Страница книги на сайте: https://esxatos.com/bird-origin-species-revisited-volume-i-ii
Двухтомник Уэнделла Р. Бёрда «The Origin of Species Revisited» относится к числу тех книг, которые трудно отнести к одному жанру. Формально это научно-философский трактат о происхождении Вселенной, жизни и многообразия живых организмов. По существу же перед нами развёрнутый юридический меморандум, написанный адвокатом, который только что проиграл в Верховном суде США дело Edwards v. Aguillard (1987) о луизианском законе, требовавшем «сбалансированного преподавания» эволюции и «науки о творении» в государственных школах. Бёрд, выпускник Йельской школы права, автор статей в Yale Law Journal и Harvard Journal of Law & Public Policy, преподаватель конституционного права по вопросам отношений церкви и государства, в начале 1980-х годов тесно связанный с кругом Института креационных исследований, выпустил первый том в 1987 году, второй в 1989 году в нью-йоркском Philosophical Library, а в 1991 году оба тома переиздало нэшвиллское евангельское издательство Thomas Nelson. Аннотация с гордостью сообщает о двух тысячах цитат и пяти тысячах четырёхстах сносках. Уже эти цифры подсказывают, что количество свидетельств здесь само по себе служит аргументом. Чтобы понять замысел книги, нужно помнить о контексте. В деле McLean v. Arkansas (1982) судья Овертон признал «науку о творении» религией и сформулировал пятичленное определение науки, а в деле Edwards Верховный суд отменил луизианский закон как принятый с религиозной целью. Креационистское движение оказалось перед вопросом, существует ли такая формулировка альтернативы дарвинизму, которая выдержала бы проверку Первой поправкой. Ответ Бёрда — «теория внезапного появления» (theory of abrupt appearance). Она утверждает, что Вселенная, первая жизнь и «естественные группы» растений и животных появились внезапно, дискретно и в сложной форме. Ни Творца, ни дней творения, ни Адама, ни потопа, ни молодой Земли в ней нет.
Главный вызов, на который отвечает автор, не богословский, а правовой и эпистемологический. Можно ли показать, что эволюционная теория во всех трёх областях, космической, биохимической и биологической, обоснована недостаточно убедительно, чтобы исключать альтернативы? И можно ли представить эту альтернативу как научную и нерелигиозную? Цель книги Бёрд формулирует во введении к первому тому. Он пишет, что книга «defends the viability of alternate positions to Darwinian evolution» (защищает жизнеспособность позиций, альтернативных дарвиновской эволюции) и выступает за «честное и нецензурированное» преподавание всех научных теорий происхождения. Эпиграфом служат слова самого Дарвина о том, что справедливый результат достигается только полным изложением и взвешиванием фактов и доводов обеих сторон. Метод аргументации задаётся с первых страниц и остаётся неизменным на протяжении полутора тысяч страниц. Это метод «враждебного свидетеля», знакомый каждому судебному адвокату. Почти каждый тезис подаётся словами учёных-эволюционистов, чьи имена помечены звёздочкой: звёздочка означает, что цитируемый не является ни креационистом, ни сторонником внезапного появления. В начале каждой главы стоит стандартная оговорка о том, что цитаты не означают поддержки, а лишь признают слабости эволюционной теории. Дин Кеньон в предисловии прямо называет структуру книги, где за утверждением следуют контрутверждение и критика, более привычной юристам, чем учёным. Бёрду не нужно доказывать истинность собственной теории. Ему достаточно посеять «разумное сомнение» и тем самым получить для альтернативы право на место в классе.
Показательно, что книга открывается двумя предисловиями, которые задают её внутреннее напряжение. Дин Кеньон, бывший соавтор классической натуралистической монографии «Biochemical Predestination», ставший креационистом, хвалит труд как исчерпывающую и интеллектуально уравновешенную сводку. Он лишь предупреждает, что аргументы здесь только намечены и читателю придётся проделать «домашнюю работу» самостоятельно. Второе предисловие написал Гарет Нельсон, куратор Американского музея естественной истории, эволюционист и один из лидеров «преобразованной кладистики». Он называет книгу, вероятно, самой учёной попыткой такого рода, резко отличающейся от массовой литературы «научного креационизма». Нельсон признаёт, что доказательства происхождения при абсолютной мерке слабы или отсутствуют, а эволюционисты тоже играют на публику и на присяжных. И всё же он честно предупреждает, что у Бёрда «its criticism is loaded like the proverbial pair of dice» (критика нагружена, как пресловутые игральные кости). Он же отмечает, что в книге необъяснимо отсутствует биогеография, которую многие считают сильнейшим доводом в пользу эволюции. Допустить такого оппонента на первые страницы мог лишь автор, уверенный в себе и понимающий, как выгодно выглядит подобная открытость.
Первая часть первого тома посвящена определениям, и для юридической стратегии Бёрда она едва ли не важнейшая. Эволюцию он определяет предельно широко и выделяет в ней три аспекта: биологический (макроэволюция от одноклеточных до человека), биохимический (возникновение жизни из неживого) и космический (происхождение галактик и звёзд). Под понятие эволюции он подводит неодарвинизм, прерывистое равновесие, недарвиновские подходы, механицизм и теистический эволюционизм. Расширение нужно ради симметрии. Внезапное появление должно противостоять эволюции на всех трёх фронтах, и тогда спор предстаёт как противоборство двух равноправных «моделей». Под зонт внезапного появления Бёрд столь же широко собирает типологию XIX века, систематику «естественных групп», теорию дискретности, панспермию и направленную панспермию Крика, «творческий разум» Эмброуза, витализм Бергсона, «великий источник» Хьюстона Смита и, наконец, теории творения, «номотетического или чудесного», в той мере, в какой они опираются лишь на эмпирические данные. Затем следует исторический экскурс: по Бёрду, слово «creation» в научном английском середины XIX века означало лишь «появились неизвестно как» и не подразумевало Бога, а Дарвин писал о творении как о появлении каким-то совершенно неизвестным процессом. Самый важный юридически раздел главы посвящён «заблуждениям». Внезапное появление, утверждает автор, не требует ссылки на Творца, не предполагает происхождения из ничего, говорит о «естественных группах», а не о библейских «родах», не включает ни катастрофизма, ни всемирного потопа, ни молодой Земли. Здесь же цитируется Генри Моррис, глава младоземельного креационизма, о том, что креационная модель не привязана к концепции молодой Земли. Раздел о религиозных значениях завершается сравнительной таблицей «эволюционистских» и «креационистских» религий. Её подытоживает ключевая фраза: «There are no religions that embrace a theological belief in abrupt appearance» (нет религий, исповедующих богословскую веру во внезапное появление). Религиозное учение о творении, напоминает Бёрд, включает Бога, дни творения, сотворённые роды, Адама и Еву, грехопадение и Ноев потоп. Научная теория внезапного появления не включает ничего из этого.
Вторая часть первого тома, вероятно, наиболее объёмная, посвящена происхождению живых организмов и устроена по схеме, которая затем повторяется в третьей и четвёртой частях. Сначала идёт «позитивная» глава о доводах в пользу внезапного появления, затем «негативная» глава о трудностях соответствующей эволюционной теории под общим названием «Evolution as Theory and Conjecture». Вторая глава предлагает семь «утвердительных» линий доказательств. Бёрд настаивает, что они не сводятся к указанию на слабости эволюции, и возводит шесть из них к рецензии Луи Агассиса на «Происхождение видов» (1860). Палеонтологический аргумент о систематических внезапных появлениях опирается на Гулда, Раупа, Стэнли, Айялу и Валентайна, на «кембрийский взрыв» и на внезапное возникновение рыб, птиц, млекопитающих, приматов и цветковых растений. Довод о несовершенстве летописи отводится ссылкой на двести миллионов каталогизированных образцов и четверть миллиона ископаемых видов. Аргумент систематических разрывов использует знаменитое выражение Гулда о «trade secret of paleontology» (профессиональной тайне палеонтологии) и письмо Колина Паттерсона креационисту Сандерленду. Затем разрывы перечисляются по ступеням филогенетического древа, от простейших до перехода от обезьяны к человеку. Аргумент сравнительной морфологии строится на стазисе и обширном каталоге «живых ископаемых», от мечехвоста и наутилуса до латимерии и гаттерии. Аргумент информационного содержания соединяет знаменитое сравнение Хойла с торнадо, собирающим «Боинг» на свалке, слова Дентона о геноме, сравнимом с тысячей томов, и рассуждения Дарвина о глазе. Здесь же содержится важная оговорка: Бёрд прямо заявляет, что не защищает аргумент от замысла. Вероятностный аргумент обращается к материалам Вистаровского симпозиума 1966 года, к порогу Бореля, к симбиозу юкки и юкковой моли и к Джону Стюарту Миллю, который находил в адаптациях перевес вероятности в пользу творения разумом. Генетический аргумент о пределе изменчивости ссылается на опыт селекционеров и на ограниченность жизнеспособных мутаций. Наконец, аргумент сравнительной дискретности утверждает, что классификация, сравнительная анатомия и сравнительная биохимия, с их конвергенциями, нерешённой проблемой гомологии де Бира и аномалиями цитохрома c, лучше согласуются с типологической моделью, чем с родословным древом.
Третья глава, о биологической эволюции, ставит минимальную цель, и это очень характерно для автора. Её задача не в том, чтобы доказать ложность макроэволюции, а в том, чтобы показать, что она не обоснована настолько убедительно, чтобы исключать альтернативы. Бёрд тщательно различает микроэволюцию, которую признаёт бесспорной, макроэволюцию как общее происхождение всего живого и дарвинизм как гипотезу о достаточности микроэволюционных механизмов для макроэволюции. Против популярного тезиса эволюция — это факт он выставляет длинный ряд эволюционистов, называвших её рабочей гипотезой, и заключает, что макроэволюция, как и дарвинизм, есть не факт, а теория. Далее он разбирает шесть подходов: классический дарвинизм, неодарвиновский синтез, прерывистое равновесие, недарвиновские школы (сальтационистов, нейтралистов, структуралистов), преобразованную кладистику и некреационистских антиэволюционистов вроде Дентона и Керкута. Вывод состоит в том, что школы взаимно уничтожают друг друга. Разбор механизмов (отбор, мутации, рекомбинация, дрейф, видовой отбор) строится на том же приёме: неодарвинисты отвергают видовой отбор, пунктуалисты отвергают экстраполяцию микроэволюции, следовательно, механизма будто бы нет вовсе. Восемь стандартных учебных доказательств эволюции (палеонтология, филогения, классификация, сравнительная анатомия, эмбриология, биохимия, популяционная генетика, искусственный отбор) один за другим объявляются «неубедительными» со ссылкой на признания эволюционистов. Здесь же звучит одна из немногих удачных авторских аналогий: способность человека строить мосты не доказывает, что мосты возникли без инженеров, а способность выводить породы коров не доказывает, что коровы возникли путём макроэволюции. Заключительный раздел главы проходит по «этапам» макроэволюции, от эукариот до человека и растений. Самый эмоциональный его фрагмент посвящён палеоантропологии, от Пилтдауна до «небраскского человека», оказавшегося зубом пекари. Финальная формула раздела выдаёт суть всей книги: «That is precisely the point of this book: “Many interpretations are possible”» (в этом и состоит смысл книги: «возможны многие интерпретации»).
Третья часть переносит ту же схему на происхождение первой жизни. Четвёртая глава выдвигает пять «утвердительных» доводов, основанных, как подчёркивает автор, на естественных законах. Аргумент информации использует аналогию с программой SETI: сигнал с высоким информационным содержанием учёные признали бы искусственным, так почему же не применить ту же логику к клетке? Генетический код описан как «порочный круг», по формуле Моно и Поппера: код невозможно перевести без продуктов собственного перевода. Вероятностный аргумент собирает внушительную коллекцию астрономических чисел, от Эмброуза до Хойла и Викрамасингхе. Здесь Бёрд проявляет логическую трезвость: ошибочно утверждать, что невероятное не может произойти, но ещё ошибочнее утверждать, что невероятное непременно должно было произойти. Аргумент изомеров опирается на хиральность живых молекул, на L-аминокислоты и D-сахара при рацемичности всякого абиотического синтеза. Аргумент биогенеза возводит пастеровское omne vivum ex vivo в ранг закона, который химическая эволюция будто бы прямо нарушает. Термодинамический аргумент утверждает, что поток энергии без «преобразующего механизма» не совершает организующей работы, как горящий бензин без мотора. Схема главы, как признаёт сам автор, восходит к книге Такстона, Брэдли и Олсена «The Mystery of Life's Origin» (1984), хотя документация нарочно взята только из эволюционистской литературы. Пятая глава последовательно разбирает «мифы» химической эволюции: бескислородную раннюю атмосферу, первичный бульон, этапы синтеза аминокислот, белков, сахаров, липидов и генетического кода, лабораторные эксперименты Миллера и Фокса. Особенно настойчиво Бёрд использует формулу Добржанского о том, что предбиологический естественный отбор есть противоречие в терминах, и признание Юри, что исследователи происхождения жизни верят в него как в догмат веры.
Четвёртая часть, о происхождении Вселенной, вероятно, наиболее смелая и наиболее уязвимая в книге. Шестая глава выдвигает шесть доводов: термодинамический (первое и второе начала требуют начала мира, против вечной осциллирующей Вселенной), информационный (порядок космоса, Ньютон, Кеплер, Эйнштейн о «чуде» постижимости мира), антропный (тонкая настройка физических постоянных по Барроу и Типлеру), довод неоднородности, довод от трудностей образования галактик и звёзд и, наконец, довод полониевых гало Роберта Джентри, якобы свидетельствующих о почти мгновенной кристаллизации докембрийских гранитов. Теорию многих миров Бёрд отвергает как «special pleading», а сложные модели звездообразования сравнивает с птолемеевскими эпициклами, которые будто бы ждут коперниканской замены теорией внезапного появления. Седьмая глава атакует Большой взрыв и инфляцию с позиций диссидентов: Альвена с его плазменной космологией, Хойла, Нарликара, Бербиджа, Арпа с его «аномальными» красными смещениями, критиков реликтового излучения. Восьмая глава, почти сплошная цепочка коротких цитат, подводит итог первому тому. Последнее слово тома оставлено за Дарвином, признававшим, что он вовсе не надеется убедить опытных натуралистов.
Второй том, посвящённый философии науки, философии религии, истории, педагогике и конституционному праву, представляет собой, пожалуй, наиболее оригинальную и интеллектуально содержательную часть труда. Пятая часть ставит вопрос о научности обеих теорий. Девятая глава доказывает, что общепринятого определения науки не существует. Бёрд обозревает индуктивизм, фальсификационизм Поппера, социологию Куна, эмпиризм, операционализм, анархизм Фейерабенда и делает вывод о том, что «радикальное» позитивистское определение, положенное в основу решения McLean, было, по его словам, придумано ради исключения «науки о творении». Здесь он мастерски использует Ларри Лаудана и Филипа Куинна. Оба философа были противниками креационизма, но резко критиковали демаркационную часть решения Овертона, называя её ложным стереотипом и сомнительной победой. Раздел о природных законах богословски наиболее насыщен. Бёрд напоминает, что само понятие закона природы выросло из веры в Творца, и приводит слова Бэкона о законах, вступивших в силу, когда Бог почил от дел Своих. Затем он доказывает, что требование объяснять всё исключительно через естественные законы есть не научный, а метафизический постулат. По его формуле, «Only faith in the nonexistence of nonnaturalistic causes can so limit science» (лишь вера в несуществование ненатуралистических причин может так ограничить науку). Он справедливо различает установление факта и его объяснение: Ньютон знал о тяготении, не зная его причины, а дрейф материков был установлен прежде, чем открыли механизм тектоники плит. Разделы о проверяемости, фальсифицируемости и мнении большинства опираются на Лакатоса, Дюэма и Куна.
Десятая глава проводит принцип паритета: даже если принять отвергнутые критерии McLean, им в равной мере удовлетворяют обе теории. Бёрд выстраивает таблицу из восемнадцати проверяемых утверждений теории внезапного появления и для каждого указывает способ опровержения. Его центральный логический аргумент, заимствованный у Лаудана, действительно силён: кто утверждает, что креационизм опровергнут, тем самым признаёт его проверяемость. Эволюции же, напротив, предъявляются все упрёки, высказанные внутри научного сообщества: тавтологичность «выживания наиболее приспособленных», «just-so stories», формула Левонтина о теории, которая ничего не объясняет, потому что объясняет всё. Одиннадцатая глава отвечает на обвинение в «искусственном дуализме». Бёрд показывает, что сами эволюционисты, от Футуймы до Уолда, считали творение и эволюцию единственными альтернативами, и обосновывает эту дихотомию законом исключённого третьего. Богословски важен его тезис о теистической эволюции: по Бёрду, это не третья позиция, а сочетание теории космического творения, теории биологической эволюции и определённых религиозных доктрин.
Шестая часть доказывает нерелигиозность обеих теорий. Двенадцатая глава, опираясь на Олстона, Тиллиха и практику Верховного суда (дела Seeger и Torcaso), показывает, что ни одно философское или судебное определение религии не делает упоминание о происхождении мира религиозным актом. Тринадцатая глава, самая длинная и богословски насыщенная в этой части, развивает несколько линий. Слово «творение» широко употребляется в светской науке, от книги Гамова «The Creation of the Universe» до «творения из ничего» в инфляционной космологии. Понятие Творца не входит в ядро ни одной из теорий, а есть вывод, выходящий за пределы науки в философию и богословие. Сами эволюционисты постоянно делают богословские, и притом в основном атеистические, выводы, что иллюстрируется цитатами Провайна и историей утраты веры Дарвином. Особенно интересен разбор модели «двух сфер», согласно которой наука и религия несоизмеримы. Бёрд показывает, что эта модель не нейтральна: она порождена определённым богословием, неоортодоксией и экзистенциализмом. Затем он излагает тезис Стэнли Яки, Уайтхеда, Фостера и Хоойкааса о христианских корнях новоевропейской науки. Глава завершается наиболее спорным разделом о связи эволюционизма с социал-дарвинизмом, марксизмом, расизмом и нацизмом, оформленным как аргумент симметрии: если значимо, что теория внезапного появления согласуется с религиями, то столь же значимо, что эволюция согласуется с этими идеологиями.
Четырнадцатая глава подробно документирует «эволюционную доктрину» гуманизма, теологического либерализма (с примечательным оглавлением книги Эбботта «The Theology of an Evolutionist», где есть главы «Redemption by Evolution» и «Evolution and Propitiation»), неоортодоксии Нибура, Бруннера и Тиллиха, «неомодернистского» католицизма Тейяра, Ранера и Кюнга, реформистского иудаизма. Параллельный, гораздо более краткий раздел описывает «креационистские» традиции, причём наиболее полно представлено католическое магистериальное учение, от IV Латеранского собора до «Humani generis». Седьмая часть обращается к истории. Пятнадцатая глава оспаривает «тезис о войне» науки и религии: в конце XIX века ведущими эволюционистами были богословы, а ведущими антиэволюционистами учёные, от Агассиса и Седжвика до Пастера и Кельвина. Креационизм же, по Бёрду, не сводится к фундаментализму, поскольку креационисты расходятся в вопросах о возрасте Земли и потопе. Шестнадцатая глава описывает лоббизм эволюционистских организаций и содержит личную апологию автора, оспаривающего утверждения историка Эдварда Ларсона о его роли в правовой стратегии креационизма. Восьмая часть посвящена педагогике: семнадцатая глава обосновывает сопоставление конкурирующих объяснений методом множественных рабочих гипотез Чемберлина, а восемнадцатая обвиняет школу в индоктринации и описывает дискриминацию учёных-креационистов. Здесь же звучит авторская формула, адресованная прежде всего верующему читателю: «The theory of creation is not Genesis, and its empirical evidence is not found in Genesis» (теория творения не есть книга Бытия, и её эмпирические данные не взяты из Бытия).
Девятая, заключительная часть переводит всё сказанное на язык конституционного права. Девятнадцатая глава выводит из прецедентов Верховного суда право учащихся получать информацию и признаёт, что академическая свобода широка в университете, но узка в школе, где программу определяет законодатель. Двадцатая глава, наиболее юридически насыщенная, проводит теорию внезапного появления через «исторический тест» и тройной тест Lemon. Исторический раздел содержит богатый материал о религиозном языке отцов-основателей: Конституция, датированная в год Господа нашего, присяга «so help me God», капелланы Первого Конгресса, инаугурационная речь Вашингтона, деистические письма Джефферсона. Логика здесь строится a fortiori: если допустимо даже упоминание Бога, то тем более допустима научная теория творения без Творца, а теория внезапного появления без понятия творения допустима вдвойне. Разбор решения Edwards настаивает, что Суд отменил закон лишь из-за религиозной цели законодателя и не объявил теорию творения внутренне религиозной. Двадцать первая глава сводит все аргументы второго тома в обширное резюме и завершается характерной кодой. Бёрд предсказывает, что гробница Дарвина в Вестминстерском аббатстве может однажды стать памятником мёртвой идее, и вспоминает предостережение Руссо о науке, которая свергает жрецов лишь затем, чтобы надеть их облачения. Последний абзац книги парафразирует знаменитую финальную фразу «Происхождения видов», перенося «величие» с дарвиновской картины жизни на плюрализм теорий. Здесь же автор снова подчёркивает, что книга «does not argue that the theory of abrupt appearance is right» (не утверждает, что теория внезапного появления верна), а лишь доказывает, что она возможна, а эволюция не настолько убедительна, чтобы исключать альтернативы.
Аудитория двухтомника определяется его жанровой двойственностью, и польза, которую он может принести, распределена по группам читателей неравномерно. Наибольшую выгоду из него извлекут историки науки и исследователи американского креационизма. Книга представляет собой уникальный документ эпохи, зафиксировавший переход от «научного креационизма» Морриса и Гиша к движению «разумного замысла» 1990-х годов. Кеньон, один из авторов предисловий, стал затем соавтором учебника «Of Pandas and People», а Такстон, Брэдли и Дентон, на которых опирается Бёрд, оказались прямыми предшественниками Бехе и Мейера. Для юристов и специалистов по отношениям церкви и государства ценны главы второго тома о Первой поправке, о тесте Lemon и об истории религиозного языка американской государственности. Студенты богословия и философии найдут во втором томе добротно документированное введение в проблему демаркации научного знания и в спор Лаудана и Куинна с Рьюзом, ставший классикой философии науки. Они также найдут там материал о христианских корнях естествознания и о богословской природе модели «двух сфер». Пасторам и преподавателям апологетики книга пригодится как справочник по внутринаучным спорам 1970–1980-х годов. Однако пользоваться ею в живой полемике следует с большой осторожностью: значительная часть естественнонаучных данных первого тома устарела, а некоторые приёмы цитирования способны подорвать доверие к христианскому апологету у научно грамотного собеседника. Мирянину, ищущему интеллектуальных ответов, книга едва ли подойдёт как первое чтение. Её объём, бесконечные повторы и сугубо американский правовой контекст делают её тяжёлой, а её богословский минимализм оставляет без ответа именно те вопросы, которые больше всего занимают верующего человека.
Начать оценку следует с того, что заслуживает признания. Прежде всего это колоссальная эрудиция и трудолюбие автора. Бёрд собрал и систематизировал практически всю литературу 1940–1980-х годов, в которой учёные признавали трудности эволюционных объяснений, и сделал это по всем трём уровням, космическому, биохимическому и биологическому. Даже если не соглашаться с его выводами, нельзя не признать ценности такого путеводителя по реальной научной полемике о прерывистом равновесии, преобразованной кладистике, нейтрализме, структурализме и «кризисе синтеза». Методологически содержательно чёткое различение микроэволюции, макроэволюции и дарвинизма как гипотезы о достаточности механизмов, а также критика смешения «факта» и «теории». Справедливы указания на учебные упрощения: рисунки Геккеля, «конский ряд», художественные реконструкции предков человека. Эти указания были полезны и для самой научной педагогики. Вторым сильным местом является философская часть второго тома. Критика пятичленного определения науки в решении McLean опирается на реальное единодушие философов науки. Логический аргумент о том, что нельзя одновременно утверждать непроверяемость теории и её опровергнутость, корректен. Тезис о метафизических предпосылках науки, о вере в порядок природы и униформизм как исходных допущениях, и различение методологического натурализма и натурализма как мировоззрения сохраняют актуальность и сегодня. Для евангельского читателя особенно ценны страницы о христианских корнях естествознания и о богословском происхождении понятия закона природы. Не менее ценно разоблачение модели «двух сфер» как продукта неоортодоксального и либерального богословия, а не нейтральной аксиомы. В богословском клубе это хороший повод обсудить реформатскую идею единства истины. Наконец, в книге собран богатый материал о том, как эволюционная идея переписывала в либеральном богословии учение о грехопадении, искуплении и Царстве Божием. Тем самым остро ставится вопрос о богословской цене теистической эволюции, хотя сам автор его не разрабатывает. Отметим и сдержанный академический тон основного текста, свободный от насмешек, которыми изобиловала массовая креационистская литература того времени.
Перейдём теперь к критике, которая с евангельской позиции должна быть не менее честной, чем похвала. Самый очевидный изъян книги — её цитатный метод. Звёздочка формально защищает автора от обвинения в искажении, но не отменяет тенденциозности монтажа. Выражение Гулда о профессиональной тайне палеонтологии и тезис Гулда и Элдриджа о стазисе служили обоснованием прерывистого равновесия, то есть эволюционной теории, а не сомнений в общем происхождении, и Гулд публично протестовал против их креационистского использования. Паттерсон, чьё письмо Сандерленду и неопубликованная лекция 1981 года в Американском музее естественной истории проходят через всю книгу, также позднее возражал против такого прочтения своих слов. Споры о механизме, о соотношении градуализма и пунктуализма, о методах систематики Бёрд систематически подаёт как сомнения в самом факте общего происхождения. Довод о том, что раз каждая школа опровергает механизм соперников, то механизма нет вовсе, превращает спор о пропорциях в спор о бытии. Ответы цитируемых авторов на трудности, которые они сами признавали, почти никогда не приводятся. Для адвокатского меморандума это нормально, для научной монографии это серьёзный недостаток. Нельзя не заметить и того, что ярлыки вроде «blinded zealots» и «bigotry» плохо согласуются с декларируемой взвешенностью.
Второй изъян связан с устареванием естественнонаучных данных. Это не вполне вина автора, но для современного читателя это принципиально. Многие утверждения были спорны уже к 1991 году. За последующие десятилетия обнаружены переходные формы китов (Pakicetus, Ambulocetus, Rodhocetus), рыб и тетрапод (Acanthostega, Tiktaalik), пернатые динозавры, связавшие тероподов с птицами. Летопись гоминид, которую цитируемые авторы называли «почти пустой», существенно заполнена. Молекулярная филогенетика на основе многих независимых генов, которую Бёрд представлял как поле аномалий, стала одним из сильнейших подтверждений общего происхождения. Эволюционная биология развития во многом решила проблему гомологии де Бира. Тезис о кислородной ранней атмосфере не утвердился, а открытие каталитических РНК поставило проблему «курицы и яйца» в совершенно иной плоскости. Ещё радикальнее устарела космология: спутник COBE показал почти идеальный планковский спектр реликтового излучения, масса нейтрино подтверждена, аномальные смещения Арпа не выдержали статистической проверки. Полониевые гало Джентри отвергнуты геологами, в том числе христианами. При этом автор умалчивает, что этот довод по своей сути младоземельный, что плохо согласуется с его же декларацией о безразличии теории к возрасту Земли. Внутренне противоречив и сам космологический блок: шестая глава доказывает начало мира и тонкую настройку с опорой на модели Большого взрыва, а седьмая разрушает те же модели при помощи Хойла и Нарликара, создавших стационарную теорию именно ради отрицания начала.
Третий и, вероятно, самый глубокий изъян касается логического статуса самой теории внезапного появления. У неё нет ни механизма, ни причины, ни специфических предсказаний, кроме того, что разрывов будет много. Она определена через отрицание, дискретность против непрерывности, и потому любые данные о разрывах её подтверждают. Это зеркально повторяет упрёк, который Бёрд адресует дарвинизму. Его «утвердительные» доводы по существу остаются негативными: невероятность, отсутствие механизма, термодинамический запрет. Именно это суды назвали «искусственным дуализмом», и Бёрд, обосновав дихотомию в одиннадцатой главе, сам же признаёт, что вероятностный аргумент сильнее всего лишь при допущении двух альтернатив. «Естественная группа» не получает операционального определения, поэтому граница допустимой микроэволюции остаётся подвижной. Обещанный естественный закон внезапного появления нигде не сформулирован. Принцип паритета (tu quoque), составляющий каркас второго тома, может показать, что обеим теориям предъявимы сходные упрёки, но не может показать, что они равноценны по объёму подтверждений. Биогеография, эндогенные ретровирусы, псевдогены, на которые указывал уже Нельсон, в книге отсутствуют. Ссылки на опросы общественного мнения к научности отношения не имеют.
Однако для богословского клуба важнее всего не научные и логические, а собственно богословские вопросы, которые книга ставит невольно. Ради конституционной допустимости Бёрд превращает учение о творении в эмпирическую гипотезу о внезапности, лишённую своего Субъекта. Остаётся «появление» без Того, Кто являет, творение, которое означает лишь «появилось неизвестно как». С точки зрения библейского богословия это редукция, а не защита доктрины. Послание к Евреям говорит, что верою познаём, что веки устроены словом Божиим (Евр 11:3). Творение в Писании есть прежде всего исповедание Творца, Его свободы, премудрости и благости, а не палеонтологический феномен. Поразительно и то, что под зонтом внезапного появления библейский теизм соседствует с панспермией Крика, «интеллектом» Хойла, не всемогущим и потому не отвечающим за несовершенство мира, с витализмом Бергсона и с «великим источником» Хьюстона Смита, объединяющим Аллаха, Брахмана и Дао. Бог Библии становится одной из многих «подмоделей». Сам автор подчёркнуто отказывается раскрыть собственные убеждения, оговаривая, что термин «creation-science» не отражает его веры. Столь же двусмысленна опора на деистический язык Джефферсона и Вашингтона: деистический создатель вещей из материи и движения далёк от библейского Бога-Творца. Попытка доказать нерелигиозность понятия Творца с его помощью скорее обедняет, чем защищает христианское учение.
Не менее показательно, что книга, критикуя модель «двух сфер», сама её воспроизводит. Ради юридической чистоты научное рассуждение тщательно отделяется от Откровения, а вопрос о буквальном прочтении первых глав Бытия, о возрасте Земли и потопе выносится за скобки, а не решается. Отношение к теистической эволюции сводится к классификации, а не к богословскому разбору. Бинарная схема внезапное появление или эволюция близка к логике «Бога белых пятен», в которой Творец мыслится там, где наука ещё не нашла объяснения. Многие из этих пятен с тех пор закрылись, и апологетика, построенная на них, рискует отступать вместе с ними. Между тем классическое христианское учение о творении ex nihilo, о промысле и вторичных причинах, от Августина до Фомы и реформаторов, не зависит от пробелов в палеонтологической летописи. Сильнейшие темы книги, начало Вселенной и тонкая настройка физических постоянных, богословски плодотворны именно потому, что указывают не на пробелы, а на сам порядок природы, требующий объяснения. Наконец, религиоведческие таблицы «креационистских» и «эволюционистских» религий вызывают недоумение. Неоортодоксия Барта поставлена в один ряд с атеизмом и саентологией, православие записано в креационисты без единой ссылки, а конфессиональные границы проведены по одному-единственному признаку. Сопоставление эволюционизма с нацизмом и расизмом, при всех формальных оговорках, остаётся аргументом вины по ассоциации, особенно если вспомнить, что расизм XIX века охотно оправдывали и библейскими доводами. Добавим и фактические неточности второго тома, вроде мифа о том, что Маркс хотел посвятить Дарвину «Капитал».
Подводя итог, можно сказать, что «The Origin of Species Revisited» — книга одновременно впечатляющая и поучительная, но поучительная во многом иначе, чем рассчитывал её автор. Как памятник интеллектуальной истории она незаменима: она показывает, как американское креационистское движение после поражений в McLean и Edwards попыталось переизобрести себя на светском языке, и в этом смысле она стоит на пороге движения разумного замысла. Её философские главы о демаркации науки, метафизических предпосылках естествознания и богословских корнях модели «двух сфер» и сегодня заслуживают внимательного чтения. Её естественнонаучный материал следует читать как снимок споров 1980-х годов, а не как актуальную апологетику. Для евангельского читателя книга служит ещё и предостережением. Стратегия, которая ради доступа в государственную школу соглашается вывести Творца за пределы учения о творении, платит за юридическую допустимость слишком высокую богословскую цену. Христианская мысль о творении сильна не тогда, когда прячет своё исповедание за нейтральной терминологией, а тогда, когда открыто свидетельствует, что мир есть творение премудрого и благого Бога, и при этом честно и бесстрашно работает с научными данными во всей их полноте. Бёрд прекрасно владеет вторым из этих умений и сознательно отказывается от первого. Именно поэтому его труд лучше всего читать в диалоге: с Писанием, с классическим богословием творения и с той наукой, которая за прошедшие десятилетия ушла далеко вперёд.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!