе, баптистскому читателю здесь необходим комментарий, напоминающий, что крещение есть исповедание уже совершившегося спасения, а не его средство.

Наиболее серьёзные возражения вызывает пятый урок. Онтологическая иерархия, восходящая от жены к мужу, от мужа ко Христу и от Христа к Отцу и названная автором иерархией любви, в сочетании с учением о вечном подчинении Сына Отцу предвосхищает позднейшие споры о вечном функциональном подчинении Сына и ставит вопросы о единосущии, на которые автор сам отвечает лишь осторожными оговорками. Практические же выводы урока опасны. Подача Быт 3:16, описывающего последствия падения, как нормы для христианской семьи; представление о дочери как о принадлежащей отцу; превращение послушания земному отцу в мерило послушания Богу; снятие проблемы злоупотребления властью ссылкой на любовь, которая всё покрывает, без упоминания ни Деян 5:29 о послушании Богу более, нежели человекам, ни Еф 6:4 о долге отцов не раздражать детей, все эти положения в реальной пастырской практике могут стать оправданием семейного и церковного деспотизма. Утверждения о том, что христиане в Деяниях всегда были оправданы, и о том, что действия зла не следует принимать слишком всерьёз, звучат как упрощение, особенно на фоне собственного учения автора о духовной брани. Сюда же примыкает и пассаж третьего урока о психических и оккультных возможностях человека, напоминающий учение о скрытой силе души и не имеющий экзегетического основания.

Отдельного разговора заслуживает позиция Бингама по дарам Духа и пророчеству, поскольку именно она в наибольшей степени отличает книгу от привычной для многих баптистских общин богословской традиции. Автор занимает позицию умеренного континуационизма: дары незаменимы до прихода совершенного, то есть до Второго пришествия; пророчество и знамения продолжаются; крещение Духом необходимо для свидетельства; при этом Дух даётся каждому верующему при обращении, опытный догматизм осуждён, а иные языки не превращены в обязательный знак. Такая позиция ближе к взглядам многих евангельских богословов второй половины двадцатого века, чем к классическому пятидесятничеству, и в ней немало ценного, особенно настойчивое подчинение даров любви и миссии. Однако с точки зрения баптистского богословия уязвимы два момента. Во-первых, обещание дальнейших пророческих откровений дано без ясной оговорки о достаточности и завершённости канона, а критерии различения пророчеств, предписанные Павлом в Первом послании к Коринфянам и Первом послании к Фессалоникийцам, почти не раскрыты, тогда как именно в этой области община наиболее уязвима для злоупотреблений. Во-вторых, понятия пророчества, свидетельства и дара в седьмом уроке постоянно смешиваются, так что остаётся неясным, идёт ли речь о свидетельстве всей Церкви о Христе, которое баптисты охотно признают пророческим в широком смысле, или о новом откровительном слове, нуждающемся в строгой проверке. Фраза о том, что никто не является пророком, но все свидетельствуют, обнаруживает это напряжение внутри самого текста, а гипотеза о ста сорока четырёх тысячах как пророках-мучениках и тезис о том, что истинный пророк ждёт лишь мученичества, остаются риторическими преувеличениями. Утверждение десятого урока, будто без Благой вести Дух не в состоянии сделать ничего, напротив, чрезмерно ограничивает суверенную свободу Духа.

Восьмой урок, при всей ценности его критики манипулятивных методик, вызывает вопрос: не смягчает ли отнесение требований Лк 14 к опасным дням земного служения радикальность слов Христа? Отсутствие слова ученик в Посланиях не означает отсутствия самой идеи, ведь Павел призывает подражать ему, как он подражает Христу. Утверждение девятого урока об абсолютной свободе человеческого выбора вступает в противоречие с собственным учением автора о рабстве греха, а толкование Послания Иуды о споре за тело Моисея остаётся недоказуемым. В вопросах избрания и отпадения, будь то тайна выбора в уроке о вере или две школы толкования Послания к Евреям, Бингам предпочитает изложить мнения, не делая выбора; это можно счесть скромностью, но читатель, ищущий ответа, остаётся без него. Наконец, нельзя не сказать о русском издании: перевод тяжёл, изобилует кальками вроде функционального устроения и Отце-центричной жизни, местами, по-видимому, искажает смысл, библейские цитаты нередко переведены с английского, а не взяты из Синодального текста, а транслитерации еврейских и греческих терминов местами неузнаваемы.

И всё же итог чтения оказывается положительным. «Уроки живой веры» не являются ни систематическим богословием, ни научным комментарием, и предъявлять к ним такие требования было бы несправедливо. Это учебник для общины, написанный пастором, который глубоко пережил силу прощения и стремится передать её другим, и сквозная мысль книги о том, что Бог есть любовь и Дающий, а прощение рождает любовь и свободное послушание, способна обновить и проповедь, и душепопечение. Для участников богословского клуба книга представляет двойной интерес: как богатый источник пастырских прозрений о прощении, святости и свободе и как повод для серьёзного разговора о границах власти в семье и Церкви, о природе пророчества сегодня и о месте покаяния в жизни прощённого человека. Читать её стоит с Библией в руках и с той же свободой, к которой призывает сам автор, ссылаясь на апостола Павла: не делая учителя знаменем, но проверяя всё и держась доброго.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!