Поиск
Настройки
Тема

Бивер - Адамант

Бивер - Адамант
Это обзор книги «Бивер - Адамант» Перейти к книге

Страница книги на сайте: https://esxatos.com/biver-adamant

Книга Лизы Бивер «Адамант. Как найти истину в мире мнений» появилась на исходе 2010-х годов, когда в англоязычной публицистике прочно укоренилось слово «постправда», а социальные сети превратились в главное пространство, где формируются и рушатся репутации, убеждения и даже представления о добре и зле. Судя по примечаниям, где ссылки датированы вплоть до осени 2017 года, книга писалась именно в разгар этой эпохи; русский перевод вышел в 2019 году под маркой служения Messenger International, основанного автором вместе с мужем, Джоном Бивером, и распространялся бесплатно. Вызов, на который отвечает книга, обозначен уже в подзаголовке: как христианке устоять там, где истина растворилась в потоке мнений, где любовь отождествили с одобрением, а твердые убеждения стали восприниматься как признак нетерпимости. Метод автора далек от систематической апологетики. Бивер выбирает один образ, адамант, легендарный несокрушимый камень, и рассматривает через него Христа, Божью любовь, неизменность Бога, святость и, наконец, саму верующую женщину. Каждая из одиннадцати глав строится как соединение личного рассказа, цепочки библейских стихов, приводимых в самых разных переводах и парафразах, кратких толкований и заключительной молитвы. Это книга-размышление и книга-наставление, обращенная к читательницам от лица старшей сестры, матери и, как подчеркивает сама Бивер, уже бабушки.

Первая глава задает тон всему труду. Автор подробно излагает историю слова: греки грезили о неуязвимом камне адамас, и не поддающемся огню, позднее его отождествили с алмазом, пока Лавуазье не показал, что алмаз горит, и поиски несокрушимого вещества утратили смысл. Отсюда Бивер делает главный ход книги: то, чего тщетно искали мистики и философы, явилось во Христе. Она выстраивает длинный ряд библейских образов камня, от твердыни Второзакония и Псалмов до камня, оторвавшегося от горы без содействия рук в сне Навуходоносора, от краеугольного камня Исаии и Первого послания Петра до скалы, сопровождавшей Израиль в пустыне, и белого камня с новым именем из Откровения. Диагноз эпохи дан в форме короткого перечня культурных бед, от долговой кабалы до поверхностных связей в сетях, а итог сформулирован в фразе, которая станет лейтмотивом книги: «Когда истина становится зыбкой, мы упускаем из вида ответы, более масштабные, чем мы сами». Тут же звучит и программный тезис: Иисус есть истина, а значит, Он и есть искомый Адамант. Особенно выразителен эпизод с таксистом-мусульманином в Чикаго, предлагавшим ей место на скале без гарантии, что она с нее не сорвется; противопоставляя этому уверенность пребывания во Христе, Бивер замечает, что верующий может падать, но падает в Нем, а не от Него. В этой простой формуле немало подлинного евангельского утешения.

Вторая глава, посвященная близости с Богом, открывается неожиданным эпиграфом из Тейяра де Шардена о том, что мы не человеческие существа с духовным опытом, а духовные существа с опытом человеческим. Далее следует одна из самых пронзительных автобиографических страниц книги: детство в семье, где отец пил и изменял, а мать изливала гнев на старшую дочь; страх, который охватил уже взрослую Лизу при четвертой беременности, страх родить девочку и повторить материнские ошибки; и молитвенное видение башни, в которой стоял сундук с утраченными детскими фотографиями, и тихий голос, сказавший, что она всегда казалась Ему забавной. На этом опыте автор строит учение о Боге, который не повторяет ложь, сказанную о нас другими, и не позволяет ярлыкам стать нашим пределом. Подробно, с опорой на еврейский глагол рахаф, разбирается образ Духа, парящего над водами, как орлица над гнездом, затем последовательно проходятся дни творения, чтобы показать, что тот же Дух хочет заново совершить дело творения в жизни читательницы. Кульминация главы полемически заострена: перечисляя современные самоопределения сексуальной идентичности, Бивер противопоставляет им Божье обращение к ней как к дочери, которое, по ее словам, глубже любой половой принадлежности и сексуальной ориентации. Пастырское намерение здесь очевидно и благородно, но антропологическая формула, согласно которой человек по своей сути есть дух, а тело лишь тесная оболочка, еще потребует отдельного разговора.

Третья глава о неизменности Бога выросла из стиха Малахии «Я Господь, Я не изменяюсь», который автор, по ее признанию, услышала в духе в одно субботнее утро и затем разобрала по частям, пока поглощала половину батона с пармезаном. Каждая часть фразы раскрывается как самостоятельная истина. Неизменность Бога, говорит Бивер, не означает неподвижности по отношению к нам: Он остается Тем же, чтобы переплавлять нас огнем и щелоком. Последовательность родителя, сравнивает она, рождает в детях доверие, тогда как непоследовательная мать сеет смятение; так и Бог, у Которого нет тени перемены, дает Своим детям ясность. Имя «Я есмь» раскрывается в триаде видения, знания и ответа, именование Господа истолковывается через Христово господство-служение из двадцатой главы Матфея, а имя Элохим через образы Творца, Судьи и Воина. Глава завершается размышлением о страхе Божьем как отвращении от зла, и здесь мысль автора обретает емкость: чудо неизменного меняет нас. Попутно звучит и тезис о том, что Бог не изменил решения, но изменил наши сердца, когда перешел от буквы закона к его духу; эта мысль верна в своем ядре, хотя сопровождающее ее утверждение, будто Бог сделал бы это еще у Синая, если бы мог, звучит богословски неосторожно.

Четвертая глава, о любви, крепкой как адамант, начинается с рассказа о помолвочном кольце, которое Джон подарил Лизе в 1982 году в Далласе, месяцами питаясь одним картофелем, и затем разворачивается в настоящий гимн неизменной Божьей любви. Бивер настаивает, что Бог любит нас не потому, что обязан, и не потому, что Сын упросил Его, а потому, что не может не любить; что Его любовь не зависит от нашего поведения; что отречься от любви к нам Ему пришлось бы, лишь отрекшись от любви к Сыну. Любовь определяется здесь как выбор, а не чувство. Обручение верующей со Христом раскрывается через Песнь Песней и через запечатление Духом из Второго послания к Коринфянам, причем греческому глаголу запечатления приписывается учение о печати из семи частей, от печати безопасности до печати обетования. Первая глава Послания к Ефесянам читается в переводе Passion, но с примечательной оговоркой: на случай, если читательница опасается, что этот перевод преувеличивает, автор приводит и стандартный текст. Особо подчеркивается избрание прежде создания мира: не мы избрали Его в день обращения, а Он избрал нас задолго до того. Легкая история о белых джинсах, залитых кофе перед выходом на сцену, служит иллюстрацией того, что без Христа пятна неизбежны, а глава завершается остроумным переосмыслением популярного хэштега: любовь не просто побеждает, она уже победила.

Пятая глава переходит от любви Бога к нашей любви к людям. Ее открывает история об иракском лагере езидских беженцев и о маленькой Саре, потерявшей глаз из-за опухоли, как когда-то сама Бивер в пять лет; автор через знакомого окулиста передает девочке детские протезы, и этот жест становится для нее притчей о Боге, который замечает тех, кто прячется. Затем следует трудная исповедь о примирении с матерью лишь на ее смертном одре, из которой выводится простой урок: признанная ошибка перестает держать нас в плену. Иисус предстает образцом, которому надо следовать, как выкройке при шитье, где не бывает коротких путей. Его любовь говорит истину, как в ответе богатому юноше, и поднимает согбенных, как в исцелении скорченной женщины в субботу, рассказ о которой драматически расцвечен воображением автора. Подробный разбор тринадцатой главы Первого послания к Коринфянам идет по четырем дарам, голосу, знанию, вере и щедрости, и каждый из них испытывается мотивом любви. Здесь звучит одно из самых трезвых наблюдений книги: «Современная культура каким-то образом уравняла любовь с одобрением», тогда как порой величайшим актом любви оказывается несогласие. Глава касается и идоложертвенного из восьмой главы того же послания, и прощения верой в супружеских ссорах, и расизма как замысла змея, и, наконец, треснувшего первого бриллианта, который становится образом брака, прошедшего через кризисы и консультации. Рядом с этим стоит горькое воспоминание о родительском контракте на холодильнике, после которого последовал развод: ясно сформулированные требования без любви ничего не меняют.

Шестая глава, о ненависти, по замыслу и по честности, пожалуй, самая сильная в книге. Ее эпиграф из Сперджена о том, что нельзя любить Бога, не ненавидя того, что ненавидит Он, автор признает трудным словом, которое сбило с ног и ее саму. Ответом становится различение, которое Бивер выводит из Писания: Бог любит людей, но ненавидит все, что разрушает и искажает любовь, все, что губит любимых Им, все, что подрывает Его образ в человеке. Емкая формула о том, что Бог любит всех, но не любит всего, подводит к ключевому богословскому предупреждению главы: «Бог есть любовь, но любовь — это не Бог. Мы поклоняемся Богу, но не любви». Далее подробно разбираются семь мерзостей из шестой главы Притчей, от надменных глаз до сеющего раздор, а к ним добавляются распутство, алчность, развод, лицемерие и отказ от мудрости. Под рубрикой пролития невинной крови Бивер прямо говорит об абортах, проводя параллель с культом Молоха, но настаивает, что ненавидеть следует сам акт, а не участвующих в нем людей. Развод осмысляется через Малахию как насилие над той, кого муж должен защищать, с признанием того, что при насилии и измене он может оказаться единственным выходом. Особенно смело звучат страницы о порнографии как катализаторе сексуального насилия и торговли людьми, о женах, у которых экран похитил мужей, и о хакерских атаках на страницы самой Бивер всякий раз, когда она поднимает эту тему. Итог главы выражен в лаконичной фразе о том, что любовь без истины есть ложь, и в призыве не путать молчание толерантности с добротой.

Седьмая глава собственно и составляет тот центр, которому посвящен подзаголовок книги. Начав с августиновского эпиграфа и с утверждения, что истина есть не «что», а «Кто», Бивер разворачивает рассуждение о Христовых словах «Я есмь путь и истина и жизнь». Если Он лишь один из многих путей, значит, Он солгал о Себе, а солгавший не может быть ни истиной, ни жизнью; потому Иисус либо абсолютно все, что Он говорит о Себе, либо ничто из этого. Абсолютные убеждения, по мысли автора, не давят, а защищают, как якорь в бурю, и здесь она формулирует свой принцип отношения к истине: «Истина должна быть кроткой в передаче, но неумолимой и абсолютной по принципу». Поговорка о дорогах, ведущих в Рим, разбирается как ложная применительно к Царству: Бивер, мать четырех сыновей, говорит, что не пожертвовала бы ни одним из них, если бы существовал иной выход, а потому и крест Сына не мог быть лишь лучшим из вариантов. Далее автор пытается отграничить правду как верное описание преходящего от истины как неизменного. Она сицилийка наполовину, жена, мать и бабушка, и все это правда о ней, но не истина для всех; небо за ее окном в Колорадо голубое, но с закатом это перестанет быть так. Отсюда тезис: «Правда может быть относительной, истина — никогда». Глава определяет релятивизм как убеждение, будто для разных людей в разное время разные вещи могут быть истинными, отмечает, что ни Будда, ни Мухаммед не называли себя истиной, связывает истину со словами первосвященнической молитвы «слово Твое есть истина», проводит читательницу через тесные врата и через брачный пир, где, по ее выражению, необходимо соответствовать дресс-коду праведности Христовой, и напоминает, что Христос не боялся обижать даже учеников, если на кону стояла истина.

Восьмая глава, вопреки возможному ожиданию, посвящена не Писанию как таковому, а слову человеческому, речи, публикациям и репликам. Большое тихоокеанское мусорное пятно, где пластик дрейфует столетиями, становится для Бивер образом скверных слов, однажды брошенных в океан мнений. Предостережение Иакова о том, что немногие должны становиться учителями, автор распространяет на всякого, кто пишет посты и блоги, требуя подотчетности в рамках отношений и богословия. Центральное различение главы проводится между мнением и убеждением: мнения текут, как пластиковые бутылки, убеждения связаны с мировоззрением и должны быть сформированы Писанием, а уже они, в свою очередь, должны формировать мнения. Признавшись, что по складу характера ей трудно даются твердость и неуступчивость, Бивер рассказывает, как запуталась в споре с интернет-троллем и как сын посоветовал ей просто заблокировать собеседника, после чего она научилась иметь сильные убеждения и мягкие мнения. Ценен и рассказ о том, как подруга вычеркнула половину гневной главы из ее прежней книги: всем нужны люди, способные сказать то, чего мы не хотим слышать, и авторитет дается не числом подписчиков, а узким кругом подотчетности. Глава затрагивает и положение женщин в церкви: автор признает, что во многих общинах женщины имеют позволение, но не позицию, однако решительно возражает против того, чтобы выносить церковные обиды на суд социальных сетей и порочить невесту Христову перед миром. Завершают главу размышление о выборе между популярностью и влиянием и предупреждение о виртуальных сообществах, которые незаметно учат женщину смотреть на собственный брак глазами блогера, представившего развод как торжество любви.

Девятая глава, о преображении, начинается с образа бабушки, бросающейся на проезжую часть за двухлетней внучкой; так и автор, по ее словам, покидает безопасный тротуар и выходит в двусторонний поток. Верующие названы агентами освобождения, а не тюремщиками, но при этом подчеркнуто, что ответ на смятение общества не в том, чтобы назвать тюрьму местом свободы. Евангельское слово о сучке и бревне иллюстрируется ее собственным юношеским осуждением тех, кто осуждал ее за проколотые уши. Стоит отметить и меткое замечание о толерантности: то, к чему мы терпимы в себе, не изменится, а то, к чему мы намеренно нетерпимы, будет меняться. Основной массив главы составляет разбор первой и второй глав Послания к Римлянам в трех ракурсах, реальности Бога, реальности нынешнего века и реальности нас самих, причем текст параллельно приводится в Новом русском переводе и в парафразе The Message. Бивер прямо говорит о гомосексуальных отношениях как о противоестественных страстях, тревожится о школьных программах, побуждающих подростков выбирать пол, и с обезоруживающей откровенностью признает, что сама в старших классах, мучаясь вопросами о собственном теле, назвала бы себя единорогом. При этом она настойчиво ставит рядом с половыми грехами жадность и клевету, процветающие в церкви, и заключает, что никто не давал нам власти судить. Глава кончается рассказом об обращении: студентка двадцати одного года на летней сессии в Пердью, песня об одеждах праведности, Библия, раскрывшаяся на словах о новом творении, холодный ответ матери, что ничего не произошло, и сцена в студенческой столовой, где сорвавшееся бранное слово и публичное извинение убедили подруг в подлинности ее перемены сильнее, чем чтение Библии на крыше общежития.

Десятая глава о святости опирается на ощутимо более солидный круг авторов: эпиграф из Джерри Бриджеса, чья книга о стремлении к святости сформировала автора в молодости, определения Синклера Фергюсона, толкования Н. Т. Райта и даже статью об уэслианском богословии, где диагностируется качание маятника от законничества к неверию в возможность победы над грехом. Бивер честно описывает и свое собственное качание: от тяги к дикой стороне жизни к тесным рамкам правил и обратно, пока рождение первенца не пробудило в ней желание, чтобы он был одновременно святым и свободным. Святость определяется как свобода, как ответ на дар праведности, как приближение к Богу на Его условиях. Глава последовательно проходит святость в делах, в мышлении, в послушании, в почтении, во владении телом и в правдивой речи, опираясь на Послание к Евреям, Ефесянам, Первые послания Петра и к Фессалоникийцам, и подчеркивает, что ум обновляется послушанием истине Слова, а любовь не может существовать вне истины. Рассказ о женщине, взятой в прелюбодеянии, становится ключом ко всему разделу: Христос не только сказал «и Я не осуждаю тебя», но и прибавил «иди и впредь не греши». Отсюда одна из лучших формулировок книги: «Вместо того чтобы оставить тьму ради света, мы часто меняем свою точку зрения и называем тьму светом».

Заключительная, одиннадцатая глава возвращается к автобиографии. Более десяти лет назад редактор-фрилансер так переписала одну из книг Бивер, что ее голос стал гневным и авторитарным; после трудного телефонного разговора муж сказал, что на этот раз она держалась, как адамант, и она, повторив эти слова, будто обрела себя заново. В тот же день пришла анонимная посылка с пергаментом, на котором было написано стихотворение от лица Бога, обращенное к «Моему адаманту». Спустя годы, на одной из многочисленных конференций с алмазной темой, ей вспомнилось это слово, и поиски привели к тексту XVII века о том, что добрая совесть делает христианина подобным адаманту. Последние страницы посвящены перефразированному двустишию Сэмюэла Джонсона, крещению Духом и огнем и встрече в техасской кофейне с редактором местной газеты, который рассказал ей о катакомбных фресках, где, по сообщениям прессы, изображены служившие наравне с мужчинами женщины, и воскликнул, что она одна из них. Книга завершается призывом к читательницам почувствовать, что Бог собирает мозаику их жизни, и оставаться верными Ему в этом мире мнений. Два приложения содержат подборку стихов о том, что ненавидит Бог, и около полусотни изречений из Притчей и Екклесиаста о речи.

Аудитория книги очерчена самой автором с предельной ясностью: это христианки, прежде всего молодые, живущие в мире социальных сетей и вынужденные ежедневно сталкиваться с давлением культуры в вопросах пола, сексуальности, брака и истины. Именно им книга может принести наибольшую пользу. Девушка, которую сверстницы убеждают, что любить значит соглашаться, найдет здесь ясное и теплое объяснение того, почему это не так. Молодая жена, увязшая в чужих блогах, услышит трезвый призыв закрыть ноутбук и вкладываться в реальные отношения. Женщина, пережившая неблагополучное детство, может обрести надежду в честности автора, не скрывающей ни материнского гнева, ни собственных падений, ни долгого пути к примирению. Руководительницы женских служений и малых групп получат готовый каркас для обсуждения, а молитвы в конце глав и приложения облегчают использование книги для личного и группового чтения. Пастору книга полезна скорее как свидетельство о том, какими словами и образами говорит с прихожанками влиятельная часть современного евангельского мира, и как повод задуматься, что ответить молодым женщинам на вопросы, которые Бивер поднимает. Студенту богословия и читателю, ищущему интеллектуального ответа на релятивизм, книга даст гораздо меньше, чем обещает подзаголовок, и об этом стоит сказать отдельно.

Сначала, однако, о достоинствах, которые несправедливо было бы преуменьшать. Прежде всего, книга занимает ясную и мужественную позицию по вопросам, на которых многие популярные евангельские авторы предпочитают отделываться общими словами. Бивер без колебаний называет грехом блуд, порнографию, аборт, гомосексуальные отношения и легкомысленный развод, но делает это без злобы, постоянно отделяя человека от греха и ставя рядом с половыми грехами грехи языка и алчности, которые церковь привыкла не замечать за собой. Различение любви и одобрения, предупреждение против обожествления любви, требование, чтобы мнения подчинялись убеждениям, а убеждения формировались Писанием, мысль о том, что нежелание обличать грех не есть любовь, принадлежат к лучшему, что можно сказать молодой христианке сегодня. Глава о ненависти Бога ко злу особенно ценна потому, что восстанавливает библейский язык, почти вытесненный из современного благочестия: любить Бога невозможно, не возненавидев того, что Он ненавидит. Честная автобиографичность книги, где автор неизменно ставит себя в положение не наставницы, а ученицы, совершающей ошибки, придает ее призывам вес. Наконец, круг цитируемых авторов, Сперджен, Льюис, Бриджес, Фергюсон, Райт, указывает читательницам на надежные имена, и для многих из них «Адамант» может стать мостом к более основательному чтению. Положительную оценку заслуживает и тон книги: даже в самых острых местах это не трибун, а сестра, что для такой темы чрезвычайно важно.

И все же именно потому, что книга претендует быть ответом на вопрос об истине, ее апологетическая глубина оказывается главным слабым местом. Аргумент о Христе как об истине, напоминающий известную трилемму Льюиса, изложен убедительно, но остается единственным содержательным доводом. Попытка различить правду и истину на примере голубого неба философски наивна: высказывание о том, что в данный момент над Колорадо ясное небо, вполне истинно, и его истинность никак не страдает от наступления ночи. Подменяя истинность суждения неизменностью предмета, автор, сама того не желая, отдает релятивисту важную территорию, словно все, что относится к преходящему, истинным быть не может. Серьезные аргументы плюрализма и постмодернистского скептицизма в книге даже не изложены, не говоря уже о разборе; Будде и Мухаммеду отведено по фразе. Для читательницы, которую учат в университете, что всякая истина есть конструкт власти, книга даст сильную интуицию и ясный ориентир, но почти не даст инструментов. Это не упрек в том, что Бивер не написала трактат по эпистемологии, а указание на разрыв между подзаголовком и содержанием: «Адамант» прежде всего пастырская книга о послушании истине, а не апологетика истины.

Экзегетическая сторона книги вызывает еще больше вопросов. Многие ее толкования покоятся на сомнительных этимологиях и лексических конструкциях: имя Симон будто бы содержит значение «тростника», еврейское «не постыдится» у Исаии будто бы означает «не встревожится», греческое слово о запечатлении будто бы обозначает печать из семи частей, перечисленных нумерованным списком. Раввинские предания и игра слов «бен» и «эвен» используются как самостоятельные аргументы. Слова первосвященнической молитвы «слово Твое есть истина» толкуются так, что Писание и воплощенное Слово почти неразличимы, и это смешение затем незаметно подпитывает тезис о Христе как истине, вместо того чтобы прояснить отношение между Христом и библейским текстом. Ряд утверждений просто неточен: так, сказано, что в Ветхом Завете грех не существовал, пока не выражался в прелюбодеянии, хотя десятая заповедь прямо запрещает пожелание. Существенно и другое: многие главы выстраиваются вокруг того, что автор слышала в духе, вокруг видений, анонимных посланий и встреч, истолкованных как знамения. Читатель баптистской традиции, признающий достаточность Писания, вправе спросить, не оказывается ли личное откровение здесь тем самым мнением, от власти которого книга призвана освободить, и не подменяет ли оно у неопытной читательницы трезвое исследование текста.

Особого внимания заслуживает обращение с переводами. Наряду с Синодальным и Новым русским переводом книга постоянно цитирует The Message Юджина Петерсона и The Passion Translation, причем приводит их как равноправные переводы, порой ставя парафраз рядом с текстом, порой предпочитая его. Если The Message открыто задуман как вольное переложение, то The Passion Translation, созданный одним автором и изобилующий добавлениями, которых нет в оригинале, подвергался широкой критике со стороны библеистов. Когда Послание Иакова в таком переводе говорит о Духе как о «ревнивом Любовнике», а изречения Притчей превращаются в хлесткие формулы о двойных стандартах, читательница получает не слово Писания, а чье-то его истолкование. Ирония в том, что сама Бивер рассказывает в восьмой главе, как муж ее подруги показал той место, где текст незаметно переходит от библейской истины к опыту автора, и призывает учиться этому различению. Книге, призывающей найти несокрушимую опору в мире мнений, следовало бы особенно тщательно отделять твердый камень Писания от мнения переводчика, тем более что ее собственная оговорка о том, что парафраз может преувеличивать, показывает понимание проблемы.

Наконец, есть ряд собственно догматических трудностей. Антропология второй главы, открытой эпиграфом из Тейяра де Шардена и утверждающей, что человек по существу есть дух, а тело лишь одежда и временное жилище, плохо согласуется с библейским учением о человеке как о единстве, сотворенном мужчиной и женщиной, и о воскресении тела; парадоксально, что именно такая антропология ослабляет и полемику автора против культуры, отрывающей идентичность от тела. Учение о гневе Божьем остается приглушенным: утверждение, что Бог никогда не заставляет нас платить, звучит в той самой главе, где разбирается текст о заслуженном возмездии и о достойных смерти, и не уравновешено ясным учением о том, что за грех заплатил Христос, понесший гнев вместо нас. Совет при выборе между любовью к людям и доктриной выбирать любовь к людям, а не догмы и доктрины, противоречит лучшим страницам самой книги о неразрывности любви и истины; в евангельском понимании истинная любовь к людям и есть плод верного учения. Утверждение, что никто и никогда не давал нам власти судить, нуждается в оговорках, которых требуют слова апостола о суде над внутренними и порядок церковной дисциплины из восемнадцатой главы Матфея. Тезис о том, что святость включает и оправдание, и освящение, размывает различие, ради которого Реформация столько трудилась: оправдание есть совершенный акт Божьего прощения, а освящение есть путь роста, и их слияние может породить у читательницы как раз то смешение благодати и дел, против которого предостерегает автор. Наконец, экклезиологическая сторона книги, при всей ценности призыва к подотчетности, говорит больше о круге друзей и семье веры, чем о поместной церкви, ее пасторах и пресвитерах, а финальная глава с катакомбными фресками и словами «ты одна из этих женщин» строит вывод о женском служении на газетной статье и знаменательной встрече, а не на экзегезе соответствующих мест Писания. С позиции баптистской традиции, где вопрос о служении женщин решается на основании пастырских посланий, этот ход выглядит неубедительным, хотя справедливо отметить, что сама Бивер призывает решать такие вопросы не в сетях, а за одним столом и не идти против невесты Христовой.

В итоге «Адамант» предстает книгой искренней, своевременной и во многом здоровой по своим практическим выводам, но гораздо более сильной в пастырском призыве, чем в богословском обосновании. Там, где Бивер говорит о том, что любовь не есть одобрение, что Бог любит всех, но не любит всё, что мнения должны подчиняться убеждениям, а убеждения Писанию, что слова в социальных сетях подлежат суду так же, как слова, произнесенные вслух, она дает молодым христианкам именно то, в чем они нуждаются. Там же, где речь заходит об основаниях, об экзегезе, о природе истины, о переводах и о догматике, читателю потребуются надежные спутники: те самые Сперджен, Бриджес и Фергюсон, на которых она сама ссылается. Участникам клуба, особенно служащим среди женщин и молодежи, книгу имеет смысл читать вместе с Библией в руках, отделяя драгоценный камень ее лучших мыслей от породы личных откровений и вольных пересказов. Такое чтение было бы, пожалуй, наилучшим исполнением ее собственного призыва искать истину не в потоке мнений, а в Камне, из которого все мы иссечены.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!