Поиск
Настройки
Тема

Black- Interpreting New Testament

Interpreting The New Testament - David Alan Black
Это обзор книги «Black- Interpreting New Testament» Перейти к книге

Страница книги на сайте: https://esxatos.com/black-interpreting-new-testament

Сборник «Interpreting the New Testament: Essays on Methods and Issues», вышедший в 2001 году под редакцией Дэвида Алана Блэка и Дэвида Докери в издательстве Broadman & Holman, принадлежит к тому особому жанру евангельской учебной литературы, который возник в Северной Америке во второй половине XX века как ответ на долгое и болезненное противостояние консервативного протестантизма и историко-критической науки. Книга представляет собой переработанное и расширенное издание более раннего тома тех же редакторов, «New Testament Criticism and Interpretation» (1991): часть статей обновлена или переписана заново, часть добавлена впервые. Этот генезис важен для понимания замысла. После десятилетий, когда слово критика в баптистских и вообще евангельских церквах звучало почти как синоним неверия, а битва за Библию в Южной баптистской конвенции обострила вопрос о безошибочности Писания до предела, редакторы стремятся показать, что можно одновременно исповедовать богодухновенность двадцати семи книг Нового Завета и владеть всем инструментарием современной библеистики. Большинство авторов связаны с южнобаптистскими учебными заведениями (Union University, Southern и Southeastern Baptist Theological Seminary, Criswell College, Midwestern), но в книге участвуют и представители уэслианской, ковенантской и межденоминационной евангельской среды, так что перед нами срез не узкоконфессиональной, а широкой евангельской науки рубежа тысячелетий. Предисловие формулирует цель предельно ясно: сборник адресован прежде всего студентам колледжей и семинарий, затем пасторам и мирянам, а конечным его плодом должно стать возрождение авторитетной, актуальной и страстной проповеди из Нового Завета. Критика здесь с самого начала поставлена на службу Церкви и кафедре.

Главный богословский вызов, на который отвечает книга, можно сформулировать так: возможно ли отделить методы исторической критики от тех натуралистических предпосылок, с которыми они исторически родились в немецком университете XVIII–XIX веков? Почти каждая глава даёт на этот вопрос один и тот же положительный ответ, и в этом состоит основной способ аргументации сборника. Авторы последовательно излагают метод, показывают его происхождение и сильные стороны, затем указывают на скептические допущения его основателей и предлагают очищенную версию, где сверхъестественное не исключено заранее, а презумпция находится на стороне достоверности текста. Сборник построен в три части: введение, основные методы толкования и особые вопросы, к которым относятся проблемы отдельных корпусов Нового Завета, богословия и проповеди. Такое построение ведёт читателя от принципов к инструментам и от инструментов к применению, и сама композиция книги выражает её убеждение, что всякое толкование должно завершаться кафедрой.

Открывающая статья Питера Дэвидса «Authority, Hermeneutics, and Criticism» задаёт методологическую рамку всего тома и, пожалуй, является самой богословски смелой. Дэвидс начинает с автобиографии: он вырос в общине, называвшей себя новозаветной церковью, и лишь в колледже обнаружил, что баптисты и члены других свободных церквей читают ту же Библию иначе. Отсюда центральное различение главы между внутренним и внешним авторитетом Писания. Внутренний авторитет принимается как исповедная предпосылка на основании 2 Тим 3:16 и не зависит от согласия общины; Дэвидс выражает это кратко: что говорит Писание, то говорит Бог. Внешний же авторитет есть признание Писания людьми и отклик на него послушанием, и именно в этой области работают герменевтика и критика. Писание, по мысли автора, воплощено: Бог не продиктовал его на некоем божественном языке, а говорил через человеческую речь, смысл знаков которой зависит от культурной общины. Поэтому расхождения в экзегезе, будь то спор о служении женщин, о покрывалах в 1 Кор 11 или о смертной казни, ещё не являются расхождениями об авторитете Писания. Дэвидс предлагает четыре принципа обращения с критикой: отделять метод от скептических предпосылок, искать авторитет в замысле автора, признавать авторитет за каноническим текстом, а не за научными реконструкциями (даже найденный Q, по его словам, не стал бы Писанием), и сохранять готовность к отложенному суждению. Самая сильная страница главы посвящена функциональному канону в каноне. Автор, писавший диссертацию о Послании Иакова, признаётся, что за двадцать лет церковной жизни ни разу не видел исполнения Иак 5:14–18, то есть молитвы пресвитеров о больных, и подводит горький итог: «For all practical purposes it was not in the canon» (практически этого текста в каноне не было). Лишь от танзанийских старейшин, учивших миссионеров молиться о больных, он узнал, что значит послушание этому тексту. Вывод главы однозначен: без послушания авторитет Писания остаётся абстракцией.

Вторая глава, исторический обзор Дэвида Докери, служит картой, на которой размещаются все последующие методы. Автор проводит читателя от новозаветной типологии через правило веры Иринея, Александрию и Антиохию, средневековые четыре смысла и Фому Аквинского к Реформации. Эразм назван главным основателем современной библейской критики, Кальвин величайшим экзегетом Реформации. Далее следуют пиетизм, рационализм, Шлейермахер, Тюбингенская школа Баура с её опровержением у Лайтфута и поиски исторического Иисуса от Реймаруса до Бультмана. Вердикт Докери об этой истории сформулирован в характерно евангельском ключе: проблемы были созданы выбором по принципу или — или там, где евангельская картина требует принципа и — и, ибо Иисус одновременно историчен как человек и сверхъестествен как Бог. Глава завершается своего рода декларацией сборника: все авторы принимают Новый Завет как богодухновенное Слово Божие, написанное человеческими авторами, признают просвещающее действие Духа и стремятся толковать с освящённой терпимостью и смирением.

Вторая часть, посвящённая основным методам, открывается текстологией в изложении Майкла Холмса, и это, без преувеличения, одна из лучших глав книги. Холмс объясняет, почему автографов нет и почему все копии расходятся, различает непреднамеренные и преднамеренные ошибки переписчиков, включая гармонизацию и догматическую правку, и даёт читателю ощущение масштаба материала: свыше пяти тысяч греческих рукописей, к которым добавляются древние переводы, в том числе церковнославянский, и цитаты отцов. Из этого изобилия следует апологетически важный вывод: подлинный текст почти наверняка сохранился, и конъектура требуется крайне редко. Византийский тип, представленный большинством рукописей, появляется лишь в IV веке. Отсюда его принцип: рукописи нужно взвешивать, а не считать, ибо «ten thousand copies of a mistake are still a mistake» (и десять тысяч копий ошибки остаются ошибкой). Textus Receptus, лёгший в основу KJV, назван поздней и испорченной формой византийского текста, а метод текста большинства отвергнут как подмена рассуждения подсчётом. Сам Холмс защищает рассудительный эклектизм, главное правило которого состоит в том, что подлинен вариант, лучше всего объясняющий возникновение остальных. Примеры подобраны так, чтобы читатель увидел живую работу текстолога: краткая форма молитвы Господней в Лк 11:2–4 оказывается подлинной, а длинная признаётся ассимиляцией с Матфеем; в Ин 6:69 исповедание Петра, именующее Иисуса Святым Божиим, предпочтено, потому что переписчик не стал бы вкладывать в уста апостола слова нечистого духа из Мк 1:24; в Ин 5:44 Холмс честно выбирает чтение вопреки лучшим папирусам, показывая, что и лучшие рукописи ошибаются. Итог главы точен: текстология не просто предваряет экзегезу, но является её неотъемлемой частью.

Скот Маккнайт в главе о критике источников начинает с признания, что когда-то держался расплывчатой теории диктовки, и подводит читателя к синоптической проблеме через совпадения формулировок, содержания и порядка. История вопроса прослежена от Августиновой гипотезы через Гризбаха к Оксфордской гипотезе Стритера и современному спору. Ценность главы не столько в выводах, сколько в логической дисциплине. Маккнайт признаёт заслуги гипотезы Гризбаха, вскрывшей круговую логику довода от порядка, но показывает, что её сторонники путают объяснение с доказательством, и формулирует урок, полезный далеко за пределами синоптической проблемы: объяснение ещё не есть доказательство. Первенство Марка он подкрепляет языковыми, богословскими и редакционными доводами, например тем, как Матфей смягчает Мк 6:5, где Иисус не мог совершить чудес, устраняя кажущееся умаление воплощённого Бога. Существование Q подкреплено наблюдением, что Лука не использует дополнений Матфея к Марку и располагает общий материал иначе, причём сам Q понимается скорее как развивавшееся собрание преданий, чем как книга. Автор трезво указывает и на слабости собственной позиции, в том числе на так называемые малые согласия Матфея и Луки против Марка и на спекулятивность построений о Q-общине. Завершающий пословный разбор Лк 9:18–27 показывает, как Лука добавляет молитву Иисуса, улучшает грамматику и подчёркивает ежедневность несения креста.

Даррелл Бок, разбирая критику форм, принимает её описательную сторону и отвергает историческую. Разбирая критерии подлинности, он указывает, что критерий несходства по сути объявляет предание виновным, пока не доказана его невиновность, и неизбежно порождает минималистского Иисуса. Ключевой тезис главы звучит так: «The choice between community need and historical concern is a false one» (выбор между нуждой общины и историческим интересом ложен). Предание сохранялось потому, что Иисус действительно учил о том, что волновало Церковь, и это соединение памяти и употребления Бок подкрепляет иудейскими моделями передачи у Герхардссона и Эллиса, а также знаменитой иронией Винсента Тейлора о том, что ученики, если верить форм-критикам, должны были быть взяты на небо сразу после воскресения. Бок настаивает на нейтральной терминологии: форма не может решать вопрос об историчности, поэтому вместо мифов он предлагает говорить о рассказах о непосредственной встрече со сверхъестественным. Образцом служит разбор чудесного улова в Лк 5:1–11 у семи учёных. Итог главы скромен и точен: критика форм не является центром экзегезы, это лишь одно смиренное орудие среди многих.

Грант Осборн в главе о редакционной критике предлагает, вероятно, самую подробную евангельскую апологию метода во всём сборнике. Он определяет его как выявление богословия автора по тому, как тот изменял и соединял предания, излагает вклад Борнкамма, Концельмана и Марксена и описывает методику работы с синопсисом. Осборн открыто полемизирует с Робертом Томасом, утверждавшим в книге «The Jesus Crisis», что метод неотделим от скептических предпосылок, и перечисляет реальные опасности: зависимость от гипотезы четырёх источников, фрагментацию, субъективизм, спекулятивные реконструкции Sitz im Leben. Но главное в главе её богословское осмысление. Евангелисты, по Осборну, были ведомы Богом к использованию источников, Евангелия суть история с вестью, исторические проповеди, а различение подлинных слов Иисуса и подлинного его голоса позволяет принять редакционную работу без ущерба для богодухновенности. Отсюда формула, в которой выражен весь пафос главы: Евангелия представляют собой не только преподанное, но и прожитое богословие.

Джеффри Веима в главе о литературной критике описывает смену парадигмы в библеистике, переход от высшей критики к чтению Библии как литературы, и классифицирует подходы по модели коммуникации Якобсона на ориентированные на автора, на текст и на читателя. Новая критика представлена как самый влиятельный подход, структурализм объявлен угасающим, а постструктурализм показан через цитату из Стивена Мура, демонстрирующую абсурдность приёма. Практическая часть главы посвящена Посланию Иуды, которое Веима читает как хиазм: призыв подвизаться за веру, опасность лжеучителей, суд над ними и наставление о том, как подвизаться. Структурный анализ приводит к пастырски сильному выводу: главное средство защиты веры состоит не в провозглашении суда над противниками, а в том, чтобы хранить себя в любви Божией и миловать заблуждающихся со страхом. Для церковной культуры, склонной к охоте на еретиков, этот вывод звучит как прямой вызов.

Завершает методологическую часть глава Роберта Малхолланда о социологической критике, и её богословской отправной точкой служит Воплощение. Как Бог открылся в конкретных социальных и культурных условиях Палестины I века, так и новозаветные авторы облекали весть в социально обусловленный язык эпохи. Малхолланд критикует Брюса Малину за некритичный перенос схем Мэри Дуглас и предлагает метод из пяти уровней, от описания социальной среды до различения горизонтов текста и толкователя. Автор сам называет главную опасность метода, социологический редукционизм, при котором выводы могут оставить реальность Божьего присутствия и силы за пределами толковательного уравнения, и это редкая для обзорной главы богословская трезвость. Иллюстрация на Флп 1:27–28 ярка: в римской военной колонии Филиппы призыв жить достойно, как граждане Евангелия, звучал радикально и почти мятежно, особенно рядом с Флп 3:20 о небесном гражданстве и Спасителе, противопоставленном императору.

Третья часть книги, посвящённая особым вопросам, открывается главой Пола Нормана Джексона об исследованиях исторического фона. Автор строит её вокруг шести загадок: смерти Анании и Сапфиры, страха трибуна перед римским гражданством Павла, того, что Иисус писал на земле, слов к дщерям иерусалимским, смысла слова еретик в Тит 3:10 и гнева Христа у гроба Лазаря. Опорный тезис главы сводится к тому, что текст никогда не может означать того, чего он никогда не означал. Разборы конкретны и проверяемы. Редкий глагол, описывающий утаивание Анании, стоит в Септуагинте в истории Ахана, и это превращает рассказ Деяний в урок о посвящённом Богу и о грехе одного как ране для всего тела, а вопрос о церковной дисциплине, по Джексону, звучит не как вопрос о том, нужна ли она, а как вопрос о том, как её осуществлять. В Ин 11:33, 38 автор настаивает на значении гнева, а не просто волнения, и делает христологический вывод, что признание гнева Иисуса не наносит ущерба Его природе: Он гневался и не согрешил. Пастырски острым выглядит и заключение о Тит 3:10, где ортодоксы, ведущие себя едко и буйно, сами оказываются еретиками.

Глава Клайна Снодграсса об использовании Ветхого Завета в Новом, вероятно, богословски самая насыщенная в средней части книги. Автор называет Ветхий Завет субструктурой новозаветного богословия и подчёркивает, что ни один новозаветный автор не считает его чем-то меньшим, чем Слово Божие, хотя апостолы обращаются с ним тревожно творчески. Затем Снодграсс выделяет четыре герменевтические предпосылки апостолов: корпоративную солидарность, позволяющую понять, почему титулы Раб, Сын Человеческий и Сын Божий сначала принадлежали Израилю; соответствие в истории, то есть типологию как убеждение в постоянстве Божьего действования; эсхатологическое исполнение, наступившее во Христе и в излиянии Духа; наконец, христологичность Писания. Существенно, что порядок узнавания был обратным тому, который предполагает школьная апологетика: «They found Jesus and then saw how the Scriptures fit with him» (они нашли Иисуса и затем увидели, как Писания согласуются с Ним). Отсюда предложение автора говорить об Иисусе не только как об исполнении, но как о кульминации Писаний, не отрицая при этом предсказательного пророчества. Разборы Ос 11:1 в Мф 2:15 и Иер 31:15 в Мф 2:18, прочитанного в свете обетования нового завета в Иер 31:31–34, служат сильным ответом на обвинение, будто Новый Завет искажает Ветхий. Глава завершается семью практическими правилами и честным вопросом о том, можем ли мы толковать так, как толковали апостолы.

Дэвид Алан Блэк в главе о новозаветном греческом в свете древней и современной лингвистики предлагает историографический обзор, от Платона и стоиков до Соссюра и Хомского. Для толкователя Нового Завета самое важное здесь линия от Винера через Дейсмана к Моултону и Робертсону, утвердившая, что язык Нового Завета есть обычный живой язык эпохи, а не особый язык Святого Духа. Заключительные девять вызовов, среди которых вопрос о виде и времени глагола, риторическая критика и дискурс-анализ, служат мостом к следующей главе, а богословски значимо замечание автора, что лингвистика как дескриптивная дисциплина не может ни доказать, ни опровергнуть богословскую позицию и не требует отказа от веры в Библию как Слово Божие. Джордж Гатри в главе о дискурс-анализе показывает, что этот метод не экзотическая мода, а естественное продолжение традиционной экзегезы, исследующее форму и функцию всех уровней текста выше предложения. Его метод из пяти шагов демонстрируется на загадке двух непреложных вещей в Евр 6:18. Анализ абзаца показывает, что клятва и обетование выражают одно действие Бога, а анализ всего раздела Евр 5–7 приводит к выводу, что две непреложные вещи суть две части Пс 109:4, развёрнутые в главе 7: вечное священство и чин Мелхиседека. Здесь метод на глазах читателя даёт новый экзегетический результат.

Крейг Бломберг в главе о многообразии литературных жанров исходит из того, что Библию нельзя читать как книгу притчей, выдёргивая стихи, ибо у каждого жанра свои правила. Евангелия он определяет как богословскую биографию, Деяния как богословскую историю, опираясь на работы Ричарда Берриджа и Лавдей Александер и отклоняя попытки видеть в них ареталогию, мидраш или исторический роман в духе Перво. Его апологетический тезис силён: нельзя снимать кажущиеся противоречия Евангелий отрицанием исторического намерения евангелистов, их нужно рассматривать, и для всех можно найти правдоподобные решения. Пастырски ценно наблюдение, что Деян 8 обычно читают сквозь споры о крещении Духом и крещении младенцев, хотя замысел Луки состоит в возвещении Евангелия самарянам и евнуху, то есть отверженным, а значит, Церковь сегодня должна искать своих неприкасаемых. Послание к Евреям, как проповедь, делает предостережения об отпадении реальными, хотя вопрос о том, были ли эти люди истинно верующими, жанровая критика не решает. В разделе об Откровении Бломберг одинаково критикует и либеральное отрицание вмешательства Бога, и популярный буквализм Хэла Линдси, предлагая правило отвергать всякое толкование, недоступное первым читателям Иоанна. Однако именно здесь возникает одно из главных напряжений сборника: Бломберг считает гипотезу Ричарда Бокэма о прозрачной литературной псевдонимности 2 Петра вариантом, который евангелики должны рассматривать всерьёз.

Следующая глава Терри Уайлдера о псевдонимности написана с прямо противоположной позиции. Автор с самого начала заявляет, что отвергает псевдонимность в Новом Завете по историческим, богословским, этическим и психологическим причинам, и последовательно разбирает греко-римскую, иудейскую и раннехристианскую среду, свидетельства самого Нового Завета и отцов Церкви. Иудейская псевдоэпиграфия встречается в апокалиптике, а не в посланиях, доказательств существования Павловой школы нет, а христианские псевдоэпиграфы поздни. Особенно богат патристический материал: Мураториев канон, отвергающий подложные послания к Лаодикийцам и Александрийцам, Серапион Антиохийский и Евангелие от Петра, асийский пресвитер, лишённый сана за сочинение Деяний Павла из любви к апостолу, классификация Евсевия. Уайлдер приводит слова Кальвина о том, что выдавать себя за другого было бы вымыслом, недостойным служителя Христова, и формулу Пакера о взаимной несовместимости псевдонимности и каноничности, подробно отвечает на возражения против подлинности Пастырских посланий и делает вывод, что бремя доказательства лежит на сторонниках псевдонимности.

Роберт Стейн в главе о синоптических Евангелиях излагает критику источников, форм и редакций с консервативно-евангельской оценкой и с замечательной учебной ясностью. Аргументы в пользу первенства Марка и Q изложены так, что их поймёт первокурсник. В критике форм Стейн разделяет приемлемые предпосылки, такие как устный период и существование отдельных единиц предания, и неприемлемые, прежде всего отказ от роли очевидцев. Ключевое богословское наблюдение главы состоит в том, что радикальная критика форм держится на априорном отрицании чудес: если жизнь Иисуса по определению была несверхъестественной, очевидцев приходится исключить из передачи предания, вопреки Лк 1:2. Надёжность предания подтверждается тем, что в нём нет изречений Иисуса о главном конфликте ранней Церкви, обрезании язычников, а трудные слова и титул Сын Человеческий сохранены. Евангелическая наука, по Стейну, вдвойне благословлена, ибо обладает и словами Сына Божия, и их богодухновенным истолкованием евангелистами.

Гэри Бёрдж в главе о Евангелии от Иоанна прослеживает историю толкования от древнего почитания духовного Евангелия, гностических комментариев Гераклеона и антиарианской экзегезы Афанасия до скептицизма Штрауса и Баура и до перелома XX века, когда Кумран, арамейский субстрат, топография Вифезды и папирус P52 вернули четвёртому Евангелию историческую репутацию. Бёрдж защищает любимого ученика как реального очевидца и склоняется к отождествлению его с Иоанном Зеведеевым, допуская участие учеников-редакторов, честно перечисляет апории текста, вроде призыва встать и идти в Ин 14:31, за которым следуют ещё три главы речи, и делает выбор в пользу толкования текста в его окончательной форме. Джон Полхилл в главе о Деяниях рассматривает жанр, авторство, датировку, текст, источники, достоверность и литературную технику Луки. Анализ богословских тем, от всемирной миссии до силы Духа, увенчивается объяснением внезапного окончания книги, где Павел невозбранно проповедует в Риме, а исход его суда не сообщается: «The hero of Acts is the gospel, not the apostles» (герой Деяний Евангелие, а не апостолы).

Томас Шрейнер в главе о посланиях Павла строит рассуждение на паре понятий Бекера, ситуативности и связности: послания написаны по конкретным поводам, но исходят из цельного Евангелия. Шрейнер предостерегает от зеркального чтения, которое сравнивает с попыткой услышать телефонный разговор лишь с одного конца, и от параллеломании, переносящей поздний гностицизм в I век, предлагая выявлять оппонентов сначала по явным высказываниям Павла. Убедительна его критика риторической схемы Бетца для Галатам: руководства по риторике писались для речей, а не для писем. В разделе о применении Шрейнер ищет путь между отказом от Павла как устаревшего и деревянным буквализмом, который некогда оправдывал рабство, и предлагает критерий: универсальны нормы, укоренённые в природе Бога и в порядке творения. По этому критерию святое целование и покрывала оказываются культурными формами вневременных принципов, а запрет женщинам учить мужчин в 1 Тим 2:11–12 признаётся случаем, где принцип и буква совпадают.

Дэрил Чарльз в главе о Соборных посланиях выступает в защиту той части канона, которую Церковь, по его образу, разменяла, как герой сказки разменял золото на точильный камень. Главным противником автор считает немецкий тезис о раннем католицизме у Кеземана и Марксена, по которому 2 Петра и Иуда отражают институциональное вырождение послеапостольской Церкви; Чарльз отвечает, что эти послания представляют фазу созревания, а не вырождения богословия. Особенно ценен его анализ иудейской экзегезы в посланиях: моральная типология Авраама, Раав, Ноя, Лота, Каина и Корея, агадический мидраш, цитата из 1 Еноха у Иуды как продуманная литературная стратегия, учитывающая аудиторию, и различие между палестинским Иудой и эллинизированным 2 Петра. Бойд Лютер в главе об Откровении обозревает вопросы жанра, школ толкования, символики и структуры. Оригинален его довод, что идеализм относится к стадии применения, а не толкования, откуда вывод о претеристско-футуристическом подходе; при всех разногласиях о тысячелетнем царстве и восхищении он подчёркивает общее для всех блаженное упование на пришествие Христа.

Брэд Грин в главе об основаниях богословия Нового Завета отстаивает саму возможность этой дисциплины, оспоренную, например, Кэрдом. После сжатой истории дисциплины, где Бультману противопоставлен сочувственно изложенный Шлаттер, Грин показывает, что вероучение не было поздним послеписьменным изобретением: в самом Новом Завете уже есть предание, образ учения, здравое учение, вера, однажды преданная святым. Четыре основания дисциплины, по Грину, составляют центральность Христа и Евангелия, единство Писания, укоренённое в истинной речи Бога, историческая укоренённость веры, воплощённой и потому исторически уязвимой, и связь с ветхозаветным планом искупления. Его пресуппозиционный довод о том, что методологическая нейтральность есть иллюзия и предпосылки есть у всякого толкователя, философски корректен и апологетически полезен. Заключительная глава Ричарда Уэллса возвращает книгу к её исходной цели, к проповеди. Уэллс различает критику, признающую, что Слово Божие пришло через человеческие слова, и критику, отказывающуюся от всякой гарантии истинности, предлагает трёхфазную модель толкования, богословия и гомилетики и даёт практичные советы о том, какие критические вопросы выносить на кафедру. Итог главы и всей книги выражен формулой: «Every preacher should and must be a critic, but no preacher should ever forget that critical study serves homiletics» (каждый проповедник должен быть критиком, но критика служит гомилетике).

Вопрос об аудитории книги решается, на первый взгляд, просто, поскольку редакторы сами назвали студентов колледжей и семинарий, но аналитически картина сложнее. Наибольшую пользу сборник принесёт студенту богословия на первых годах обучения и преподавателю вводных курсов: каждая глава даёт ясную карту метода, его истории, основных имён и проблем, а также аннотированную библиографию, так что книгу можно использовать как хрестоматию к курсу герменевтики или введения в Новый Завет. Пастор получит из неё, во-первых, готовые экзегетические образцы, пригодные для проповеди, от Иак 5 у Дэвидса и Лк 5 у Бока до Флп 1:27 у Малхолланда, Анании и Ахана у Джексона, Евр 6 у Гатри и сирофиникиянки у Уэллса. Во-вторых, умение спокойно отвечать на вопросы прихожан, почему современные переводы расходятся с привычным текстом, откуда различия между Евангелиями и как понимать спор об авторстве посланий. В-третьих, что особенно важно для русскоязычной евангельской среды, привыкшей к Синодальному переводу и с подозрением относящейся к критике, книга показывает, что текстологическая, источниковая или жанровая работа не разрушает веры в богодухновенность, а может её углубить. Для образованного мирянина, ищущего интеллектуальных ответов, доступны главы Холмса, Стейна, Бломберга, Полхилла и Уэллса; главы Блэка, Гатри и отчасти Малхолланда потребуют знания греческого языка и терпения. Специалист найдёт в книге скорее надёжный путеводитель и документ эпохи, чем новые исследовательские результаты.

Сильные стороны труда очевидны и значительны. Прежде всего, это редкое для учебных сборников сочетание методологической полноты и богословской цельности: от текстологии до гомилетики читатель проходит весь путь толкования, причём каждый метод оценивается с одной и той же исповедной позиции. Многие главы, особенно у Холмса, Маккнайта, Бока и Стейна, отличаются образцовой учебной ясностью и логической дисциплиной, а различение метода и предпосылок, повторяемое из главы в главу, даёт читателю инструмент, применимый далеко за пределами книги. Немалая заслуга сборника в его честности: Дэвидс признаёт, что евангелики на практике не читают целых текстов, Холмс выбирает чтение против лучших рукописей, Маккнайт указывает на слабости Оксфордской гипотезы, Малхолланд сам называет опасность редукционизма, Снодграсс ставит неудобный вопрос о соотношении апостольской избирательности и теорий безошибочности. Христологическая линия книги, от Воплощения как герменевтической модели у Малхолланда и Грина до Христа как кульминации Писаний у Снодграсса и вечного священства в Послании к Евреям у Гатри, придаёт ей богословскую глубину, а постоянное обращение к проповеди, послушанию и церковной жизни соответствует духу баптистской традиции, для которой Писание существует ради жизни общины.

Вместе с тем книга вызывает и серьёзные вопросы, причём некоторые из них коренятся в самом её замысле. Первое и самое заметное напряжение касается учения о Писании. Дэвидс допускает, что псевдонимность могла приниматься в античном мире, что Лука по канонам античной историографии мог составлять речи, и призывает быть открытыми к возможности противоречий в Писании, тогда как Докери в той же части говорит о полной богодухновенности, Бломберг уверяет, что все кажущиеся противоречия Евангелий имеют правдоподобные решения, а Уайлдер объявляет любую псевдонимность несовместимой с каноном. Расхождение Бломберга и Уайлдера относительно 2 Петра особенно показательно: две соседние главы дают противоположные ответы на вопрос, имеющий прямое отношение к канону, а редакторы нигде этого не обсуждают и не предлагают синтеза. Для читателя из консервативной баптистской среды позиция Дэвидса окажется трудной, и было бы честнее, если бы редакторы прямо обозначили диапазон допустимых в евангельской науке мнений. Второе напряжение касается синоптической проблемы: Маккнайт сам подчёркивает, что объяснение не есть доказательство, а гипотеза двух источников остаётся недоказанной, но Бок, Осборн и Стейн по сути принимают её как данность, так что вся редакционная критика в книге оказывается зависимой от одной гипотезы, а альтернативы Фаррера и Гулдера или Августиновой гипотезы почти не оцениваются.

С евангельской богословской точки зрения вызывают возражения и отдельные формулировки. Малхолланд противопоставляет смысл текста как истину, которую надо выучить, и смысл как отношения с Богом, которые надо воплотить, и эта дихотомия, при всей ценности ударения на преображении, ослабляет пропозициональный характер откровения. Его этимологическое толкование погибели в Флп 1:28 как лишения гражданства лексически необоснованна и представляет собой ту самую этимологическую ошибку, от которой предостерегает глава Блэка. Аргументация Уайлдера местами априорна и даже кругообразна: против псевдонимности спорных посланий он приводит призывы к истине из тех же спорных посланий, а признание канонической книги к Евреям, вопреки ошибочному приписыванию её Павлу, фактически ослабляет его собственный жёсткий критерий апостольского авторства. Шрейнер выдвигает тезис о добрых делах как условии наследования вечной жизни, не согласуя его в этой главе с учением об оправдании верой, а комплементаристское прочтение 1 Тим 2 представлено без серьёзного разбора эгалитарных аргументов, при том что Дэвидс в первой главе мимоходом склоняется к противоположному прочтению; и здесь редакторы снова не сводят позиции воедино. Уэллс цитирует Линдселла о том, что историко-критический метод является величайшим врагом Библии, и одновременно призывает каждого проповедника быть критиком, не разрешая этого противоречия, а нарративную критику ставит в один ряд с деконструкцией, хотя весь сборник пользуется литературным анализом.

Наконец, следует указать на ограничения, связанные со временем и кругозором книги. Литература обрывается концом 1990-х годов: здесь нет ни исследований социальной памяти, ни книги Бокэма об Иисусе и очевидцах, ни нового издания Нестле — Аланда, и вступления, привязанные к ажиотажу вокруг 2000 года, устарели. Исторический обзор протестантский и западный: восточная экзегеза после V века, святоотеческое и православное понимание Предания, католическая традиция после Фомы почти отсутствуют, а для русскоязычного читателя это заметный пробел, особенно там, где Грин говорит о правиле веры и предании. Целые направления, будь то феминистская герменевтика у Докери или историцизм в толковании Откровения у Лютера, отвергаются одной фразой или одним абзацем. В тексте немало мелких неточностей в датах и ссылках: у Докери Ириней датирован 30–200 годами, а Декарт 1506–1560 годами, у ряда авторов перепутаны главы и стихи. Наконец, почти каждая глава приходит к одному и тому же выводу о полезности метода, очищенного от предпосылок, и это, будучи силой для церковного читателя, оборачивается слабостью для академического: евангельские авторы охотно разоблачают чужие предпосылки, но свои собственные, за немногими исключениями вроде Шрейнера и Грина, рефлексируют мало.

При всех этих оговорках сборник Блэка и Докери остаётся одним из лучших путеводителей по методам толкования Нового Завета, написанных с евангельской позиции. Его главная ценность не столько в отдельных выводах, сколько в убеждении, пронизывающем всю книгу: вера в богодухновенность Писания не требует бегства от трудных вопросов, а научная добросовестность не требует отказа от веры. Для богословского клуба книга может служить и учебником, и поводом для дискуссии, ибо её внутренние напряжения, в вопросах о псевдонимности, о безошибочности, о служении женщин и о пределах критики, суть те самые вопросы, с которыми сегодня сталкивается всякий вдумчивый евангельский читатель Нового Завета. Как напоминает Дэвидс в начале книги, последней проверкой всякого толкования остаётся не изощрённость метода, а послушание тому, что сказал Бог.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!