Поиск
Настройки
Тема

Бивен - Династия Птолемеев

Бивен Эдвин - Династия Птолемеев - История Египта в эпоху эллинизма
Это обзор книги «Бивен - Династия Птолемеев» Перейти к книге

Страница книги на сайте: https://esxatos.com/biven-dinastiya-ptolemeev

Книга Эдвина Бивена «Династия Птолемеев. История Египта в эпоху эллинизма», вышедшая в Лондоне в 1927 году и изданная по-русски «Центрполиграфом» в 2011 году, принадлежит к числу тех трудов британской антиковедческой школы, которые пережили своё время не благодаря безупречности выводов, а благодаря редкому сочетанию учёности, ясности и литературного дара. Эдвин Роберт Бивен (1870–1943) был фигурой необычной даже для оксфордской среды своего поколения: историк эллинизма, автор двухтомного «Царства Селевкидов» (1902) и книги «Иерусалим при первосвященниках», он одновременно был философом религии, размышлявшим о соотношении эллинизма и христианства, о символе и вере, и прочитал впоследствии Гиффордовские лекции. Эта двойная оптика историка, привыкшего к папирусам и надписям, и мыслителя, внимательного к тому, как люди верят, ощущается почти на каждой странице «Династии Птолемеев». Для богословского клуба книга интересна прежде всего тем, что она восстанавливает мир, в котором сложилась египетская еврейская диаспора, была переведена Септуагинта, жили и воевали «царь южный» и «царь северный» одиннадцатой главы Книги пророка Даниила, а затем, уже на излёте династии, действовали Антипатр, Ирод и Клеопатра. Без этого фона межзаветный период остаётся набором разрозненных имён, и Бивен даёт возможность увидеть его как связное историческое целое.

Происхождение книги объяснено в предисловии с подкупающей откровенностью. Издательство «Метуэн» поручило Бивену переработать устаревший к тому времени том Джона Пентленда Магаффи, входивший в многотомную «Историю Египта» под редакцией Флиндерса Питри. Однако за четверть века, прошедшую с 1899 года, папирология совершила такой рывок, что вставлять новые данные в старый текст оказалось всё равно что приживлять к телу чужие ткани, и Бивен написал книгу заново, сохранив лишь отдельные пассажи предшественника, которые в тексте помечены особым знаком. Так возникает характерный двойной голос книги: рядом с самим Бивеном постоянно звучит Магаффи, с которым автор то соглашается, то, чаще, спорит, неизменно оговаривая, что не желает ловить предшественника на слове. Перед читателем, таким образом, не только история Египта, но и история её изучения: Буше-Леклерк, Вилькен и Миттейс, Штрак, Шубарт, Ростовцев, Тарн, Белох, британские издатели папирусов из Оксиринха, Тебтюниса и Хибе. Главную задачу автор видит в том, чтобы соединить рассказ греческих и римских историков с тем огромным массивом документов повседневной жизни, который в начале XX века хлынул из египетского песка, и выяснить, как на самом деле была устроена держава, которую македонские цари три столетия держали в своих руках. Метод Бивена можно назвать критико-филологическим здравым смыслом: он сопоставляет Арриана, Полибия, Диодора, Страбона, Юстина и Иосифа Флавия с архивом Зенона, Податным уставом, иероглифическими и демотическими стелами, взвешивает гипотезы немецкой и французской науки и чаще всего предлагает собственное умеренное решение, всякий раз отделяя известное от гадательного. В примечаниях он сам формулирует этот принцип, замечая, что в запутанных случаях ни одна теория не может претендовать на большее, чем шаткое равновесие вероятностей.

Важная техническая оговорка, без которой русский читатель неминуемо запутается, касается нумерации царей. Вслед за Буше-Леклерком Бивен не включает в счёт Птолемея Евпатора и Птолемея Неоса Филопатора, поэтому его Птолемей VII Эвергет II (Фискон) в современной литературе обычно именуется Птолемеем VIII, Авлет у него Птолемей XI вместо XII, Цезарион Птолемей XIV вместо XV, а знаменитая Клеопатра значится шестой, а не седьмой. Русское издание этой разницы никак не поясняет, и читателю, сверяющему книгу с современными справочниками или комментариями на Даниила, стоит держать её в уме с первой до последней страницы.

Повествование открывается осенью 332 года до н. э., когда Александр вступает в Египет, и первая же глава задаёт масштаб всей книги. Египтяне встречают македонца как освободителя от персов, не понимая, что пришли новые хозяева, и Бивен пишет об этом с почти трагической интонацией: множество раз после вторжений гиксосов и других завоевателей страна возвращала себе свободу, но теперь уже никогда, до скончания времён, на берегах Нила не будет править фараон египетской крови. Отсюда тысячелетняя перспектива: македонцы, затем римляне, затем ислам, и боги, которым поклонялись на берегах Нила тысячелетиями, уходят в забвение. Рассказ об Александре строится на тонком противопоставлении: персы, как и евреи, презирали египетское идолопоклонство и убивали священного быка, тогда как греки, при всём сознании культурного превосходства, испытывали перед египетской древностью странное благоговение, и Александр приносит жертвы Апису. Описание основания Александрии соседствует со скептическим разбором утверждения Иосифа Флавия, будто Александр особо покровительствовал евреям и даровал им гражданские права; Бивен считает это весьма сомнительным и напоминает, что сам Иосиф ещё в I веке н. э. мог написать, что евреи не народ торговцев. Поход к оракулу Амона в Сиве автор объясняет без всякой мистики: формула «сын Амона» была для египетских жрецов обычным титулом любого фараона, но греки и сам Александр приняли её всерьёз и вынесли далеко за пределы Египта, так что рогатый Александр монет дожил до «Двурогого» в Коране. Глава завершается портретом Клеомена из Навкратиса, вымогателя, который грозил закрыть храмы ради жреческих денег, причём Бивен осторожно замечает, что дурная слава Клеомена была выгодна его преемникам.

Вторая глава посвящена Птолемею I Сотеру, и здесь Бивен находит образ, проходящий через весь рассказ о первых царях: Египет становится для Птолемея панцирем черепахи, неприступной базой, из которой он осторожно выдвигается к Келесирии, Кипру, Кикладам и Кирене и в которую отступает при опасности. Выбор Египта при разделе наследия Александра автор считает самым прозорливым решением в жизни этого трезвого и практичного македонца, единственного из великих полководцев Александра, умершего своей смертью в постели. Для читателя Библии здесь важно несколько эпизодов: многократные оккупации Палестины, взятие Иерусалима в субботу, когда иудеям запрещалось сопротивляться (Бивен относит событие к 320–318 годам, а не к 312-му, как Буше-Леклерк), и, главное, наблюдение, что после битвы при Ипсе начинается вековой спор Птолемеев и Селевкидов за Келесирию, продолжающий древнее соперничество фараонов и месопотамских держав за палестинский коридор. Подробно разобрана «Стела сатрапа», в которой Птолемей возвращает храмам вывезенные в Азию изображения богов. Центральное место главы занимает рассказ о Сераписе. Опираясь на Вилькена, Бивен показывает, что в имени нового бога скрыт мемфисский Осир-Хапи, то есть умерший Апис, отождествлённый с Осирисом, что греки почитали его ещё до Птолемея, а царский патронаж и греческая иконография лишь превратили местный культ в общесредиземноморский. Не менее важен анализ обожествления правителей, которое Бивен решительно называет эллинским изобретением, выросшим из греческого рационализма, евгемеризма и культа героев-основателей, а не заимствованным с Востока. Он различает египетский храмовый культ царя по фараоновскому образцу, частные греческие почитания, городские культы и государственный культ Александра с эпонимным жрецом, и при этом трезво замечает, что образованные греки видели в официальном культе не более чем символическую форму.

Третья глава переносит читателя ко двору Птолемея II Филадельфа, которого Бивен противопоставляет отцу так же, как библейского Соломона Давиду: утончённый сластолюбец, ученик перипатетика Стратона, окружённый поэтами и учёными. Фактическим двигателем политики автор считает Арсиною II, вдову Лисимаха, вышедшую замуж за единокровного брата; этот неслыханный для греков брак оправдывался фараоновской традицией и божественным статусом четы, а поэт Сотад поплатился за насмешку жизнью. Войны с Селевкидами восстанавливаются по вавилонской хронике, Пифомской стеле и Феокриту, и здесь заметно умение Бивена отличать пустую жреческую риторику от льстивого, но содержательного придворного поэта. Хремонидова война, в которой египетский флот бездействовал у берегов Аттики, вызывает у автора библейскую реминисценцию: никогда Египет не соответствовал так точно пророческому определению «сломанный тростник», то есть «трости надломленной» из Ис 36:6. Мир 252 года скреплён браком дочери царя Береники с Антиохом II, и Птолемей посылает ей нильскую воду ради плодовитости. Богословский читатель сразу узнает здесь сюжет Дан 11:6 о дочери царя южного, пришедшей к царю северному, хотя сам Бивен в этом месте с Даниилом его не связывает. Зато ценнейшие страницы главы посвящены Палестине: небольшому еврейскому государству на холмах вокруг Иерусалима позволено жить своей жизнью, выплачивая дань, а архив Зенона выводит на свет аммонитского шейха Товию, командира военных поселенцев, посылающего царю экзотических зверей. Бивен связывает его с Товией Аммонитянином из Книги Неемии, с «сынами Товии» эпохи Антиоха Епифана и с крепостью в Арак-эль-Эмире, где сохранилась надпись с этим именем еврейскими буквами. Глава заканчивается неожиданным сравнением стареющего Филадельфа с идеальным Соломоном Екклесиаста, книги, которую Бивен в духе критической школы своего времени относит к эпохе, близкой к птолемеевской.

Четвёртая глава, «Люди, города, двор», представляет собой, по существу, социальный портрет эллинистического Египта. Население в семь-восемь миллионов разделено на правящий греко-македонский слой и подчинённых египтян; туземная светская знать исчезла, и единственной национальной аристократией остаётся жречество. Полисов всего три, Навкратис, Александрия и Птолемаида, и Бивен объясняет это несовместимостью полисной свободы с бюрократической централизацией. Здесь же следует одно из самых проницательных и для нашей аудитории самых важных наблюдений книги. Сравнивая отношение греков к египтянам с отношением современных европейцев к колониальным народам, автор указывает, что главное различие лежит в сфере религии: «В греческой религии нет понятия исключительности, характерного для христианства, а также его «прародителя» иудаизма, хорошо знакомого грекам, жившим в эллинистическом Египте». Именно поэтому греки без всякого внутреннего сопротивления отождествляли Амона с Зевсом, Имхотепа с Асклепием, приносили дары египетским богиням и вступали в смешанные браки, так что к II веку до н. э. слово «грек» становится обозначением культуры, а не происхождения. Описание Александрии с её дворцами, Семой, Музеем, Фаросским маяком и еврейским кварталом Дельта сменяется очерком о неэллинских иноземцах, среди которых евреи занимают первое место. Бивен прослеживает их путь в Египет, прежде всего через военную службу, от элефантинской колонии до депортаций, о которых сообщает Письмо Аристея, показывает их быстрый переход на греческий язык и кратко излагает предание о Септуагинте. Поскольку, пишет он, семьдесят переводчиков считались вдохновлёнными свыше, у египетских евреев не было нужды учить еврейский; на деле Ветхий Завет переводился частями на протяжении последних трёх веков до н. э., а первоначальное предание говорило лишь о Торе, переведённой, вероятно, действительно при Птолемее II. Глава завершается разделами о Музее и Библиотеке и о государственном культе царя и царицы, где прослежено, как Птолемей II обожествляет родителей в качестве «Богов Спасителей», затем учреждает культ «Богов Адельфов» при собственной жизни, а Арсиноя после смерти становится соседящей богиней во всех египетских храмах.

Пятая глава, самая объёмная и, пожалуй, самая ценная с научной точки зрения, описывает государственный строй. Царь из династии Птолемеев предстаёт гигантским землевладельцем, которому принадлежит вся страна, а чиновники выступают его личными слугами. Портрет диойкета Аполлония по архиву Зенона показывает, как в одном лице смешивались казённый и частный интерес, а знаменитая история юного македонца, обивавшего пороги десятков инстанций ради зачисления в эпигоны, превращается под пером Бивена в настоящую бюрократическую одиссею. Подробно разобраны царская земля и «царские земледельцы», монополии на масло, ткани и банковское дело, откупная система, постой как тяжкая повинность, торговля с Аравией и Индией. Судебная система, где сосуществовали египетские «законы страны» и греческое право, лаокриты и хрематисты, названа тщательно продуманным хаосом. Далее описаны полиция, занятая больше сбором налогов, чем поимкой преступников, армия с её клерухией и наёмниками, флот и экзотическая ловля африканских слонов на берегах Красного моря. Для богословского читателя особенно важен заключительный раздел главы, «Царь и местная религия». Египетское жречество описано как наследственное сословие с филами и иерархией, которую Бивен прямо сравнивает с левитами Иерусалимского храма; храмы выступают землевладельцами и хозяйственными предприятиями, а политика Птолемеев колеблется между стремлением привлечь жрецов и стремлением держать их под контролем через эпистатов, налоги, обязательные поездки в Александрию и всеегипетские синоды. Центральный пункт раздела составляет спор об апомойре, шестой доле урожая виноградников и садов, переданной в 264 году культу Арсинои. Против тех, кто видел в этой мере грабёж храмов, Бивен занимает среднюю позицию: «Мне кажется неверным называть ее актом «грабежа», хотя, пожалуй, ее можно назвать актом порабощения». Цари, продолжает он, вовсе не стремились разорить храмы; они охотно тратили на местную религию, но лишь для того, чтобы сделать её инструментом подчинения египетских умов царской власти. Эта формула, пожалуй, лучше всего выражает общее понимание религиозной политики династии, проходящее через всю книгу.

Шестая глава о Птолемее III Эвергете показывает, как Бивен работает с библейским текстом. Третья Сирийская война, вспыхнувшая из-за убийства Береники Сирийской и её сына, реконструируется по пяти источникам, приведённым подряд: Адулисской надписи, дошедшей через Козьму Индикоплова, Дан 11:7–9 в синодальном переводе, комментарию Иеронима, восходящему к Порфирию, Юстину и Полиэну. В примечаниях автор даёт и собственную экзегезу Даниила: «отрасль от корня её» есть Птолемей III, мстящий за сестру, «царь северный» есть Селевк II. Рассказ Иеронима о том, что Эвергет вернул в Египет две с половиной тысячи статуй богов, некогда увезённых Камбизом, Бивен истолковывает как демонстративную роль образцового фараона, подсказанную царю жрецами, и замечает, что иерусалимские евреи восемьдесят лет спустя ещё помнили рассказы отцов о египетском войске, победоносно сопровождавшем через Палестину возвращённых идолов. Здесь же оригинальная гипотеза о Гуробском папирусе, автором которого Бивен считает самого царя, а «Сестрой» в нём не Беренику Сирийскую, а жену царя Беренику Киренскую. Глава содержит ранние еврейские надписи из Египта, в том числе посвящение «дома молитвы» от имени Птолемея и Береники, одно из древнейших свидетельств синагоги, а также полный перевод Канопского декрета 237 года с его реформой календаря, високосным днём, пятой жреческой филой и обожествлением умершей царевны.

Седьмая глава о Птолемее IV Филопаторе открывает, по словам автора, новую эпоху, над которой нависает тень Рима. Слабый и развращённый царь под властью Сосибия, убийства родственников, дворцовые клики и, вместе с тем, блестяще описанная по Полибию битва при Рафии 217 года, где впервые сражалась фаланга из двадцати тысяч вооружённых по-македонски египтян. Именно Рафия становится в концепции Бивена поворотной точкой: с неё начинается рост египетского элемента и череда туземных восстаний, напоминающих партизанскую войну. Египтяне, пишет он, вспоминали гиксосов, правивших четыреста лет и всё же изгнанных, и спрашивали, почему бы этому не повториться. Здесь Бивен приводит египетские апокалиптические тексты, Демотическую хронику и «Оракул горшечника» о будущем запустении Александрии, и прямо сопоставляет их форму с Книгой Даниила, где события от Александра до Антиоха Епифана будто бы изложены в виде пророчества, объявленного при Кире. Для нашей аудитории ключевой фрагмент главы связан с Третьей книгой Маккавейской, повествующей о попытке Филопатора войти во Святое Святых и о гонениях на александрийских евреев. Бивен считает гонения перенесёнными на Филопатора из эпохи Антиоха IV, а о святотатстве пишет: «Я, в отличие от Магаффи, считаю, что рассказ о том, как Птолемей пытался войти в храм, – чистая выдумка. Мне кажется, что это доказывает отсутствие данного рассказа в главе XI Книги пророка Даниила, написанной, вполне возможно, непосредственным очевидцем событий 217 года до н. э.». Любопытно, что в «Дополнениях», разбирая новую Пифомскую стелу, Бивен признаёт: стела, как ни странно, подтверждает рассказ о вхождении царя в храмы завоёванных земель, однако он остаётся при своём мнении. Глава заканчивается указом о регистрации посвящающих в мистерии Диониса, экскурсом о Мероэ и полемикой с Магаффи, пытавшимся реабилитировать Филопатора.

Восьмая глава о Птолемее V Епифане рассказывает о кровавом самосуде александрийцев над кликой Агафокла, о Пятой Сирийской войне и битве при Панионе около 200 года, после которой Птолемеи навсегда теряют Палестину, причём полководец Скопас увозит в Египет глав проегипетской иерусалимской знати. Здесь же первая египетская коронация в Мемфисе, подавление восстаний, полностью приведённый Розеттский декрет 196 года с его льготами храмам, статуями «Птолемея, заступника Египта» и домашними святилищами царя, и наблюдение, что по сравнению с Канопским декретом в нём заметно возросла сила египетского элемента. Девятая глава о Птолемее VI Филометоре, которого Бивен считает лучшим из Птолемеев, вводит читателя прямо в эпоху Маккавеев: Антиох IV в Мемфисе, знаменитый круг, очерченный римским послом Попиллием у Элевсина, поднимающиеся Хасмонеи. Автор называет три зла, погубивших династию, национальное восстание, власть евнухов и бывших рабов при дворе и династические распри, к которым четвёртым добавляется Рим, представленный зловещей силой, сознательно не дающей восточным царствам оправиться. Отдельный экскурс посвящён Серапеумскому архиву с его «удерживаемым» богом отшельником Птолемеем, снами и письмами, а для библеиста особенно значим рассказ об Онии, бежавшем из Иерусалима и построившем храм в Леонтополе, действовавший вплоть до Веспасиана. Бивен ценит в Филометоре его мягкость и тут же размышляет о том, что доброта, ценная сама по себе, вовсе не обязательно вознаграждается политическим успехом.

Десятая глава о Птолемее Эвергете II, прозванном Фисконом, «Пузаном», показывает династию в самом мрачном её облике: убийство племянника, изгнание учёных из Музея, брак с племянницей при живой сестре-жене, многолетняя гражданская война и убитый сын, тело которого по частям прислали матери. Еврейские полководцы Ония и Досифей поддерживают Клеопатру II, а рассказ Иосифа Флавия о слонах, которых царь хотел натравить на евреев, Бивен ставит в параллель с Третьей Маккавейской. Подробно разобран указ-филантропа 118 года, и автор предостерегает от мысли, что милостивый указ доказывает добродетель царя, ибо наивно думать, что плохой человек непременно должен быть глуп. Защищая своё доверие к мрачной античной традиции, Бивен призывает читателя к историческому воображению: «Чтобы судить о том, что было возможно, а что нет в Александрии II и I веков до н. э., нам надо освободить разум от наслоений Лондона, Оксфорда и Дублина XX века». Одиннадцатая глава о Птолемее Сотере II и Птолемее Александре I повествует о «сестринской войне», об убийстве Клеопатры IV у алтаря, о римском сенаторе, которого кормят священными крокодилами, о завещании Киренаики Риму и о переплавленном золотом саркофаге Александра. Для библейской истории здесь важен эпизод палестинской кампании: армией Клеопатры III командуют евреи Хелкия и Анания, и Анания отговаривает царицу от нападения на Александра Янная, предупредив, что это сделает всех евреев её врагами.

Двенадцатая глава посвящена Авлету, «Флейтисту» и «Новому Дионису», чьё царствование Бивен рисует как цепь унижений перед Римом: покупка у Цезаря статуса союзника за шесть тысяч талантов, аннексия Кипра, бегство в Рим, реставрация руками Габиния и разорение страны кредитором Рабирием. Особый интерес представляет полностью приведённая погребальная стела мемфисского верховного жреца Пшерениптаха, короновавшего Авлета. Бивен видит в ней свидетельство приземлённости жреческого рода, глава которого хвалится гаремом вопреки закону об одной жене, а эпитафия его супруги, описывающая загробный мир как землю сна и глубокой тьмы и призывающая мужа пить и веселиться, звучит для христианского читателя как языческий комментарий к Еккл 9:7–10 и как мрачный фон к новозаветной надежде воскресения. Бивен проводит и ещё одно важное различение: греко-римские авторы видят в Авлете дегенерата, а египетские храмы изображают его подобным царям древности, повергающим врагов.

Тринадцатая, заключительная глава о Клеопатре написана с подлинным драматическим напряжением. Бивен развенчивает романтические мифы: Клеопатра не египтянка, а македонская гречанка, её союз с Антонием лишён того «преобразующего ореола», которым позднейшая, христианская по происхождению культура окружила любовь, а рассказ об аспиде восходит к слухам. Вместе с тем он признаёт, что ни в один другой момент истории обаяние женщины не становилось столь явно решающей политической силой. В Александрийской войне исход решает подкрепление, в котором сражаются три тысячи еврейских воинов под началом идумея Антипатра, отца Ирода; позднее Ирод и Клеопатра смертельно ненавидят друг друга, а иерихонские рощи переходят к царице. Описаны рождение Цезариона, которого жрецы Гермонтиса изображают сыном бога Ра, принявшего облик Цезаря, «Александрийские дарения», царица в одеянии Исиды, Акций, гибель Антония, Клеопатры и Цезариона. Последняя фраза книги замыкает круг, открытый в первой главе: «Место царей из династии Птолемеев заняли римские императоры, обычно пребывавшие далеко в Италии, хотя туземные египтяне еще триста лет продолжали изображать чужеземных правителей на стенах своих храмов в виде египетских фараонов, воздающих почести древним божествам страны». За основным текстом следуют «Дополнения» 1927 года с поправками и полным переводом новой Пифомской стелы о Рафии, список сокращений и более семисот примечаний, составляющих, по существу, отдельную лабораторию историка.

Значение книги для понимания межзаветного периода трудно переоценить, хотя сам автор нигде не формулирует его прямо. Одиннадцатая глава Даниила с её чередой браков, войн и предательств между царём южным и царём северным становится после чтения Бивена не туманным текстом, а прозрачной хроникой, в которой узнаются Береника и Антиох II, Птолемей III и Селевк II, Рафия, Панион, Антиох IV в Египте и римское посольство, заставившее его отступить. Книга позволяет понять, откуда взялась многочисленная грекоязычная диаспора, в среде которой выросли Септуагинта, Премудрость Соломона, Филон и, позднее, александрийское христианское богословие. Она показывает, как складывался культ правителя, называвшего себя Спасителем, Благодетелем и Явленным Богом, и тем самым даёт фон и для слов Христа о «благодетелях» народов в Лк 22:25, и для раннехристианского исповедания Иисуса Господом в мире, где этот титул принадлежал царям. Наконец, история Товиадов, Онии и его храма, еврейских полководцев на птолемеевской службе позволяет увидеть, насколько глубоко иудейская история III–I веков до н. э. была вплетена в судьбу египетской державы.

Отсюда понятно, кому книга будет особенно полезна. Прежде всего преподавателям и студентам, изучающим Ветхий Завет и межзаветный период: для комментирования Дан 11, Маккавейских книг, книги Неемии в той части, где речь идёт о Товии, для понимания происхождения Септуагинты и египетской диаспоры трудно найти на русском языке более насыщенный и при этом связный рассказ. Историкам Церкви и религии книга предлагает тщательно документированную модель отношений государства и жречества, построенную на контроле через субсидии, анализ синкретизма и царского культа, египетские апокалиптические тексты, позволяющие увидеть иудейскую апокалиптику в более широком контексте. Пастырям и проповедникам книга даст меньше прямой пользы, но и для них в ней немало материала: тщета власти, купленной братоубийством, рассуждение о доброте Филометора, судьба династии, чей культ становился тем пышнее, чем ниже она падала, безнадёжность языческой эпитафии. Мирянам, ищущим интеллектуального понимания библейского мира, книга доступна благодаря живому слогу автора, хотя примечания и «Дополнения» с их датировочной полемикой могут их утомить. Наконец, для всех, кто учится работать с источниками, Бивен остаётся образцом того, как сопоставлять литературную традицию с документами и честно признавать границы знания.

Сильные стороны книги очевидны и многочисленны. Прежде всего это соединение связного повествования с папирологией и эпиграфикой, на редкость удачное для 1927 года: архив Зенона, Податной устав, Серапеумский архив, письма из Патириса превращают абстрактную «эллинистическую монархию» в мир живых людей, чьи имена, по словам автора, были забыты на две тысячи лет и вдруг оказались в луче света. Не менее ценно то, что Бивен включает в текст полные переводы ключевых документов, Стелы сатрапа, Канопского и Розеттского декретов, указа 118 года, стелы Пшерениптаха, Гераклеопольского декрета, так что книга местами становится настоящей хрестоматией. Его интеллектуальная честность проявляется в постоянном разграничении фактов и догадок, в готовности признать нерешённость загадки или собственную ошибку, в скептическом отношении к популярным легендам, будь то сожжение Великой библиотеки Цезарем или смерть Клеопатры от аспида. Концепция «туземного вопроса», согласно которой с Рафии начинается медленное возвышение египетского элемента, не программа царей, а естественный процесс, остаётся плодотворной до сих пор. Двойная оптика, при которой одни и те же цари выглядят у греческих историков дегенератами, а на стенах египетских храмов благочестивыми фараонами, приучает читателя к осторожности в оценке любого источника. Наконец, литературное мастерство Бивена делает чтение подлинным удовольствием: сцены Рафии, александрийского самосуда, круга Попиллия, визита Сципиона Эмилиана к тучному Фискону написаны рукой подлинного рассказчика.

Однако столь же очевидны и ограничения труда, которые читатель должен учитывать. Первое и наиболее существенное из них связано с возрастом книги. Почти столетие, отделяющее нас от 1927 года, изменило многое: изданы тысячи новых папирусов, демотистика превратилась в самостоятельную дисциплину, картина тотально огосударствлённой экономики, которую Бивен с оговорками заимствует у Ростовцева, сегодня считается преувеличенной, а тезис о сугубо эллинском происхождении царского культа выглядит односторонним, ибо недооценивает фараоновскую идеологию, которую сам автор столь ярко описывает. Устарели хронология Древнего царства по Питри, отнесение Имхотепа к пятому тысячелетию до н. э., нумерация царей и ряд частных реконструкций, вроде локализации храма Онии. Источниковая база при всём её богатстве остаётся неравномерной: о Египте поздних Птолемеев Бивен знает преимущественно по враждебной римско-греческой традиции, и его резкие моральные оценки, «дегенерат», «чудовище», «этот субъект», порой подменяют структурный анализ, хотя сам он предупреждает о пристрастности источников. Демонизация Рима как «зловещей силы» также остаётся скорее оценочным суждением, чем результатом анализа римских интересов.

Второе ограничение касается взгляда автора. Бивен писал в эпоху Британской империи, и это постоянно слышно: греки относятся к египтянам так же, как «белые люди» к «туземцам», Клеопатра, выучившая египетский, сравнивается с королевой Викторией, учившей хиндустани, египтяне названы мягким и терпеливым народом, способным в возбуждении на чудовищную жестокость, у Филометора обнаруживаются «весьма египетские» вялость и бездействие, а характер Клеопатры выводится из пропорций македонской, греческой и персидской крови. Колониальные аналогии с Индией и Южной Африкой порой проясняют предмет, но столь же часто навязывают ему чуждую оптику. Сюда же относятся и поспешные обобщения о консерватизме «любого духовенства», перенос на египетское жречество христианских понятий «церкви» и «князей церкви», а также политический выпад против большевиков в предисловии.

Третье ограничение особенно важно для богословского клуба. Бивен смотрит на религию почти исключительно функционально: как на орудие власти, предмет политики, экономики и синкретических отождествлений. Внутренний мир веры египтянина или иудея у него почти не раскрыт, а похвала мероитскому царю Эргамену, перебившему жрецов, за «эллинистический рационализм», освободивший фараона от власти религиозных традиций, выдаёт просвещенческий предрассудок. К библейским текстам автор подходит с позиций либеральной критики своего времени: Екклесиаст для него поздняя книга эллинистической эпохи, а Книга Даниила написана около 165 года до н. э. и излагает прошлое в форме мнимого пророчества. Эта датировка принята как данность и нигде не обсуждается; не упомянуто и то, что её родоначальником был неоплатоник Порфирий, противник христианства, чьи сведения Бивен охотно использует через Иеронима. Для консервативного читателя здесь есть повод к размышлению, а не к отторжению: сама точность, с которой Дан 11 описывает события, признаваемая Бивеном, составляет тот факт, который требует объяснения, и вопрос о соотношении пророчества и истории остаётся открытым, хотя историк и не берётся его обсуждать. Методологически уязвим и довод от молчания, которым Бивен опровергает рассказ Третьей Маккавейской: сжатая и избирательная одиннадцатая глава Даниила вряд ли может служить исчерпывающим реестром событий, тем более что Пифомская стела, как признаёт сам автор, частично подтверждает маккавейский рассказ. Наконец, тема, которую богословский читатель ищет в первую очередь, остаётся недоразвитой: Септуагинте и Письму Аристея посвящено лишь несколько фраз без обсуждения датировки и целей этого памятника, а философия александрийского иудаизма и будущее Александрии как центра христианской мысли в книге вовсе отсутствуют. Связь брака Береники с Дан 11:6 автор не проводит, хотя она известна со времён Иеронима.

Наконец, следует сказать несколько слов о русском издании. Перевод в целом читается легко и передаёт живость авторского слога, однако издание небрежно отредактировано. Козьма Индикоплов отнесён к VIII веку вместо VI, указ 118 года датирован 188 годом, годы царствования то и дело превращены в годы «до н. э.», в одном месте до н. э. превратилось в н. э., в главе о Филометоре вместо него назван Филопатор, при перечислении римских императоров сбита эпоха, нумерация Птолемеев местами путается внутри одной фразы, а в тексте остались следы переносов и утраченных иллюстраций и таблиц. Ни вступительной статьи, ни комментария, который пояснил бы читателю устаревшую нумерацию царей и позицию современной науки, издание не содержит, что для книги почти столетней давности представляется существенным упущением.

И всё же, взвесив достоинства и недостатки, следует признать, что «Династия Птолемеев» остаётся одной из лучших доступных на русском языке книг об эллинистическом Египте и незаменимым спутником для всякого, кто хочет понять мир, в котором иудейство встретилось с эллинизмом, а Писание впервые зазвучало по-гречески. Читать её стоит критически, сверяя даты и номера царей с современными справочниками и помня о колониальной и рационалистической оптике автора, но именно такое чтение, неспешное и внимательное, позволит увидеть за сухими строками Дан 11 и Маккавейских книг живую, жестокую и удивительно сложную историю царей южных, в руках которых три столетия находились судьбы Египта, Палестины и значительной части иудейского народа.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!