Страница книги на сайте: https://esxatos.com/birnbaum-bog-i-zlo
Книга Дэвида Бирнбаума «Бог и зло в еврейском контексте», вышедшая в английском оригинале в 1988 году под названием «God and Evil» и изданная по-русски в 2018 году, принадлежит к тому особому роду богословской литературы, который вырос на пепелище Катастрофы европейского еврейства. Чтобы понять её замысел, нужно вспомнить, в каком положении оказалась еврейская мысль во второй половине XX века. Традиционная схема, унаследованная от Второзакония и пророков, согласно которой бедствия народа суть следствие его неверности завету, после Освенцима для очень многих стала не просто неубедительной, но нравственно невыносимой. Ричард Рубинштейн объявил о «смерти Бога» в еврейском варианте и предложил отказаться от образа Бога истории. Эмиль Факенхайм говорил о «614-й заповеди», запрещающей даровать Гитлеру посмертную победу через отказ от иудаизма. Элиэзер Беркович в книге «Вера после Катастрофы» развил древнее понятие Хестер Паним, сокрытия Божьего Лица. Ирвинг Гринберг сформулировал принцип, согласно которому ни одно богословское утверждение не должно произноситься, если его нельзя повторить в присутствии горящих детей. Наконец, Эли Визель своей «Ночью» сделал вопрос «где был Бог?» достоянием мировой совести. Бирнбаум, американский еврейский мыслитель модернистски-ортодоксального склада, посвятивший книгу памяти раввина Арье Давида Бирнбаума и его семьи, убитых в 1944 году, входит в этот разговор с необычной претензией: он не хочет ни отказаться от классического теизма, ни спрятаться за благочестивое молчание, а намерен дать цельную, рационально стройную «единую формулировку», которая одновременно сохранила бы всемогущество и благость Бога, достоинство и нравственную силу человека и, что для него особенно важно, способность человека понимать.
Уже вступительные материалы задают тон всему труду. Эпиграфы нарочито сталкивают библейские стихи о милосердии Божьем, такие как Исход 34:6–7 и Псалом 90 (91 по еврейской нумерации) с его обетованием ангельской охраны, со свидетельством о Равенсбрюке и с газетным перечнем преступлений Менгеле. Метод автора с первых страниц тоже вполне определён. Книга построена по образцу аксиоматического трактата с десятичной нумерацией разделов, отчасти напоминающей «Этику» Спинозы. Каждый тезис кратко формулируется, затем подкрепляется обширным коллажем цитат из Танаха, Талмуда, мидрашей, Зоара, средневековых философов и современных авторов, от Соловейчика и Кука до Хика, Тиллиха и Сартра. Местами изложение принимает вид силлогизмов или стрелочных схем, где рост знания ведёт к росту свободы, а рост свободы к сокращению Божественного присутствия. Следует сразу оговорить и особенность русского издания: переводчик предупреждает, что текст печатается с сокращениями, и многочисленные пропуски, отмеченные звёздочками, а также его совет «умудрённому читателю» перешагивать через каббалистические места, означают, что мы имеем дело не с полным текстом, а с несколько облегчённой версией аргумента.
Первая часть книги посвящена расчистке почвы. Бирнбаум начинает с определения, которое уже содержит программу: теодицея для него не адвокатская защита Бога, а примирение Бога и религии перед лицом зла. Порог восприятия зла исторически подвижен, и то, что средневековый человек переносил как неизбежную чуму, человек конца XX века воспринимает как вопиющую несправедливость; поэтому вопрос Ивана Карамазова о слезинке ребёнка и бунт Камю не могут быть отброшены как проявления маловерия. Холокост автор называет надиром, низшей точкой, которая требует пересмотра доктрины, и опирается здесь на понятие хиддуша, творческого обновления, у Соловейчика. Важно и то, что уже на этих страницах звучит тема Иова: Бог в конце книги одобряет протестующего страдальца, а не его благочестивых защитников, и этот стих (Иов 42:7) станет для Бирнбаума одним из краеугольных. Методологически существенно и его требование, чтобы теодицея была внятна большинству верующих, а не только богословам в башне из слоновой кости; иудаизм как целостная система, по его убеждению, обязан отвечать на свои самые болезненные вопросы, иначе вера остывает.
В следующем разделе автор фокусирует проблему. Традиционные теодицеи, сохраняя образ Бога, неизбежно умаляют человека: либо его праведность (страдает, значит, виновен), либо его силу, либо его способность понимать. Бирнбаум хочет не жертвовать ни одним из трёх, и символом такой позиции служит для него предание о Лодзинском гетто, где евреи созвали раввинский суд и запретили Богу наказывать Свой народ. Он отказывается видеть в героизме сопротивления ответ на вопрос о смысле страдания и задаёт неудобный вопрос о количестве: сколько смертей было бы «слишком много», миллион, тысяча, одна? Он вводит понятие «скользящей шкалы»: если устранить самое тяжкое зло, внимание переносится на меньшее, поэтому теодицея есть задача иерархическая, но начинать её следует с самого гротескного. Классическая триада всемогущества, всеблагости и беспричинного зла получает здесь у него неожиданный поворот, в котором и заключена ось всей книги: всегда ли Бог наблюдает человека в режиме «здесь-и-сейчас»? Ответ «не всегда» открывает, по мысли автора, пространство для решения, но этот ответ ещё нужно обосновать так, чтобы он не обернулся отрицанием Бога Писания.
Самый ценный в справочном отношении раздел первой части представляет собой типологию еврейских теодицей, сведённых в семь групп. Автор последовательно рассматривает довод от непостижимости Бога для конечного разума, теодицею наказания за грех, включая ответственность за грехи отцов и представление о том, что нет страданий без вины, учение о сокрытии Лица, многообразные объяснения страданий праведника (ангел-губитель не различает, с цадика спрашивают строже, страдание искупительно, награда ждёт в грядущем мире), объяснения страданий человека вообще (грех Адама, «страдания любви», очищение, испытание, провидение по Маймониду, соразмерное интеллекту), теодицею свободы, каббалистические ответы с их цимцумом и «разбиением сосудов» и, наконец, эсхатологическое отложение ответа до мессианской эры. Само обилие этих ответов, которых набирается более двух десятков, автор истолковывает как признак неудовлетворённости каждым из них. Против довода от непостижимости он выдвигает и Маймонида, читавшего книгу Иова как притчу о разных теодицеях, и Нахманида, назвавшего голую ссылку на тайну аргументом глупцов, и практическое соображение: тайной могут прикрыться и идолопоклонники, приносящие в жертву детей. Теодицею наказания он отвергает как теодицею друзей Иова, опровергнутых самим Богом, и особенно резко отзывается о толковании Холокоста как исполнения проклятий Левита 26 и Второзакония 28. В примечаниях этот отказ становится ещё острее: о великих раввинах, видевших в Катастрофе кару, сказано, что великие умы иногда совершают великие ошибки. Итог раздела Бирнбаум формулирует афоризмом, направленным против обыкновения латать логические бреши призывом к вере: «Тысяча частично интеллектуальных решений не равны одному полному интеллектуальному ответу».
Краткий обзор нееврейских теодицей, следующий далее, имеет вспомогательный характер: монизм, дуализм, пантеизм Тиллиха, учение Фомы Аквинского о зле как лишении блага, образы «равнодушного» или «ограниченного» Бога у Камю, Рассела и Кушнера проходят перед читателем скорее как галерея, чем как предмет анализа. Августин представлен автором «основной христианской теодицеи» первородного греха, причём без всякого внимания к его учению о благодати. Гораздо больше сочувствия вызывает у Бирнбаума иринеевская теодицея «созидания души» в изложении Джона Хика, которую он сближает с мидрашем на Бытие 2:3, где человек призван завершать творение, и с каббалистическим понятием «хлеба стыда», незаслуженного дара. Тем не менее и к ней он обращает вопросы, которые позже придётся задать и его собственной теории: почему страдание распределено столь неравномерно и почему Бог не создал человека сразу обладающим теми качествами, ради которых тот проходит школу боли.
Далее следует апологетическое ядро первой части, разделы о рациональной направленности иудаизма, о «прыжках веры» и о нравственной постижимости отношений Бога и человека. Разрыв Авраама с идолами автор толкует как интеллектуальную революцию, а народ Книги как общину, обязанную защищать её разумную силу. Решающее различение проводится между непостижимостью Божественной сущности, которую признаёт вся традиция, и постижимостью отношений завета, которые даны человеку для понимания. Для контраста Бирнбаум приводит месопотамский эпос об Атрахасисе, где боги насылают потоп из-за раздражающего их шума, тогда как в Библии причиной потопа служит нравственное растление. Затем разворачивается каталог рационалистов от Саадии и Маймонида до Герсонида и Соловейчика. Иудаизм, по автору, принимает прыжки веры (бытие Бога, подлинность Торы, верность предания), но избегает эмоциональной абсурдности, ибо чем больше религия на них опирается, тем более хрупки её основания. Отсюда и вывод раздела о «литературе протеста»: Авраам, спорящий о Содоме, псалмопевец, вопрошающий, почему Бог спит, Малахия, передающий ропот народа, свидетельствуют, что Израиль никогда не отказывался требовать от Бога справедливости по тем меркам, которые Бог Сам установил для человека. Здесь же автор вводит различение, которое затем подробно развивает в приложении: требовать нравственного объяснения уместно для свидетеля и заступника, но не для самого страдальца в минуту его страдания.
Вторая часть, посвящённая «единой формулировке», составляет собственно оригинальное содержание книги. Бирнбаум предлагает начинать не с пределов Божьей силы, а с вопроса о назначении человека. Ядро его теории укладывается в несколько положений: назначение человека состоит в стремлении реализовать свой потенциал; человек тем свободнее, чем полнее его способность к этому; свобода требует частной жизни, ответственности и индивидуальности; ради неё Бог сокращает Своё сознание «здесь-и-сейчас» соразмерно росту человеческого знания; вследствие этого зло действует в мире всё свободнее, и человек всё чаще противостоит ему сам. Автор уверен, что такая формулировка объясняет и вмешательство Бога в Египте, и Его невмешательство в гитлеровской Европе, не отнимая у Него ни одного из классических атрибутов. Но теодицея, по его убеждению, должна стать частью целостной метафизики, и потому он отправляется к началу всех начал, к вопросу о том, как из ничего возникает нечто. Этот вопрос, неразрешённый, по его мнению, ни философией от Платона до Спинозы, ни современной космологией, оказывается двойником проблемы зла, и решение одной проблемы должно дать ключ к другой. Каббалисты, признаёт Бирнбаум, шли именно этим путём, но увели мысль в мистику и образность; сам он обещает войти в эту философскую terra incognita без мистики, а речь Бога из бури (Иов 38) прочитывает как указание на то, что разгадка зла лежит в тайне происхождения мира.
Онтологическим центром книги является тезис о том, что святой потенциал пребывает в эпицентре Божественного. Ключевым библейским текстом служит здесь откровение Имени при купине: «Имя Бога Израиля, впервые провозглашённое для Израиля – Eheyeh Ашер Eheyeh – «Я-буду-то-что-Я-буду» – в действительности есть декларация о том, что святейшее состояние святости есть Бог потенциала». Изначальное Божество описывается как бесконечный святой потенциал, «потенциал потенциала», который не терпит небытия и выводит его из равновесия; стиль этих страниц становится почти гимническим. Бирнбаум открыто сопоставляет свою конструкцию с каббалой: бесконечный святой потенциал соответствует Эйн Соф, а космическое стремление к реализации потенциала соответствует сфирот, понятым как первичные порывы потенциальности, мост от ничто к нечто. Святость потенциала он подтверждает толкованием Левита 12 по Ор ха-Хаиму и чтениями Рош ха-Шана о бесплодии Сарры и Анны, а модель космоса заявляет не линейной, как у Аристотеля, а циклической, растущей наподобие геодезического купола. Отсюда следует и самый смелый вывод этого раздела: поскольку потенциал Бога переплетён с потенциалом человека, то, хотя человек полностью зависит от Бога, и Бог в какой-то малой степени зависит от человека. Автор подкрепляет это мидрашем на Исаию 43:12 («когда вы Мои свидетели, Я Бог»), учением Зоара о партнёрстве в творении, идеей тиккун олам и мыслью Хешеля о том, что Бог нуждается в человеке. Даже заповеди Торы, вплоть до запрета варить козлёнка в молоке матери, перечитываются как освящение связи творца и потенциала.
Раздел об «основной динамике» объявляет стремление к реализации потенциала первичным двигателем космического бытия, прямой параллелью каббалистическому Эйн Соф. Путь к цели пролегает через молитву, учение, покаяние и любовь, и даже жажда славы, по автору, бессознательно служит этой космической тяге. За этим следует один из наиболее значимых в богословском отношении разделов книги, посвящённый двойственности двух древ эдемского сада. Древо Жизни символизирует провиденциальную «позолоченную клетку», блаженство младенца в уютном доме, бессмертие без роста. Древо Познания означает свободу, частную жизнь, ответственность, риск, смертность, природное и нравственное зло, уменьшенное провидение, но и бесконечный рост. Эти два набора динамик взаимоисключающи и находятся в обратной пропорции, что автор иллюстрирует от Екклесиаста 7:14 до физики античастиц. Принципиальный и для христианского читателя самый острый ход состоит в отказе говорить о грехе и наказании Адама и Евы: до Древа Познания, утверждает Бирнбаум, сама категория греха проблематична, и прародители лишь не послушали предупреждения. Бог не рекомендовал этот путь, но разрешил его, а человечество в лице своего представителя само «выслало» себя из рая, избрав более трудный, но и более достойный путь; особенно подчёркнута роль Евы, дающей жизнь и выбравшей восхождение. Неудивительно, что сразу за изгнанием следует братоубийство Каина: возрастание потенциала добра означает и возрастание потенциала зла.
Тема полярности развивается в следующем разделе. Зло понимается как неявная изнанка добра, не точка на одном континууме с ним, а связанная с ним противоположность. Бирнбаум строит силлогизм: потенциал добра влечёт за собой потенциал зла; Бог сотворил потенциал добра; следовательно, Он сотворил и потенциал зла, о чём говорит Исаия 45:7. От Августина и Иринея он отличает свою позицию тем, что зло не нужно Богу конструктивно, ни как тень в картине, ни как школа души, но является неизбежным двойником добра: «Зло существует, потому что двойственности присущи Вселенной». Уничтожить зло значило бы уничтожить добро, что автор иллюстрирует талмудическим преданием о пленении злого начала, после которого в мире не нашлось даже свежего яйца. Бог связан универсальными законами, переплетёнными с Его собственной сущностью, и устранение всего потенциала было бы подобно Божественному самоубийству. С честностью, которая делает автору честь, он признаёт, что этим объяснено лишь существование зла вообще, но ещё не ответ на вопрос, почему Бог не вмешивается. Здесь же содержится и один из наиболее тревожных тезисов книги: если зло полярно добру, оно тянется к еврею как к первичному горнилу Божественного блага и следует за ним, как тень.
Последующие разделы второй части выстраивают антропологию свободы. Человек описан как существо «конечное плюс», чей потенциал приближается к бесконечности, и чтобы этот потенциал раскрылся, Бог ограничивает элементы Своей бесконечности, что перекликается с лурианским цимцумом, но с важным отличием: у Лурии человек восстанавливает утраченное, у Бирнбаума восходит к небывалому. Повеление обладать землёй (Бытие 1:28) перечитывается как призыв покорить собственный потенциал. Свобода в иудаизме, по автору, всеобъемлюща: Бог хочет служителей, а не рабов, поэтому поколение рабов должно было умереть в пустыне, а первая заповедь Декалога представляет Его прежде всего как Бога, выведшего из дома рабства, то есть как Бога свободы. Решающей эмпирической опорой теории служит раздел о восхождении в знании. Человечество, признаёт Бирнбаум, нравственно не выросло, но знание бесспорно растёт, и вслед за Маймонидом, связывавшим провидение с интеллектом отдельного человека, он переносит эту связь на коллективный уровень, одновременно её переворачивая: чем выше интеллектуальный уровень цивилизации, тем сильнее сокращение Божественного сознания. Центральная глава книги, посвящённая сокращению Божественного сознания, собирает все нити воедино. Её тезис сформулирован так: «По мере того, как человечество увеличивает свои знания, неявно требуя больше свободы, происходит пропорциональное сокращение (tsimtsum) Божественного сознания «здесь-и-сейчас»». Это сокращение понимается не как выключатель, а как спектр с бесконечной градацией, соответствующей различию между сокрытием и отвращением Лица у Нормана Ламма. Бог остаётся потенциально всеведущим и вневременным в Своём знании, но сознание реального времени Он ограничивает ради космоса; прецедентом служит Герсонид с его признанием, что Бог знает частное и вместе с тем не знает его. Иллюстрацией избрано отношение отца к взрослеющему сыну: отец, который мог бы следить за каждым шагом, перестаёт следить из доверия. Тексты о сокрытии Лица (Второзаконие 31, Исаия 45:15) дополняются Бубером с его «затмением Бога» и Соловейчиком, видевшим в Холокосте случай Хестер Паним. Бирнбаум не скрывает, что открывает ящик Пандоры, и обрушивает на собственную позицию каскад вопросов: где проходит демаркационная линия, за какой грех, в чём виноват миллион детей, действует ли молитва? К сокрытию ведут, по его мысли, два пути, знание и грех, и оба суть утверждения свободы; на незрелый бунт Бог отвечает, давая ещё больше той свободы, которой человек добивается. В подразделе об увеличении зла сокращение сознания предстаёт как способ удержать в равновесии два Божественных императива, милосердие и потенциал, столкновение которых означало бы космическую катастрофу. Здесь звучит и тема страдающего вместе с народом Бога: неопалимая купина, мидраш о Боге, рыкающем подобно раненому льву, двойное «Эхье» как обещание быть с народом в нынешних и будущих скорбях. Холокост, совершённый «технократическими суперзвёздами» в эпоху экспоненциального роста знания, становится в этой схеме страшным подтверждением корреляции между знанием, свободой и злом. Глава завершается утверждением, что стремление к потенциалу настолько свято, что вытесняет Лик Милосердия, и это объявлено истинным лейтмотивом финала книги Иова, где речь из бури понимается как завуалированное объяснение.
Третья часть подводит итоги и обращается к пастырскому измерению. Автор утверждает, что им предложена теодицея, сохраняющая всемогущество и милосердие и согласная с научной мыслью, обращённая, как требовал Хик, в будущее. Пожалуй, самый человечный раздел книги называется «Человек человеку»: в час трагедии, напоминает Бирнбаум, нужно сначала утешать, а не объяснять, и на примере семьи мальчика, погибшего под колёсами скрывшегося водителя, он показывает, что можно сказать скорбящим, не оскорбив их горя. Без возможности трагедии не было бы ни звёзд, ни детей, ни любви, ни смеха, трагедия не была наказанием и не случилась напрасно, ибо, как он пишет, «Космический порядок не требует, чтобы боль существовала сама по себе. Он, однако, создаёт необходимость возможности боли». Теодицея, признаёт он, больше подходит свидетелям, чем жертвам, а философия не вправе изолировать страдальца. Далее речь идёт о сокрытости Бога ради свободы выбора и о человеке, который не одинок, но, в сущности, предоставлен самому себе. В заключении формулировка будто бы примиряет Египет и гитлеровскую Европу, оправдывая и тех, кто шёл на смерть с верой, и тех, кто её утратил, а главная антитеза книги звучит так: может ли иудаизм жить с Богом, сократившим Своё сознание, или ему лучше жить с Богом, который в реальном времени смотрит на газовые камеры? Ответ автора недвусмыслен: «Бог, действительно, не сидит возле крематория, глядя как заживо сжигают младенцев. Потому что это мерзость, неприменимая к сущности Эль Mаleh Рахамим». Финал основного текста формулирует итог с вызывающей прямотой: «Божество, осуществляющее сжатие сознания в реальном времени, ради большего добра, свободы человека и реализации его потенциала, явно не совершает ни одного преступления нарушения завета или соучастия молчания. Он виновен только в преступлении увеличения свободы человека – вариант, выбранный человеком в раю». Еврей после Холокоста назван жертвой, наследником и испытуемым свободы, а книга завершается без комментария сценой из «Ночи» Визеля, где на виселице казнят ребёнка.
Приложения существенно дополняют картину. В приложении о запрете Bal Tosif, запрете прибавлять к словам Закона, Бирнбаум делает оригинальный и острый ход: благочестивое преувеличение атрибутов Божиих, приписывание Богу постоянного всевидящего вмешательства, которого Он Сам не обещал, есть такое же нарушение, как и их умаление. Догма о непрерывно вмешивающемся Боге, утверждает он, принесла много страданий еврейскому народу, ибо верующие, полагаясь на неё, медлили со спасением; в примечании приводятся горькие слова Тадеуша Боровского о надежде, которая вела людей в газовые камеры. Приложение о «двух ключах» к книге Иова развивает различение позиций страдальца и свидетеля через разбор Акеды, где сведены мнения Раши, Гирша, Берковича, Канта и Кьеркегора, и приходит к выводу, что протестовать против беспричинного зла полагается друзьям, а страдальцу подобает вера в предельную космическую терпимость Бога ко злу. Наконец, приложение о молитве разводит молитву-просьбу и Тэфилу как самосуд и самоприношение: при сокращённом сознании Бога молитва становится попыткой пробить завесу, призвать далёкого, чтобы Он стал близким, но большая часть её смысла вообще не требует Божественного внимания в реальном времени, и потому возрастает значение учения, хвалы и смирения. Обширный аппарат примечаний, по существу, представляет собой самостоятельную хрестоматию по еврейской теодицее XX века, в которой многие ключевые ходы автора спрятаны мелким шрифтом.
Кому же адресован этот труд и какую пользу он может принести? Прежде всего он нужен студентам богословия и философии религии, а также преподавателям, ведущим курсы по проблеме зла: семичастная типология еврейских теодицей и подборка источников в примечаниях дают редкий по полноте путеводитель по тому, как раввинская традиция от Талмуда до Соловейчика и Берковича размышляла о страдании. Христианским богословам, занятым иудео-христианским диалогом или историей теодицеи, книга откроет мир понятий, почти неизвестных русскоязычному читателю: Хестер Паним как богословие сокрытия, цимцум как самоограничение Бесконечного, мотив Бога, страдающего вместе со Своим народом. Пастырям и капелланам стоит внимательно прочесть разделы о том, как говорить с человеком в горе, и приложение о Bal Tosif, предостерегающее от проповеди, которая обещает неизменное чудесное избавление и тем самым готовит верующих к катастрофе разочарования. Специалистам по истории еврейской мысли после Холокоста книга интересна как документ эпохи, как попытка модернистской ортодоксии дать системный ответ, не выходя за рамки Галахи. Мирянину, ищущему интеллектуальных ответов, будет трудно: десятичная нумерация, каббалистическая терминология, латиница вперемешку с кириллицей и неровный перевод делают чтение утомительным, и без подготовки или руководства такой читатель рискует принять отдельные спорные конструкции за общепринятое учение иудаизма.
Достоинства книги значительны, и их нужно назвать прямо. Первое из них — нравственная серьёзность. Бирнбаум отказывается от лёгких ответов и в особенности от теодицеи наказания, которая делает убитых детей виновными в собственной гибели; его опора на Иова 42:7, где Бог осуждает благочестивых друзей, и на «литературу протеста» Авраама и псалмов хорошо знакома и христианскому читателю, воспитанному на Псалтири. Евангельское сознание, привыкшее к плачу псалмов и к дерзновению Авраама у Содома, найдёт здесь близкую интуицию: вера не требует замалчивать вопрос «доколе?». Второе достоинство — различение непостижимой сущности Бога и постижимости Его завета, тезис о сверхнравственности, а не вненравственности Божией, защищённый тонкой экзегезой Исаии 55:8–11, где «Мои мысли — не ваши мысли» означает не произвол, а превосходящую верность. Третье — пастырский такт, проявившийся в различении позиций страдальца и свидетеля и в требовании сначала утешить, а потом объяснять. Четвёртое — тщательно разработанное учение о сокрытии Лица как спектре, а не выключателе, и честный каскад вопросов, которые автор сам обращает к своей позиции. Пятое — широта эрудиции. Наконец, приложение о Bal Tosif содержит урок, полезный любой традиции: преувеличение Божьих обещаний сверх того, что открыто в Слове, может быть столь же опасно, как и их умаление, и евангельскому проповеднику, склонному к триумфалистским обещаниям, стоит над этим задуматься.
Вместе с тем с позиции евангельского богословия книга вызывает целый ряд принципиальных возражений, и первое из них касается самого центра. Бирнбаум ищет ответ на зло в метафизике потенциала и в космологии, но в его построении нет и не может быть того, что для христианина является Божиим ответом на зло по преимуществу: креста и воскресения Иисуса Христа. Новый Завет не предлагает теории, объясняющей, почему Бог допустил зло, но возвещает, что Сам Бог вошёл в мир страдания, понёс на Себе грех и смерть и победил их. Удивительно, что автор подходит к этой теме вплотную: мидраш о раненом льве, купина, горящая и не сгорающая, обетование «Я с ним в скорби», наконец, сцена из «Ночи», которой завершается книга. Но знаменитое продолжение Визеля, ответ на вопрос «где же Бог?» словами «вот Он, висит на этой виселице», не процитировано, и образ Бога, страдающего вместе с невинным, остаётся у него лишь поэтическим сочувствием, а не искупительным событием. Христианская теодицея, от Лютерова богословия креста до «Распятого Бога» Мольтмана и евангельских размышлений о страдании, исходит из того, что Бог не устранился из мира в момент величайшего зла, а пришёл в самую его глубину. Модель Бирнбаума движется в противоположном направлении: Бог отступает, сокращает Своё сознание, чтобы человек мог расти. Для евангельского читателя здесь утрачивается не только надежда на присутствие, но и эсхатологическая перспектива. Воскресение как окончательный суд над злом и восстановление поруганной справедливости в книге почти не задействовано: мир грядущий упоминается мимоходом, а искупление понимается эволюционно, как плод роста знания и свободы, а не как дело Божьей благодати.
С этим связано второе возражение, касающееся антропологии и учения о грехе. Отказ видеть грех и наказание в истории Эдема прямо противоречит ясному смыслу Бытия 3, где звучат проклятия и совершается изгнание, и расходится с большей частью раввинской традиции, не говоря уже об апостольском учении Римлянам 5. Грехопадение у Бирнбаума превращается, по существу, в шаг вверх, в мужественный выбор пути роста, санкционированный самим человеком задним числом; грамматический довод о «лишнем» артикле в выражении о Древе познания добра и зла звучит слишком слабо, чтобы нести такую нагрузку. Если же зло есть лишь неизбежный двойник добра, порождённый полярностью мироздания, то исчезает его характер бунта против Бога, а вместе с ним и потребность в оправдании грешника, в примирении, в новом рождении. Не случайно христианство изображено в книге схематично: Августин сведён к наказанию за первородный грех без учения о благодати, иринеевская мысль местами искажена, а христианские притязания на спасение в одном из примечаний поставлены в ряд источников антисемитизма. Евангельский читатель вправе ожидать от автора, столь щедро цитирующего христианских мыслителей, большей справедливости к их центральным убеждениям.
Третье возражение относится к спорным каббалистическим и метафизическим конструкциям. Автор декларирует отказ от мистики, но его учение о Боге как «потенциале потенциала», о сфирот как первичных порывах потенциальности, о Боге, Чьё совершенство может быть увеличено и Который отчасти зависит от человека, по сути, переносит каббалистическую мифопоэзию в язык философии, не делая её от этого яснее. Такая картина далеко отходит не только от христианского учения о Боге неизменном и всесовершенном (Иакова 1:17), но и от Маймонида, на которого Бирнбаум постоянно опирается. Формула, по которой Бог всеведущ, но сокращает Своё сознание, содержит внутреннее напряжение: всеведение, не знающее того, что происходит сейчас, есть ограниченное всеведение, как бы его ни называть, и ссылка на Герсонида скорее фиксирует апорию, чем разрешает её. Ещё более тревожен тезис о том, что потенциал в Боге вытесняет Лик Милосердия: тем самым в Божественную жизнь вводится конфликт императивов, хотя автор стремится сохранить единство Бога. Нельзя не заметить и опасной близости этой модели к процессуальному богословию, где Бог растёт вместе с миром; сам автор признаёт, что «святой поиск потенциала» может служить сердцевиной и светской философии, и соглашается называть его «абстрактной динамикой», что заставляет спросить, не растворяется ли личный Бог завета в безличном космическом порыве.
Четвёртое возражение касается логической и эмпирической опоры теории. Центральная корреляция между ростом знания, сокращением Божественного сознания и ростом зла не доказывается, а постулируется. Страшные злодеяния совершались и в эпохи низкого знания, о чём автор сам говорит, вспоминая чуму и крестовые походы, и остаётся неясным, почему рост знания западных учёных должен был обернуться сокрытием Лица для детей польских местечек. Природное зло объяснено слабее всего: вопрос о неравномерном распределении страданий, который автор обратил против Иринея, обращается теперь против него самого, и ответа на него нет. Тезис о том, что зло притягивается к еврею как магнит, мистифицирует антисемитизм и рискует превратить конкретную историческую вину гонителей в безличный космический закон. Различение позиций страдальца и свидетеля в книге Иова прочитано вопреки тексту: протестует именно Иов, друзья защищают Бога, и Бог одобряет Иова, так что вывод, будто протестовать подобает друзьям, а страдальцу верить, расходится со стихом, который автор сам сделал опорным. Евангельский читатель отметит и то, что Иов в своём страдании тоскует по Посреднику и Искупителю (Иов 9:33; 19:25), и эта линия, ведущая ко Христу, у Бирнбаума даже не намечена, как не намечена и тема веры Авраама в воскресение при Акеде (Евреям 11:17–19).
Наконец, учение о молитве оказывается наиболее уязвимым местом формулировки, и автор отчасти это сознаёт. Если Божественное сознание в реальном времени сжато, просительная молитва становится попыткой разбудить спящего, а широкий библейский пласт услышанных молитв, от вопля Израиля в Египте до молитвы Езекии, которая спасла Иерусалим (Исаия 37), отодвигается в прошлое, в эпоху до сокращения. Для евангельского сознания, воспитанного на словах «просите, и дано будет вам» (Матфей 7:7) и на Гефсиманской молитве, где просьба страдальца соединена с преданием воли Отцу, такая картина означает тяжёлую потерю. Требуют осторожности и огрехи русского издания: еврейская нумерация псалмов без согласования с Синодальным переводом, неверные ссылки на Писание, кальки вроде «Сент-Огастина», непоследовательные транслитерации. Да и сам Бирнбаум, называя свою теорию гипотезой, тут же уверяет, что её связность и действенность будут подтверждены, и эта самоуверенность плохо сочетается со смирением, которого требует предмет.
И всё же было бы несправедливо закончить на ноте одного лишь несогласия. Книга Бирнбаума — честная и мужественная попытка человека, чья семья погибла в огне Катастрофы, остаться верным Богу Израиля, не предав ни разума, ни памяти убитых. Его отказ видеть в Освенциме кару, его требование, чтобы богословие могло быть произнесено перед лицом горящих младенцев, его предостережение против благочестивого преувеличения Божьих обещаний заслуживают уважения и могут многому научить христианских богословов, слишком часто склонных отвечать на вопрос о страдании готовыми формулами. Для участников нашего клуба этот труд полезен вдвойне: как окно в мир еврейской мысли, из которой выросло само христианство, и как зеркало, в котором особенно ясно видно, чем является для мира весть о Боге, не сократившемся, а умалившемся, не отступившем, а пришедшем, о Боге, Который в Сыне Своём разделил с человеком страдание и смерть и воскресением открыл путь к окончательному торжеству над злом. Там, где Бирнбаум говорит о сокрытии Лица, Евангелие говорит о Лице, явленном во Христе (2 Коринфянам 4:6), и именно в этом диалоге, уважительном и серьёзном, книга находит своё подлинное место на полке богословского читателя.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!