Страница книги на сайте: https://esxatos.com/biver-devushki-s-mechami
Книга Лизы Бивер «Девушки с мечами. Как нести свой крест героически» появилась в 2013 году, а в 2015 году вышла по-русски в бесплатном издании, которое служение Messenger International, основанное автором вместе с мужем Джоном Бивером, распространяло среди церковных лидеров. Чтобы понять её замысел, полезно вспомнить, к кому она обращена. Это не богословский трактат и не комментарий на Послание к Ефесянам, а пространная проповедь для женщин, преимущественно молодых, выросших в евангельской церковной среде начала XXI века. В этой среде женщине, с одной стороны, говорят о её ценности и призвании, а с другой, она живёт в культуре, которая сводит женственность к соблазнительности, затянувшемуся девичеству и потребительству. Бивер начинает с вещей, далёких от церковного уюта: с десятков миллионов девочек, которых не дали родить или оставили умирать в странах Азии, с торговли людьми, с сексуального насилия в семьях. Всё это подводит к тезису, что женщина-христианка находится внутри войны, хочет она того или нет. Главная задача книги в том, чтобы переломить в читательнице самоощущение беззащитной жертвы или случайной зрительницы и научить её видеть в себе вооружённую участницу борьбы, которую Бог ведёт против зла.
Метод аргументации Бивер определяется одним сквозным образом. Меч в книге означает прежде всего Слово Божье, меч духовный из Еф. 6:17, но вокруг этого ядра автор собирает целое созвездие значений: меч оказывается крестом, песней, молчанием, прощением, различением, орудием жатвы. Всё это держится на трёх опорах. Первая опора составляет библейский материал, причём автор охотно пользуется вольными английскими парафразами, прежде всего переводом The Message Юджина Питерсона, а также NLT и NIV. Вторая опора образована мирскими иллюстрациями: «Терминатором», «Властелином колец», «Мстителями», «Звёздными войнами», учебниками фехтования, физикой рычага. Третья опора состоит из личных свидетельств и пережитых в молитве внутренних откровений. Структурно книга выстроена как путь посвящения. Четыре части названы по стадиям становления воина: избранная, снаряжённая, вооружённая и посланная. Главы сопровождаются врезками с фактами из искусства фехтования, эпиграфами и почти всегда заканчиваются молитвой, которую читательнице предлагается произнести от своего лица. Уже из этого видно, что перед нами книга-практикум, рассчитанная не столько на анализ, сколько на внутренний отклик и решение.
Открывающая глава задаёт драматургию всей книги через сюжет фильма о Саре Коннор, скромной официантке, которая с удивлением узнаёт, что за ней охотится убийца из будущего, потому что ей предстоит стать матерью вождя сопротивления. Автору важна реплика защитника, обращённая к растерянной героине: пока ты ничего не сделала, но сделаешь. Отсюда Бивер выводит мысль, на которой строится вся первая часть: враг нередко знает, кем мы станем, раньше нас самих, и нападает на будущее человека больше, чем на его прошлое. Две истины, которые читательница должна принять, состоят в том, что она мишень и что она может стать героиней, а второе зависит от её выбора. Вражду из Быт. 3:15 автор толкует как непримиримую ненависть сатаны к женщине и её семени, которая в наше время будто бы обострилась. Доказательствами служат гендерцид, книга Мары Хвистендаль о селективных абортах и знаменитое место из «Писем Баламута» Льюиса, где бесы радуются, что молитву девушки о том, чтобы быть обычной современницей, удаётся превратить в желание быть кокеткой, дурочкой и паразиткой. Глава заканчивается параллелью между избиением младенцев при фараоне и Ироде и нынешними нападениями на девочек, а также ссылкой на Откр. 12:17, где дракон ведёт войну с остальным семенем жены.
Во второй главе объясняется, почему оружием избран именно меч. Бивер прослеживает этот образ от пламенного меча херувима у ворот Эдема до меча, исходящего из уст Всадника в девятнадцатой главе Откровения, и делает вывод, что меч проходит через всю священную историю. Затем она рассказывает о ночи в Новой Зеландии, когда её разбудила неотступная фраза о том, что надо наточить меч. Фраза восходит к «Возвращению короля», а затем разворачивается в видение: воины держат обломки оружия, рукояти без клинков, клинки без гард, и ранят самих себя. Смысл этого видения автор формулирует ясно: Церковь берёт из Писания отдельные полюбившиеся фрагменты и потому безоружна. Сатана, по её словам, не боится раздробленной Церкви, но трепещет перед той, что поднимается с целым мечом Слова. Здесь же появляется одна из лучших фраз книги: «Для исцеления мечом требуется больше мастерства и искусства, чем для нанесения им ран». Тем, кто напомнит слова Христа о взявших меч, Бивер отвечает разбором Лк. 22:35–38 и сцены в Гефсимании. Её вывод состоит в том, что Иисус говорил о мече не в смысле самозащиты, а Масличная гора была местом посвящения и молитвы. Глава завершается искушениями в пустыне. Христос отражает каждое нападение словом «написано», и это становится для автора образцом владения духовным мечом.
Третья глава раскрывает понятие героизма, и здесь Бивер старается удержать равновесие между призывом к подвигу и благодатью. Бог творит героев из заурядных людей, и это начинается не с наших качеств, а с того, что мы входим в уже совершённое Им. Авраам, потомок идолопоклонников, становится отцом верующих потому, что доверил Богу сделать себя праведным. Автор прямо говорит, что спасти себя праведной жизнью невозможно. Далее идёт длинный перечень подвигов веры из одиннадцатой главы Послания к Евреям, из которого Бивер выбирает четыре установки: жить тем, что уже дано, угождать Богу верой, благословлять потомков послушанием и сознавать себя странницей на земле. Центральное свидетельство главы связано с лесным пожаром 2012 года в каньоне Уолдо рядом с Колорадо-Спрингс. Сотрудники служения в третий раз собрались на молитву, после чего пошёл дождь, и огонь не дошёл до домов. Автор при этом настаивает, что молитва должна соединяться с делом. В конце главы святость отождествляется с героизмом, а сам героизм назван актом поклонения.
Четвёртая глава отвечает на вопрос, где идёт битва и кто наш противник. Ответ основан на Еф. 6:12: брань не против плоти и крови, и потому воевать с людьми бессмысленно, всё равно что срывать плоды с дерева, вместо того чтобы подрубить корень. Отсюда Бивер переходит к первосвященнической молитве Христа в Ин. 17 и к единству Церкви как главному оружию свидетельства. Разделение, по её мысли, возникает само собой, а мир требует усилий, и потому за единство приходится бороться даже в браке. Наиболее сильные страницы главы обращены к женщинам, пережившим унижение и насилие. Языком дракона автор называет соперничество, сравнения и клевету, а затем говорит о словах обвинения, которые насильник бросает своей жертве. Бивер напоминает, что первое перекладывание вины на женщину произошло в Эдеме, и подчёркивает, что Адам, в отличие от Евы, обманут не был и взял запретное сознательно. Обвинения не освободили ни одного мужчину и ни одну женщину. Освобождает только Христос, пришедший снять вину.
Пятая глава, давшая название всей книге, пожалуй, ключевая для её богословия. Бивер предлагает представить крест, вкопанный в землю, как деревянный меч, вонзённый остриём вниз. Тело Христа распростёрто вдоль клинка, руки прибиты к перекладине-гарде. Через Послание к Евреям в переводе The Message, где Бог подкрепляет обещание Аврааму по самую рукоять, автор приходит к мысли, что на кресте Бог вонзил меч в саму вражду между Собой и человеком. За этим образом следуют вполне традиционные евангельские положения. Распятие не было запасным планом на случай грехопадения, ибо мы избраны во Христе прежде создания мира. Начальники века сего не распяли бы Господа славы, если бы поняли Божью премудрость. Перед лицом креста земной и небесный расчёт расходятся: отвержение, страдание и смерть кажутся людям поражением, а у Бога оборачиваются победой. Изучение фехтования приводит автора к приёму круазе, при котором удар принимается и обращается против нападающего мягким касанием, без силы мускулов. Его она сравнивает с тем, как Христос принял на Себя вражду веков. Глава заканчивается образом козла отпущения из Лев. 16 и обращена к тем, кого отвергли семья и церковь: в Иисусе для них есть место, ибо Его кровь говорит лучше Авелевой. Две формулы здесь врезаются в память. Бивер называет крест мечом любви и пишет: «Крест — это не символ власти, но ее мера».
Вторая часть начинается шестой главой, где автор противопоставляет солдата и воина. Солдата нанимают, воина призывают. Солдат исполняет приказы и ждёт окончания срока службы, воин служит пожизненно и движим внутренним побуждением. Солдата тренируют, а воина испытывают. Бивер подчёркивает, что Бог сам назван в Исх. 15:3 мужем брани, а дочери Воина-Отца несут в себе Его природу. Центральная тема главы касается чести. Затем проходит череда ветхозаветных примеров. Слуга Елисея в Дофаиме видит только вражеское войско, а пророк видит огненные колесницы и потом велит накормить пленных сирийцев вместо того, чтобы перебить их. Давид побеждает льва и медведя втайне, прежде чем поразить Голиафа, но подлинное величие воина показывает тогда, когда щадит Саула, Навала и Семея. Ионафан с оруженосцем идут на филистимский отряд, полагаясь на то, что Господу нетрудно спасти и через немногих. Глава завершается сравнением двух царей. Саул боялся народа, а потому служил ему, и в итоге пал на собственный меч, спасаясь от позора. Христос научился послушанию через страдание, молча отдал Себя в руки врагов и возлёг на меч креста. Самое сильное здесь то, что Бивер различает правосудие и самосуд. Воин носит меч ради правосудия, а не ради суда, и нет большего оружия, чем отданная жизнь.
Седьмая глава переносит образ на процесс ковки. Огонь, вода и давление очищают металл и делают его гибким, и так же Бог закаляет Своих дочерей. Опираясь на Ис. 43:2, автор замечает, что пророк говорит не о том, что мы, может быть, пойдём через воды и огонь, а о том, что пойдём непременно, и это само по себе утешает, потому что лишает иллюзий. Различая страдания, которые возникают сами, и страдания, которые Бог допускает, Бивер отказывается считать Бога автором всех бед, но утверждает, что Он использует их для нашего очищения. Значительная часть главы посвящена толкованию Иак. 1:2–8: радоваться испытаниям, позволить терпению совершить своё дело и просить мудрости без двоедушия. Иллюстрацией смелой молитвы служит история о том, как Джон Бивер решил за год раздать двести пятьдесят тысяч книг, хотя прежде служение не распространяло больше семидесяти тысяч, и замысел осуществился. Автор делает вывод, что молитвы, которые не пугают нас самих, не испугают и врага.
Третья часть открывается восьмой главой, посвящённой собственно мечу слова, и именно в ней яснее всего видны и достоинства, и проблемы книги. Бивер настаивает, что всё Писание богодухновенно, по 2 Тим. 3:16, и потому выбирать из него удобное значит выходить на битву плохо вооружённой. Через трогательную историю отца, сына сицилийских иммигрантов, который отрёкся от итальянского языка и даже от своего имени, она говорит о трёх языках: языке происхождения, общем для всех женщин языке заботы и, наконец, языке Небесного Отца, которому стоит учиться уже сейчас, раз вечность пройдёт на небесах. Столпотворение и Пятидесятница служат для неё рамкой: история человечества началась с одного языка и, как она верит, завершится единым языком Божьего чуда. Автор специально оговаривает, что речь не идёт о глоссолалии. Однако далее следует ключевой для неё тезис: «Слишком долго Слово больше толковали, чем провозглашали». Нам предлагается не пропускать слова неба через фильтр земного опыта, а просто повторять их, и тогда, как сказано в книге, «Когда мы поступаем, как наш Отец, и эхом вторим Его словам, тогда они обретают субстанцию». Рядом с этим стоят и трезвые мысли. Сыновья, передающие брату мамины слова, нередко что-то прибавляют или упускают, и так же мы искажаем Божье послание. Проповедники, которые смягчают Писание до сленга, чтобы не отпугнуть слушателей, теряют его силу. Особенно ценно, что Бивер не щадит и себя: её собственная крылатая фраза о том, что прошлое не определяет будущее, была дана ей в молитве в 1994 году, но, по её признанию, она слабее библейского текста, из которого выросла, то есть Флп. 3:13–14. Глава заканчивается предостережением Уильяма Бута о религии без Святого Духа и христианстве без Христа.
Девятая глава строится на образе мачете, орудия, которое одновременно расчищает тропу, меняет ландшафт, служит при жатве и защищает от змей. Каждая функция становится поводом для наставления. Слово освещает путь, и автор различает путь как способ движения и стезю как направление, утверждая, что и то и другое во многом определяется языком. Когда меняется обстановка жизни, враг, подобно змеям на расчищенном бульдозером участке, никуда не уходит, а лишь ждёт удобного часа, как после искушения в пустыне. Здесь же стоит уместное предупреждение против показного обращения со змеями на основании Лк. 10:19. Тема жатвы переходит в разговор о соперничестве в служении. Иисус и Иоанн Креститель не дали втянуть себя в соревнование учеников, и Господь предпочёл уйти в Галилею, а не делить поле. Мысль, что предшественники не делят поле, обращена прямо к служителям и лидерам женских групп.
Десятая глава, о мече света, говорит о различении в последние времена, описанные в 2 Тим. 3:1–5. Бивер подчёркивает, что Павел указывает причину тяжких времён не в экономике и войнах, а в состоянии человеческого сердца. Различение по 2 Тим. 1:7 она связывает с любовью, силой и здравым умом и раскрывает каждую из этих составляющих. Важная оговорка, которую автор делает на основании Евр. 5:14, состоит в том, что различение не равно осуждению и навешиванию ярлыков. Здесь Бивер рассказывает о собственной юности, которую она прямо называет распутной, и о духовном отце, который вместе с женой увидел в ней не репутацию, а то, кем она может стать. Отсюда её мысль, что прошлое, правильно осмысленное, может стать светом для другой девушки. Вслед за Освальдом Чемберсом она утверждает, что различение даётся для ходатайства, а не для критики. Примерами служат женщина, взятая в прелюбодеянии, воскрешение Лазаря и молитва Христа о распинающих. Призыв к читательницам отложить камни осуждения и взять в руки свет звучит здесь вполне евангельски.
Одиннадцатая глава, о мече песни, начинается с фламберга, клинка с волнистым лезвием, который, по словам автора, передаёт вибрацию мечу противника и ослабляет его хватку. Так же, считает Бивер, действует хвала, особенно когда поют само Слово. Песнь Моисея у Чермного моря, певцы Иосафата во 2 Пар. 20, пророчество Ис. 30:29–32 и пляска Давида перед ковчегом складываются в учение о хвале как о форме духовной брани. Двенадцатая глава, о мече молчания, представляет собой зеркальный противовес. Здесь меч остаётся в ножнах, и именно это требует наибольшей силы. Израиль у моря слышит, что Господь будет поборать за него, а сам должен оставаться спокоен. Посланцы Езекии не отвечают Рабсаку ни слова. Давид, оскорблённый Навалом, едва не становится тем, от кого сам бежал, и только мудрость Авигеи останавливает его. Бивер честно рассказывает, как они с мужем, устав от слухов, однажды решили открыто высказаться и как плотина прорвалась, а грязь потекла туда, куда они вовсе не хотели. Покаяние в этом эпизоде показано без прикрас. Вершиной главы становится молчание Христа перед синедрионом: «Иисус молчал не потому, что Ему нечего было сказать, но потому что Он Сам был ответом».
Тринадцатая глава о прощении и восстановлении, вероятно, самая сильная и самая личная в книге. Она открывается образом вассала, который кладёт меч к ногам сюзерена, и вопросом о подлинных мотивах нашей борьбы. Здесь же звучит точное замечание: быть против абортов ещё не значит быть за жизнь, и одно дело держать плакат у клиники, а совсем другое открыть свой дом незамужней матери. Затем на полутора десятках страниц Бивер рассказывает историю своего отца, пьющего и сквернословящего человека, неверного жене и равнодушного к детям. Она рассказывает, как неофиткой пыталась силой привести его к покаянию, как постилась и ждала звонка, как услышала в сердце, что Бог любит её отца сильнее, чем она, и что спасти его она не может. Потом была записка на двери в день после Рождества, которой отец отменил встречу после многочасовой дороги, и ночь на полу, когда отверженная дочь вдруг осознала себя удочерённой. Слова, которые она тогда услышала, стоит привести целиком: «Ты смотришь на это как на отверженность, а Я вижу это как удочерение». Кульминация наступает в доме престарелых. Автор получает внутреннее побуждение сказать отцу, что он был хорошим отцом, яростно спорит, называя это ложью, слышит в ответ, что он был хорошим, насколько умел, и всё-таки произносит эти слова. Старик плачет и целует ей руки. Через полтора года соцработница отца, читавшая книги Бивер, расскажет ей на конференции, что последний год жизни он был словно ангел. Глава убедительно показывает, что прощение освобождает прежде всего прощающего: по признанию автора, она продолжала осуждать отца, даже когда произносила данные ей слова, и только высказав их, вышла на свободу.
Четвёртая часть, состоящая из одной заключительной главы, возвращает читательницу к заглавию книги и к словам Христа об отвержении себя и несении креста. Бивер различает три элемента этого призыва и вспоминает ночной разговор перед Пасхой, когда Дух спрашивал её, сколько весит её крест и где она его хранит, а у неё не нашлось ответа. Ответ пришёл через сотни определений креста, собранных ею в социальных сетях: любовь, прощение, свобода, искупление и многие другие. Отсюда главный вывод: нести свой крест значит принять всё, что Бог сделал для нас на кресте, и отражать эту новую жизнь для других. Через рефрен о следовании за Христом автор показывает, как это выглядит на практике: прощать, кормить голодных, освобождать порабощённых, возвещать искупление, молиться о больных. При этом она подчёркивает, что выбирать между социальной справедливостью и сверхъестественным нет нужды, потому что Иисус делал и то и другое. Книга заканчивается образом живых мечей, словами из Зах. 9:13, которые служат и её эпиграфом, и призывом больше не считать себя мишенью, а видеть себя мечом в руке Божьей.
Если говорить об аудитории, то у книги есть свой ясно очерченный круг, и за его пределами её польза резко уменьшается. Больше всего она даст девушкам и молодым женщинам, которые выросли в церкви, но живут с ощущением собственной незначительности, затаённой травмы или усталой обыденности веры. Автор говорит с ними на их языке: о кино, социальных сетях, давлении глянцевых журналов. При этом она постоянно возвращает их к Писанию, к кресту и к общине. Особую пастырскую ценность имеют главы о драконе обвинения, о козле отпущения и о прощении отца. Женщинам, пережившим насилие, отвержение родителей или стыд за прошлое, эти страницы могут помочь произнести вслух то, что они годами не решались сказать. Руководители женских служений и молодёжных групп найдут здесь готовую структуру для цикла встреч: четырнадцать глав, каждая с центральным образом, библейскими текстами и молитвой. Пасторам книга будет полезна скорее как окно в массовую евангельскую духовность, которая формирует их прихожанок, и как повод для разговора о том, где в ней правда, а где нужна поправка. Читательнице, которая ищет интеллектуально строгих ответов, книга вряд ли подойдёт: её жанр другой, и судить её по меркам систематического богословия было бы не вполне справедливо, хотя некоторые вопросы задать ей всё же необходимо.
Сначала о том, за что этот труд можно искренне ценить. Первое его достоинство заключается в христоцентричности креста. При всём обилии воинственных образов сердцем книги остаётся не победоносная женщина, а Христос, который молча отдаёт Себя врагам. Бивер последовательно противопоставляет Его Саулу, падающему на свой меч, религиозному фанатику с поясом смертника и Петру, отсекающему ухо. Её военная метафорика всё время смиряется крестом: настоящий воин щадит, кормит врага, молчит, когда его оскорбляют, прощает. Второе достоинство состоит в последовательной защите целостности Писания. Призыв читать всю Библию, а не любимые фрагменты, признание того, что крылатые фразы проповедников слабее библейского текста, предупреждение против подмены Слова сленгом ради доступности и против бессильного, урезанного Евангелия звучат вполне созвучно с реформационным принципом достаточности Писания. Третье достоинство книги в её трезвой пастырской этике. Автор предостерегает от показного обращения со змеями и ядами, отказывается видеть в Боге виновника всех бед, разделяет различение и осуждение, отвергает соперничество между служениями и не боится рассказывать о собственных падениях, будь то безрассудные слова в конфликте или навязчивое давление на неверующего отца. Наконец, нельзя не оценить, что борьба с насилием над женщинами, торговлей людьми и гендерцидом представлена не как политическая программа, а как следствие веры, в которой любовь к ближнему и сверхъестественное действие Бога не противопоставлены. Главы о молчании и о прощении можно рекомендовать даже тем, кто отложит остальную книгу.
Тем не менее с позиций баптистского евангельского богословия, которое считает Писание верховным авторитетом и придаёт решающее значение его правильному истолкованию, у книги есть серьёзные слабости. Первая и, вероятно, главная касается самой экзегезы. Бивер нередко строит богословскую мысль на основаниях, которые выдержать её не могут. Совпадение букв в английских выражениях God's word и God sword она называет поразительным подтверждением слов Павла, хотя это лишь игра слов одного новоевропейского языка, не имеющая отношения ни к греческому тексту, ни к русскому читателю. Из того, что Нимрод назван в NLT первым героическим воином на земле, автор выводит, что героические воины прежде существовали на небесах, и не замечает, что в библейской и иудейской традиции Нимрод скорее символ богоборческого насилия, чем образец для подражания. Избиение еврейских младенцев при фараоне и Ироде прямо называется гендерцидом и становится прообразом нынешних нападений на девочек, хотя в обоих случаях истребляли именно мальчиков, а смысл этих эпизодов в Писании христологический: они относятся к рождению избавителя. Жена из двенадцатой главы Откровения сначала верно отождествляется с Израилем, а затем незаметно превращается в образ женщин как таковых. Стих Пс. 44:12 в редакции NIV, где сказано, что царь возжелает красоты, становится основой учения о том, что мы позволяем или не позволяем Царю любоваться нами. Опора на парафраз The Message там, где речь идёт о Рим. 4 или Иак. 1, приводит к тому, что читательница слышит не апостола, а пересказ пересказа. По отдельности каждая из этих натяжек безобидна, но вместе они приучают читательницу к тому, что ассоциация и звучание важнее того, что текст означал в своём контексте.
Эта методологическая слабость тесно связана со второй, богословски более существенной проблемой. Это учение о духовной брани и исповедании Слова. Противопоставление толкования и провозглашения, звучащее у Бивер как программное, для евангельской традиции неприемлемо, поскольку провозглашать можно только то, что уже понято. Само Писание показывает проповедь как истолкование, от левитов при Ездре, которые объясняли закон, до Христа на пути в Эммаус. Ещё тревожнее мысль о том, что наши слова, повторяющие Божьи, обретают субстанцию, а творение узнаёт их и подчиняется. Сюда же относятся утверждения о том, что мысли и слова творят нашу реальность, что слова человека определяют путь и направление его жизни, а при творении у нас, как и у Отца, высвобождаются мысли. Бивер оговаривает, что не имеет в виду глоссолалию, и нигде прямо не проповедует учение о процветании. Однако логика, согласно которой творческая сила Божьего слова переходит на уста верующего, повторяющего нужные формулы, слишком близка к представлениям движения «слова веры». Евр. 11:3, на который она ссылается, говорит о вере, познающей, что миры созданы Словом, а не о вере, которая творит. Тот же сдвиг виден в трактовке хвалы. Фраза о том, что все обетования пятьдесят четвёртой главы Исаии можно получить за песню, превращает поклонение в средство достижения цели, а фламберг, сотрясающий клинок противника, выглядит скорее магической, чем библейской аналогией. Свидетельства о погашенном пожаре и двухстах пятидесяти тысячах книг, приведённые как доказательство силы смелой молитвы, не сопровождаются ни одним случаем, когда смелая молитва не была исполнена. Между тем Писание знает и Павла с его жалом в плоти, и мучеников из той же одиннадцатой главы Послания к Евреям, которые не получили обещанного.
Третий круг вопросов касается источников авторитета. Значительная часть книги держится на внутренних голосах: Дух шепчет ей ночью фразу о том, что меч надо наточить, ведёт с ней диалоги перед Пасхой, велит сказать отцу определённые слова, открывает ей будущие потрясения экономического и политического характера. Евангельская традиция не отрицает того, что Бог водит Своих детей, но настаивает, что частный опыт подчиняется Писанию и проверяется им, а не служит самостоятельным основанием учения. Когда же пророческое видение о сломанных мечах становится исходным пунктом всей книги, граница между свидетельством и откровением размывается. Похожая неразборчивость заметна и в выборе эпиграфов. Рядом с Тозером, Чемберсом, Лютером и Бутом стоят Эмерсон с его трансцендентализмом, Мэнли Холл, известный автор эзотерических сочинений, и даже Дональд Трамп, которому доверен эпиграф к главе о прощении. Для книги о различении это, мягко говоря, неосторожно. В истории об отце также остаётся непрояснённый сотериологический вопрос. Автор твёрдо уверена, что увидит его в вечности, но её уверенность опирается на слова Деян. 16:31, обращённые к филиппийскому темничному стражу, на перемену в характере старика и на провозглашение ему прощения по Ин. 20:23. О покаянии и вере самого отца рассказ молчит. Пастырская нежность этих страниц не вызывает сомнений, но богословски они могут внушить читательнице опасную мысль, что спасение родственника гарантировано её верой и произнесёнными над ним словами.
Четвёртое замечание относится к центральной теме книги, к кресту. Как уже говорилось, учение Бивер о кресте в целом здраво: она говорит о заместительной жертве, ссылаясь на Ис. 53, об избрании во Христе, о Гал. 2:20, о великом обмене словами Лютера. Однако в нём почти отсутствует судебное измерение. О гневе Божьем, умилостивлении и праведности Бога, явленной в оправдании нечестивого, книга если и упоминает, то вскользь. Крест в ней прежде всего меч, уничтожающий вражду, рычаг, поднимающий мир, и средство разоружения врага. Последнее понимание вполне библейское, если вспомнить Кол. 2:15, но оно не может заменить собой первого. Ещё серьёзнее то, как в заключительной главе переосмыслен призыв Христа нести свой крест. Нести крест, по Бивер, значит нести людям все блага, которые крест приобрёл: любовь, прощение, свободу, исцеление. Всё это верно как описание христианского свидетельства, но у Мф. 16:24 и параллельных мест другой смысл. Это призыв к умиранию для себя, к готовности разделить с Учителем отвержение, позор и страдание. Взять крест в евангельском контексте значило идти на казнь, а не раздавать дары. Обещанная подзаголовком героическая жертвенность в итоге растворяется в активном служении. Читательница, впервые всерьёз задумавшаяся о кресте, рискует так и не услышать, что крест может означать неисцелённую болезнь, неотвеченную молитву и безвестную верность без всяких знамений. Наконец, мысль о том, что наша жизнь должна стать Словом Иисуса, ставшим плотью, и что верующие становятся живыми мечами так же, как Христос был воплощённым Словом, требует осторожной оговорки, которой в книге нет. Воплощение единственно и неповторимо, а Церковь есть тело Христово, но не продолжение воплощения.
Последний вопрос касается женской идентичности, ради которой и написана книга. Бивер много и убедительно говорит о достоинстве женщины, о её уязвимости в падшем мире и о её призвании к мужеству. Однако богословская основа этих утверждений остаётся неопределённой. Ненависть сатаны к женщине выводится из Быт. 3:15 и Откр. 12 с помощью сомнительной типологии, а аргумент о том, что слово «церковь» женского рода, держится на грамматике английского и русского языков, а не на Писании. Говоря о женщинах как воинах, автор почти не касается того, как это призвание соотносится с библейским учением о браке, о служении женщин в собрании и о различии призваний мужчины и женщины. Это учение вызывает споры, но евангельскому читателю обойтись без него невозможно. Брак упоминается в книге лишь как поле битвы, материнство только в связи с личной историей автора, а домашний очаг и тихая верность повседневности, о которых так много говорит Писание, от Притч. 31 до Тит. 2, почти не появляются. Замечание о том, что женщины от природы наделены особой интуицией, полезной для различения, звучит симпатично, но плохо согласуется с её же предостережением против доверия чувствам без проверки Словом. В итоге женщине предложен героический и романтический идеал, который вдохновляет, но мало помогает понять, как её призвание осуществляется в общине, где служат и мужчины, и в семье, где героизм чаще всего не похож на фехтовальный поединок.
Если подвести итог, «Девушки с мечами» оставляют двойственное впечатление, и именно поэтому книгу стоит читать вдумчиво, а лучше вместе. Всё самое ценное в ней появляется там, где автор говорит о Христе, молча идущем на крест, о прощении, которое освобождает прощающего, о молчании, требующем больше силы, чем нападение, и о милосердии воина, который кормит пленных вместо того, чтобы их убивать. Её главные проблемы возникают там, где образ меча начинает жить собственной жизнью и подчиняет себе текст: Писание становится формулой для провозглашения, хвала превращается в оружие воздействия, а несение креста оборачивается раздачей благ. Для баптистского читателя, особенно для служителей, работающих с молодыми женщинами, эта книга может стать хорошим поводом напомнить, что меч духовный, по слову апостола, есть Слово Божье, и владеет им прежде всего тот, кто терпеливо и смиренно учится его понимать. Тогда призыв Лизы Бивер наточить меч получит то содержание, которое сама книга лишь обещает.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!