Поиск
Настройки
Тема

Бинсвангер - Два случая - Эллен Вест и Лола Фосс

Бинсвангер Л. - Два случая - Эллен Вест и Лола Фосс
Это обзор книги «Бинсвангер - Два случая - Эллен Вест и Лола Фосс» Перейти к книге

Страница книги на сайте: https://esxatos.com/binsvanger-dva-sluchaya-ellen-vest-i-lola-foss

Среди текстов, которые принято называть классикой психиатрии двадцатого века, немногие вызывали столько споров, сколько «Случай Эллен Вест» Людвига Бинсвангера. Вышедший в 1944–1945 годах в швейцарском психиатрическом журнале, переизданный в сборнике «Шизофрения» и затем, в 1958 году, вошедший в знаменитую антологию Ролло Мэя «Существование», этот текст стал одной из точек рождения американской гуманистической и экзистенциальной психотерапии, так называемой «третьей силы» наряду с психоанализом и бихевиоризмом. Русское издание, подготовленное Вадимом Рудневым для «Альма Матер» (2024), собирает под одной обложкой программную статью Бинсвангера «Экстравагантность», полный текст «Случая Эллен Вест», историю болезни Лолы Фосс, а также приложение «Три взгляда на случай Эллен Вест», в котором рядом с рефератом самого Бинсвангера помещены отклики Ролло Мэя и Карла Роджерса. Перед нами, таким образом, не просто два клинических описания, а небольшая хрестоматия по экзистенциальной психиатрии, в которой метод показан в действии и тут же подвергнут оценке со стороны. Для богословского клуба эта книга, разумеется, не является богословской в строгом смысле слова; однако мало найдётся психиатрических трудов, в которых так настойчиво звучали бы слова «вечность», «благодать», «ад», «вина», «любовь» и «отчаяние», и в которых так открыто обсуждался бы вопрос, что происходит с человеком, утратившим веру и опору бытия.

Людвиг Бинсвангер (1881–1966) происходил из династии швейцарских психиатров, учился у Эйгена Блейлера и Карла Густава Юнга, на протяжении десятилетий дружил с Фрейдом, хотя всё дальше расходился с ним теоретически, и с 1911 по 1956 год возглавлял семейный санаторий «Бельвю» в Кройцлингене на Боденском озере. Интеллектуальная биография его проходит через неокантианство, феноменологию Гуссерля и, наконец, после 1927 года, через решающую встречу с «Бытием и временем» Хайдеггера. Из этой встречи вырос «дазайн-анализ», или экзистенциальный анализ, который Бинсвангер сознательно отличал от хайдеггеровской аналитики: философ описывает структуры существования онтологически, то есть применительно к человеческому бытию как таковому, а психиатр стремится понять, как эти структуры воплощаются в конкретной, единственной жизни, на уровне, который он называет «онтико-антропологическим». Главная проблема, которую решает Бинсвангер, сформулирована ясно: психиатрия его времени располагала двумя мощными способами объяснения, естественнонаучно-биологическим и психоаналитическим, и оба, по его убеждению, превращали человека в объект, в организм или в аппарат влечений. Клиническая картина распадалась на симптомы, жизнь превращалась в «историю болезни», а сам больной исчезал за диагнозом. Бинсвангер предлагает иной путь: прежде чем объяснять, нужно описать, каким является мир, в котором живёт этот человек, как он переживает пространство, время, тело, других людей, то есть каков его «миропроект». Метод аргументации поэтому феноменолого-герменевтический: материалом служат не столько результаты наблюдения, сколько язык самой пациентки, её стихи, дневники, письма, сны, в которых Бинсвангер видит не символы скрытых механизмов, а прямое выражение того мира, в котором она обитает.

Короткое предисловие Руднева носит в основном справочный характер. Составитель излагает биографию Бинсвангера, различие между его «дазайн-анализом» и философией Хайдеггера, ключевое понятие «миропроекта», а затем сжато пересказывает обе истории болезни. Собственной интерпретации здесь почти нет, а та, что есть, местами упрощает материал: сведение трагедии Эллен Вест к формуле «шизофренического схизиса» между желанием есть и желанием похудеть едва ли передаёт глубину того, что развернёт далее сам Бинсвангер. Гораздо важнее для понимания книги статья «Экстравагантность», предпосланная основным текстам и задающая им понятийный каркас. Немецкое слово Verstiegenheit, переданное здесь не вполне удачным, как признают и сами переводчики, словом «экстравагантность», обозначает положение альпиниста, который забрался на скалу так высоко, что не может ни подняться дальше, ни спуститься. Человеческое существование, по Бинсвангеру, разворачивается по двум осям: «широта» означает освоение мира, опыт, общение, а «высота» означает подъём, выбор себя, восхождение к идеалам. Экстравагантность есть антропологическая диспропорция между ними, когда человек поднимается выше, чем позволяет широта его опыта, подобно ибсеновскому строителю Сольнесу, который строит выше, чем способен подняться сам. Мания и шизофрения при этом оказываются противоположными искажениями: в мании безграничная широта сочетается с иллюзорной высотой, в шизофрении человек в одиночку взбирается на одну ступень и абсолютизирует одну идею. Принципиально, что сама мера «верха» и «низа», по мысли автора, задаётся не внутри мира, а из того, что он называет «бытием-вне-мира», то есть из обители любви и дружбы, где нет ни верха, ни низа; лишь там, где нет communio любви, существование застревает в одной точке. Отсюда и простая, почти пастырская формула задачи врача: «То есть: цель психотерапии заключается в том, чтобы благополучно вернуть пациента из его экстравагантности «вниз, на землю». Только из этой точки возможно всякое новое отправление и восхождение». Уже в этом программном тексте заметна черта, которая пройдёт через всю книгу: понятийный аппарат взят у Хайдеггера, но решающая инстанция, способная исцелить человека, описана языком, явно унаследованным от библейской и философско-религиозной традиции, прежде всего от диалогической философии Мартина Бубера.

Первая и самая обширная часть книги посвящена Эллен Вест. Бинсвангер начинает с подробной истории случая, и эта история, составленная из отчётов врачей, свидетельств мужа и, главное, из записей самой пациентки, производит сильнейшее впечатление. Эллен (это псевдоним) происходила из состоятельной еврейской семьи с тяжёлой наследственной отягощённостью; с раннего детства она была упрямой и вспыльчивой, а девизом юности избрала слова «Aut Caesar aut nihil». Существенный для читателя-христианина эпизод относится к семнадцатилетнему возрасту: девушка, вопреки намеренно нерелигиозному воспитанию, данному отцом, была глубоко верующей, по предположению Бинсвангера под влиянием няни-христианки, но после чтения романа Йенса Петера Якобсена «Нильс Люне», этого манифеста «религиозного нигилизма», стала убеждённой атеисткой. Юношеские стихи наполнены перепадами от восторга к тоске по смерти, мечтами о славе, горячим социальным пафосом и обращениями к Богу, в которых молитва смешана с отчаянием. Около двадцати лет появляется страх располнеть, который постепенно подчиняет себе всю жизнь. Неудачные помолвки, брак с кузеном, бесплодие, мучительное чередование самоограничения и приступов неутолимого голода, два курса психоанализа, консультации ведущих психиатров эпохи, Крепелина и Блейлера, наконец, пребывание в Кройцлингене складываются в историю медленного угасания. Голос самой Эллен звучит в этих страницах с почти невыносимой силой. Она сравнивает себя с убийцей, которого тянет на место преступления, называет свою жизнь заключением и описывает одиночество словами, ставшими хрестоматийными: «Я накрыта стеклянным колпаком. Я вижу людей, как через стеклянную стенку, их голоса еле слышны. Я чувствую неутолимое желание приблизиться к ним, я кричу, но они не слышат меня». Эта часть завершается рассказом о консилиуме, на котором Бинсвангер, Блейлер и приглашённый иностранный психиатр, признавая, что надежды на излечение нет, а принудительное удержание в закрытом отделении бесполезно, соглашаются на выписку пациентки, хотя сам автор прямо пишет, что она означает почти неминуемую гибель. Через несколько дней дома Эллен покончила с собой. Бинсвангер сообщает об этом сдержанно, отмечая лишь, что в последний день она словно преобразилась и что в смерти её лицо было спокойным и умиротворённым. Мы сознательно не останавливаемся на подробностях: книга говорит о них достаточно, и для понимания её идей они не нужны.

Собственно экзистенциальный анализ начинается с методологического различения: история жизни всегда пишется с какой-то оценивающей точки зрения, медицинской, моральной или религиозной, тогда как экзистенциальный анализ стремится отложить все оценки и описать лишь модусы бытия-в-мире, исходя из того, что «личность есть то, что есть её мир». Мир при этом понимается трояко, как окружающий мир (Umwelt), мир других людей (Mitwelt) и собственный мир, включающий тело (Eigenwelt). Центральная интерпретация разворачивается в разделе «Мир», где Бинсвангер, опираясь на образы самой пациентки, выстраивает схему трёх миров. Есть «эфирный» мир воздуха, света, полёта и возвышенных идеалов; есть мир «в земле и под землёй», мир гробницы, норы, червя и ползания; и между ними есть мир практического действия на земле, в котором человек трудится, созревает и встречается с другими. Жизнь Эллен описана как постепенное затвердевание подземного мира и поражение эфирного, причём противоположность сначала переживается в образах пейзажа, затем в образах цветения и увядания и, наконец, переносится в микрокосм тела, где худоба становится знаком эфирности, а полнота знаком старости, уродства и приземлённости. Отсюда одно из самых глубоких наблюдений книги: страх располнеть, с антропологической точки зрения, есть «не начало, но конец», то есть не причина болезни, а итог процесса, в котором открытое будущее уже уступило власть прошлому, а существование замкнулось в круге, подобно львице, мечущейся по клетке. Особенно важен для богословского читателя тезис о любви. Бинсвангер полагает, что даже в честолюбивом социальном пафосе Эллен был зачаток подлинной любви и что именно неутолённая тоска по любви сделала её существование не просто тяжёлым, а адским: «Для того, кто полностью лишен способности любить, существование может стать бременем, но не адом». Здесь, на наш взгляд, психиатр касается самой сердцевины христианской антропологии, для которой страдание человека, созданного для общения, всегда свидетельствует о его призвании, а не только о его поражении.

Разделы «Смерть» и «Время» составляют философское ядро книги и одновременно её самую уязвимую часть. Бинсвангер объявляет, что анализ не должен ни принимать, ни отвергать решение Эллен, что понять его можно лишь в «дуальном модусе» любви, предшествующем делению на свободу и необходимость, вину и судьбу. Самоубийство описано как одновременно произвольный акт и неизбежное событие, к которому существование «дозрело», а сама Эллен, по его словам, экзистенциально состарилась задолго до биологической старости. Решающим ключом служит Кьеркегор, «Болезнь к смерти» которого Бинсвангер называет лучшим документом для экзистенциального понимания шизофрении: отчаяние есть желание не быть собой и одновременно отчаянное желание быть собой. Но Бинсвангер тут же отделяет кьеркегоровскую структуру отчаяния от её «чисто религиозной концепции», утверждая, что «я» находит себя перед лицом силы, которая им обладает, независимо от того, как эту силу определять. Автор сам подчёркивает различие: Эллен умирает не как человек, «одинокий перед Богом», не в общении любящих, а «одинокой перед Ничто». В разделе о времени, построенном на хайдеггеровском учении об «экстазах» будущего, прошлого и настоящего, а также на работах Минковского, Штрауса и фон Гебзаттеля, эфирный мир истолкован как мир пустых, неосуществимых возможностей, мир-гробница как мир прошлого, ставшего всем, а лихорадочная работа и еда как попытки заполнить пустое «сейчас». В заключительном разделе «Вечность» Бинсвангер описывает то, чего Эллен была лишена: вечность как «бытие-за-пределами-мира», как «Мы» в любви, как дом и родину, как благодать совместного бытия. Он прямо говорит, что историческим прорывом этого модуса любви было христианство, изменившее «духовное лицо человечества». Следы этой любви в жизни Эллен автор находит в её заботе о подопечных, в верности мужа и в образах смерти, которые в её стихах приобретают черты религиозные, а в спокойствии последнего дня видит позднее, предсмертное прикосновение к тому, что всю жизнь от неё ускользало.

Третья часть, «Экзистенциальный анализ и психоанализ», представляет собой одну из самых сильных и сегодня страниц книги. Бинсвангер, признающий «истинную гениальность» Фрейда, показывает, что психоанализ сводит историю жизни к естественной истории, человека к homo natura, к игре влечений. Второй аналитик Эллен предлагал цепочки символических уравнений, связывавших еду, беременность и полноту, худобу и духовность; Бинсвангер отвечает, что речь идёт не о замещениях одного другим, а о принадлежности разных явлений к одному и тому же миру. Не влечения строят мир, а только при определённом проекте мира наполнение и удержание вообще переживаются как удовольствие; этот ход автор не без гордости называет «коперниковским переворотом». Подробно разобран один из снов пациентки, прочитанный сначала экзистенциально, с опорой на Башляра и Мишле, затем по-фрейдовски, и Бинсвангер стремится показать, что первый способ включает второй как частный случай. Бессознательное «Оно», по его словам, мира не имеет и есть лишь научная конструкция. Человек же не только «имеет-быть», то есть не только заброшен в существование, но и способен быть, а также есть тот, кому «позволено быть», то есть кто принят в любви и открыт истине, красоте и добру. В этой же части прозвучит важная оговорка: существование, не впавшее в отчаяние, могло бы примириться со своей тяжестью через героико-философское подчинение судьбе, через религиозное подчинение Божьей воле или через возрождение духовной жизни, но, по мнению автора, Эллен «не была создана» ни для одной из этих возможностей.

Четвёртая часть, клинико-психопатологическая, переводит разговор на язык диагностики. Бинсвангер подробно сопоставляет Эллен с пациенткой Пьера Жане по имени Надя, у которой страх полноты сочетался с мучительным стыдом за тело и желанием стать «ангелоподобной», бесплотной; различие он видит в том, что Эллен страдает прежде всего от собственного мира, а Надя от взгляда других. Здесь появляется тонкий анализ стыда с опорой на Эрвина Штрауса и Макса Шелера, для которого стыд есть знак человека как моста между двумя порядками бытия, плотским и духовным. Последовательно отвергаются квалификации состояния Эллен как истерии, невроза навязчивых состояний, фобии, сверхценной или бредовой идеи и маниакально-депрессивного психоза. Особенно интересен раздел о зависимости, где вслед за фон Гебзаттелем вводится понятие экзистенциальной одержимости: жизнь от момента к моменту, повторение, бегство от пустоты настоящего. Итоговый диагноз гласит: прогрессирующий шизофренический процесс в форме, которую автор называет «полиморфной простой шизофренией». Анализ колебаний настроения завершается образом, который для христианского читателя звучит особенно тревожно: «Теперь экзистенция движется в порочном круге: это – змея, которая кусает собственный хвост. Но экзистенция, все еще способная «раздумывать над собой», способна в конце концов своей свободно избранной смертью разорвать этот круг и сокрушить голову змеи. Этим ознаменовывается победа этой экзистенции над силой «ада»». В заключение автор защищает выбор «неяркого» случая без бреда и галлюцинаций: именно на медленном процессе у умной, способной к самонаблюдению пациентки, по его мнению, можно увидеть, как рождается шизофреническое опустошение личности. Обширные примечания, большей частью принадлежащие английским переводчикам, поясняют немецкие термины и содержат ряд важных уточнений, например о том, что «ад» понимается не как объективная реальность, а как экзистенциальная сфера бытия, со ссылкой на Бердяева.

Вторая история, случай Лолы Фосс, опубликованный в 1949 году, гораздо менее известна, но с методологической точки зрения, пожалуй, не менее интересна. Лола, избалованная дочь немецко-латиноамериканской семьи, после тяжёлой болезни в двенадцать лет становится тревожной; в юности она «весьма религиозна» и под влиянием подруг-католичек восстаёт против отца-протестанта, а когда родители противятся её браку, грозит уйти в монастырь. Затем развивается причудливая система суеверий: Лола «вычитывает» из слогов испанских, английских и немецких слов запреты и разрешения, боится зонтов и определённых людей, считает «заражёнными» вещи, к которым прикасались неприятные ей лица, особенно медсестра, которую она никогда не называет по имени. В санаторий её привозят обманом, и Бинсвангер подробно, с публикацией писем, описывает её пребывание там; катамнез, составленный по позднейшим сведениям, показывает переход от суеверного страха к развёрнутому бреду преследования. В экзистенциальном анализе центральным понятием становится «омирение» (Verweltlichung): существование отказывается от свободы быть собой и отдаётся одному проекту мира. Автор строит общую схему для трёх своих знаменитых случаев: у Эллен экстравагантным идеалом была стройность, у пациента Юрга Цюнда социальная безопасность, у Лолы безопасность существования как такового, желание, чтобы мир оставил её в покое. Такой идеал служит плотиной против экзистенциальной тревоги, и где плотина прорывается, наступает ужас. Существенно, что во всех трёх случаях, по Бинсвангеру, ещё прежде произошёл отказ от любви, от «двойственного модуса».

Анализ мира Лолы проходит через разделы «Жуть Ужасного», «Тайные действия врагов» и «Материальность “Мира”». Суеверие описано как подчинение демонической силе рока, как передача ответственности за собственную жизнь безымянной, слепой инстанции, которая почти принимает черты божества; Бинсвангер замечает, что и современный человек, стучащий по дереву, обнаруживает здесь брешь в собственной экзистенциальной структуре. Сопоставляя суеверие Лолы с астрологией, он пишет: «Общим для них обоих является цепляние за сомнительную, действующую вслепую, силу и уклонение от возможности спасти себя от заброшенности и вернуть к бытию свое истинное «я» или принять подлинную религиозную веру». Это едва ли не единственное место книги, где вера прямо названа положительной альтернативой. На второй стадии болезни безликая судьба распадается на множество персонифицированных врагов, тревога превращается в конкретный страх, мир становится сценой тайных преступлений, в который, по выражению фон Гебзаттеля, «не может проникнуть ни один луч любви»; это «мир без грации», и русскому читателю стоит помнить, что за этим словом стоит немецкое Gnade, то есть благодать. Особенно глубоким представляется наблюдение, что бред, будучи для медицины признаком прогрессирования болезни, для самой больной оказывается облегчением, так как невыносимая беспредметная тревога сменяется переносимым страхом перед определённой угрозой. Тонко прослежены анализ одежды как личной оболочки человека, вещей, в которые «проникают воспоминания», и времени, распадающегося на череду «внезапных» мгновений. Завершая анализ, Бинсвангер подчёркивает, что не пытается морализировать: экстравагантность для него есть забвение того, что человек не сам заложил основания своего существования, но является конечным существом. Клиническая часть разбирает вопрос, чем является «невроз навязчивости» Лолы, и приходит к выводу, что существуют навязчивости и фобии, основанные на бредовом настроении, а затем предлагает экзистенциальное понимание аутизма как утраты мира и «я» и, наконец, скромно касается проблемы галлюцинаций, ограничиваясь, по собственным словам автора, лишь указанием позиции и метода.

Приложение «Три взгляда на случай Эллен Вест» превращает книгу в подобие круглого стола. После редакционного вступления о «легендарных пациентах» психотерапии, от Анны О. до «человека-волка», следует текст Ролло Мэя, выпускника Объединённой теологической семинарии в Нью-Йорке, ученика Рейнгольда Нибура и Пауля Тиллиха, который видит в Эллен человека, «влюблённого в смерть», признаёт её существование трагическим и оставляет открытым вопрос, где начинается вина и где кончается судьба. Затем помещён подробный реферат «Случая Эллен Вест», выполненный А. И. Сосландом, полезный для того, кто хочет сначала увидеть общую конструкцию, прежде чем погружаться в плотный текст Бинсвангера. Завершает книгу статья Карла Роджерса «Эллен Вест и одиночество», в которой основатель клиент-центрированной терапии выступает главным оппонентом. Роджерс видит в юной Эллен живую, цельную девушку, которая шаг за шагом отказывалась от собственных чувств в угоду воле отца, и называет решение о выписке абсурдным вердиктом. Его главный упрёк обращён ко всей врачебной традиции: «Главным недостатком в ее лечении было то, что, как кажется, никто из врачей не отнесся к ней как к человеку — личности, достойной уважения, способной к самостоятельному выбору, чей внутренний опыт является самой надежной опорой и самым точным ориентиром». Роджерс, опираясь на Бубера с его «исцелением через встречу», уверен, что при иной терапии Эллен можно было бы помочь, и этот голос составителю удалось поставить в книге так, что он звучит как нравственный противовес всей предшествующей диагностике.

Кому адресован этот труд? Прежде всего он необходим студентам и преподавателям психологии и психиатрии, а также всем, кто изучает историю экзистенциальной философии и её применение к практике: перед нами один из основополагающих текстов направления, без которого непонятны ни Мэй, ни Ялом, ни Франкл в их полемике с психоанализом. Но не менее ценной книга может оказаться для пастырей, капелланов и христианских консультантов. Тот, кто сопровождает людей в депрессии, при расстройствах пищевого поведения, в зависимостях, при навязчивых страхах, найдёт здесь редкий по глубине опыт вслушивания в язык страдающего человека, в его метафоры, в то, как он переживает время, тело, других. Анализ экзистенциальной одержимости и заполнения пустоты, феноменология стыда, различие тревоги и страха, описание суеверия как отказа от ответственности перед лицом слепой силы дают пастырскому душепопечению понятия, которыми оно часто пользуется интуитивно, но редко продумывает. Студенты богословия могут увидеть, как категории христианской мысли, кьеркегоровское отчаяние, благодать, вечность, любовь как общение, продолжают жить в секулярной науке о человеке, и одновременно, что с ними происходит, когда их отрывают от Того, к Кому они изначально относились. Наконец, участникам клуба, интересующимся темой самоубийства и пастырской этикой, книга даёт материал для трезвой и честной дискуссии, ибо в ней с предельной ясностью поставлен вопрос о том, что может и чего не должна делать помогающая профессия. Вместе с тем следует предупредить, что это не популярное чтение: сами переводчики в одном из примечаний замечают, что текст не предназначен для послеобеденного отдыха, а тем, кто переживает собственный кризис или потерю близкого, лучше обращаться к нему вместе с опытным наставником.

Сильные стороны книги очевидны и значительны. Во-первых, это уникальный корпус первоисточников: дневники, стихи и письма Эллен Вест, письма Лолы Фосс, подробные врачебные записи составляют документ, которому трудно найти аналог; голос страдающего человека звучит здесь не как иллюстрация к теории, а как самостоятельное свидетельство. Во-вторых, Бинсвангер последовательно и убедительно противостоит редукционизму. Его полемика с психоаналитическими «уравнениями», его утверждение, что человек не исчерпывается ни организмом, ни аппаратом влечений, что за симптомами стоит целостный мир, а не набор поломок, остаются актуальными и сегодня, когда соблазн свести человека к нейрохимии не слабее, чем соблазн свести его к либидо. Письмо Фрейда, приведённое в приложении, где тот признаёт, что всегда оставался лишь в подвальном и первом этаже человеческого здания, тогда как Бинсвангер видит и верхний этаж, где обитают религия и искусство, хорошо выражает смысл этого спора. В-третьих, книга содержит ряд по-настоящему глубоких антропологических наблюдений: что страх располнеть есть конец, а не начало болезни; что ад существования возможен лишь для того, кто ещё способен любить; что бред может быть облегчением для больного и одновременно его поражением; что суеверие есть передача ответственности безличной силе; что время больного распадается и прошлое поглощает будущее. В-четвёртых, Бинсвангер нигде не скрывает пределов своего знания, неоднократно признаёт нехватку материала и говорит о необходимости «кружить вокруг тайны» человека, не претендуя исчерпать её. Наконец, составитель поступил мудро, включив в книгу отклики Мэя и Роджерса: благодаря им читатель получает не только метод, но и его критику, и может самостоятельно взвесить аргументы сторон.

Однако именно христианскому читателю невозможно пройти мимо серьёзных проблем этой книги, и главная из них этическая. Бинсвангер провозглашает отказ от всякой оценки, в том числе моральной и религиозной, и подчёркивает, что не следует ни принимать, ни отвергать решение Эллен. Но на деле его анализ не остаётся нейтральным. Самоубийство пациентки описано как «победа» существования над «адом», как реализация жизненного смысла, как единственная точка, в которой Эллен «нашла себя и выбрала себя»; последний день её жизни назван праздником рождения её экзистенции. При этом сам автор принимал участие в решении о выписке, прямо признавая её почти неминуемые последствия. Трудно избавиться от впечатления, что последующий философский анализ, при всей искренности сочувствия, отчасти служит задним числом осмыслением и оправданием этого решения. Декларированное воздержание от оценок превращается в оценку, причём эстетизирующую. Образ «сокрушённой головы змеи», который в христианском сознании неизбежно отсылает к первоевангелию Книги Бытия (Быт 3:15), здесь применён к самоубийству, и эта невольная инверсия очень показательна: победа над злом, которую Писание связывает с Семенем жены, то есть с Христом, у Бинсвангера достигается самоуничтожением. Христианская мысль, не морализируя и не осуждая человека, измученного болезнью, всё же должна сказать, что жизнь есть дар, что смерть не является ни праздником, ни исполнением смысла и что задача врачевания, как телесного, так и душевного, состоит в том, чтобы удерживать человека в жизни, а не истолковывать его уход как подлинность. В этом отношении голос Роджерса, напоминающий о личности, о встрече и о надежде, звучит гораздо ближе к евангельской интуиции, чем изысканный анализ самого Бинсвангера.

Вторая проблема связана с тем, как Бинсвангер обращается с Кьеркегором и с религиозным языком в целом. Он заимствует кьеркегоровскую структуру отчаяния почти дословно, но отсекает её основание. У Кьеркегора отчаяние снимается тогда, когда «я», соотнося себя с собой, прозрачно утверждается в Силе, которая его полагает, то есть в Боге, и это утверждение есть вера. Бинсвангер же нарочито объявляет безразличным, как определять эту силу, и в результате выход из отчаяния у него оказывается не верой, а смертью, интерпретированной как обретение себя. Тем самым смысл «Болезни к смерти» оказывается перевёрнут: книга, написанная о том, что смерть не есть последнее, используется для того, чтобы придать смерти последнее слово. Сходным образом любовь, «вечность», «дом», «благодать» и «Мы» становятся у Бинсвангера антропологическими категориями, трансцендентными, но безличными; это любовь без Того, Кто есть Любовь (1 Ин 4:8). Автор честно признаёт, что именно христианство было историческим прорывом этого модуса, и даже в случае Лолы называет подлинную религиозную веру альтернативой суеверию, но не делает отсюда никаких выводов о том, могла ли вера быть реальной помощью для его пациенток. Утверждение, что Эллен «не была создана» для религиозного смирения или духовного возрождения, звучит как своеобразный детерминизм, плохо согласующийся с декларируемой свободой существования и совершенно чуждый христианскому убеждению, что благодать может достичь каждого. Показательно и то, что юношеские молитвы Эллен Бинсвангер прочитывает прежде всего как эротико-мистическое желание соединения с отцом, оставляя без внимания возможность, что в них звучал подлинный, пусть и измученный, поиск Бога. Неточно и утверждение, будто в христианском учении тело именуется гробницей души: эта формула принадлежит платонической и орфической традиции, тогда как христианство, исповедуя воплощение Слова, воскресение плоти и тело как храм Святого Духа (1 Кор 6:19), прямо ей противостоит. Когда же автор и его современники возводят чувство вины и стыда у пациенток к усвоенным в детстве христианским представлениям, читателю стоит помнить, что речь, вероятнее всего, идёт о легалистском искажении веры, а не о Евангелии благодати.

Третья группа возражений касается научной стороны книги. Диагноз «простой шизофрении» в случае Эллен Вест был поставлен при отсутствии бреда, галлюцинаций и интеллектуального снижения, и доказывается он по существу через перечень оговорок: у пациентки находят фобические элементы, но не истинные фобии, «почти бредовые соматопсихические феномены, но не бред», подавленность, но не чистую маниакально-депрессивную картину, а также через ссылку на «нечто неизвестное», не объяснимое задатками и средой. Экзистенциальный анализ, заявленный как описание, при этом начинает служить подтверждением заранее принятого диагноза, что создаёт впечатление круговой аргументации; сегодня, как замечает и Мэй, случай Эллен обычно понимают как тяжёлое расстройство пищевого поведения с депрессией. Наде, пациентке Жане, диагноз шизофрении поставлен заочно, по чужому описанию. Рубрика «полиморфной шизофрении», включающая «моральные дефекты» и гомосексуальность как «сексуальное отклонение», ретроспективные рассуждения о пользе шоковой терапии, антропометрические и наследственные построения относятся к своей эпохе и требуют от читателя исторической дистанции. Вызывают вопросы и некоторые обобщения, не подкреплённые материалом, например, рассуждение о том, что у «более примитивных индивидов» тот же экзистенциальный процесс мог бы выразиться не в самоубийстве, а в насилии. В случае Лолы смущает и то, как обращались с пациенткой: её привезли в санаторий обманом, содержали в закрытой палате, применяли метод «встречного ужаса», а её интимные письма опубликованы почти без купюр; противоречивы и оценки её интеллекта в разных частях текста. Наконец, метафоры самих пациенток, эфир, гробница, нора, стеклянный колпак, у Бинсвангера постепенно превращаются в онтологию трёх миров, в которую любой новый факт без труда вписывается, и это одновременно сила метода и его опасность.

Следует сказать несколько слов и о самом издании. Перевод выполнен с английского и местами несёт следы двойного опосредования: термины передаются неустойчиво, Dasein выступает то «существованием», то «здесь-бытием», встречаются кальки вроде «мыйности», роман Якобсена в одних местах назван «Нильс Линн», в других «Нильс Люне», немецкое название выпускного экзамена Matura, по-видимому, понято как фамилия учителя, а в реферате Сосланда цифры веса пациентки явно не согласуются друг с другом. Нумерация примечаний местами сбита, в сносках к случаю Лолы сохранились технические артефакты. В предисловии составителя также есть небрежности. Эти погрешности не мешают пониманию главного, но для академического издания классического текста их количество ощутимо, и при переиздании книга заслуживает тщательной редактуры, а в идеале сверки с немецким оригиналом.

При всех этих оговорках «Два случая» остаются книгой, которую стоит прочитать каждому, кто всерьёз думает о человеке. Бинсвангер с редкой проницательностью показывает, что душевная болезнь есть не только поломка механизма, но и изменение всего мира человека, его времени, пространства, отношения к телу и к ближним, и что в основании многих таких изменений лежит утрата любви и доверия. Христианский читатель найдёт здесь и глубокое подтверждение собственной антропологии, и серьёзный вызов ей: подтверждение, потому что сам психиатр приходит к выводу, что человек живёт любовью, общением и тем, что больше его самого; вызов, потому что та же книга показывает, как этот вывод, оторванный от веры в живого Бога, способен привести к эстетизации отчаяния и смерти. Для пастыря, который ежедневно встречается с людьми, кричащими из-под своего «стеклянного колпака», урок этой книги, пожалуй, в том, что понять страдающего человека необходимо, но одного понимания недостаточно: нужна встреча, верность и надежда, которых в истории Эллен Вест так трагически не хватило.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!