Страница книги на сайте: https://esxatos.com/bladel-arabskiy-germes
Имя Гермеса Трисмегиста давно стало паролем для разнообразных течений, которые объявляют себя хранителями «древней мудрости». В популярной эзотерической литературе Гермес предстаёт то современником Моисея, то допотопным посвящённым, то тайным учителем, чьё учение тысячелетиями передавалось по цепочке «герметистов» от египетских жрецов через сабиев Харрана и арабских алхимиков к ренессансным магам, розенкрейцерам и масонам. Монография американского исламоведа и историка науки Кевина ван Бладела «Арабский Гермес: от языческого мудреца до пророка науки», вышедшая в издательстве Оксфордского университета в 2009 году и выросшая из йельской диссертации «Hermes Arabicus», выполненной под руководством Димитриса Гутаса, посвящена тому звену этой предполагаемой цепи, которое обычно описывают наиболее туманно: арабскому Средневековью. Русский перевод В. А. Розова и М. М. Хасанова под научной редакцией и со вступительной статьёй Б. К. Двинянинова вышел в Санкт-Петербурге в 2022 году пятым выпуском серии «Герметицизм с древности до наших дней» (Академия исследований культуры) тиражом всего триста экземпляров. Книга не является богословским трудом, и оценивать её следует прежде всего как научное исследование. Однако для богословского клуба она неожиданно важна. В ней разобраны отождествление Гермеса с библейским Енохом и кораническим Идрисом, роль христианских хронистов и апологетов в создании этого образа, ислам и христианство в их понимании пророчества, а главное, механизм, с помощью которого рождается и укрепляется миф о «первоначальном откровении», хранимом тайными наследниками.
Главный вопрос автор формулирует с подкупающей простотой: кем считали Гермеса первые арабские авторы, как арабская Герметика соотносится с греческой и латинской, переводы ли это или оригинальные арабские сочинения, и если оригинальные, то почему их приписали именно Гермесу. Обратившись к научной литературе, ван Бладел нашёл в ней «в основном предположения» и поэтому скромно называет свой труд «пролегоменами». Это книга не о содержании герметических текстов (их разбор автор откладывает до будущего исследования), а о легендарном авторе и о путях, которыми его образ вошёл в арабскую традицию. Метод работы последовательно филологический и источниковедческий. Автор выстраивает хронологию свидетельств, отделяет внешние сведения о текстах от внутренних, сверяет параллельные места и рукописные варианты, а прежде всего следует «первому принципу» своего учителя Гутаса: перевести можно только то, что было физически доступно в рукописях. Поэтому рецепцию нужно прослеживать с поздней Античности, а не с гипотетических «тайных школ». Не менее важна и интеллектуальная честность книги: автор постоянно маркирует степень достоверности своих выводов и отличает доказанное от вероятного, а вероятное от «обоснованных предположений».
Книга открывается портретом, который задаёт её сюжет: «В ранних арабских источниках говорится о древнеегипетском мудреце, которого звали Гермес Триждымудрый, основателе языческой религии до Всемирного потопа, законодателе, посетившем небесные сферы, в которых движутся планеты, и вернувшемся, чтобы научить людей астрологии, истинном пророке, как Иисус и Мухаммад». Вся дальнейшая работа представляет собой попытку объяснить, как возник этот образ. Первая, вводная глава напоминает читателю о греческой Герметике римского Египта, то есть о диалогах Гермеса-Тота с Татом, Аммоном и Асклепием, о «технических» астрологических и алхимических трактатах, ходивших под тем же именем, и о европейской судьбе этих текстов. Ренессанс, начиная с латинского перевода Марсилио Фичино, считал их допотопными или современными Моисею, равными по авторитету Книге Бытия, пока Исаак Казобон в 1614 году не показал, что они принадлежат первым векам христианской эры. Спор XX века о том, что в Герметике преобладает, эллинская философия (Фестюжьер) или египетская почва (Маэ, Фоуден), автор решает в пользу синтетической позиции Гарта Фоудена. Затем следует краткий, но для патролога очень полезный обзор позднеантичной рецепции. Он показывает, что главными проводниками Герметики после III века были христианские апологеты: Афинагор, Тертуллиан, Псевдо-Иустин, Арнобий, Лактанций, Кирилл Александрийский, позднее Иаков Эдесский. Они привлекали её выдержки как тенденциозные богословские аргументы в пользу единобожия, а пророчество «Асклепия» читали как предсказание конца язычества. Авторитет Гермеса держался на мнимой египетской древности, а живой общины «герметистов» после IV века источники не обнаруживают. Гермес становится загадочным древним мудрецом, известным по цитатам.
Методологическим ядром книги служит раздел о терминах. Ван Бладел резко критикует расплывчатое употребление слов «герметический», «герметизм», «герметист», которыми, начиная с Массиньона, а затем у Корбена и Насра, обозначали едва ли не всё иррациональное, мистическое и эзотерическое в исламской мысли, противопоставленное рациональному Аристотелю. Диагноз автора суров: «Общее нежелание четко определить объект исследования означает господство темных, бессмысленных и иногда просто-напросто ложных представлений о герметицизме». С иронией он замечает, что по критерию «сокровенного текста» герметическим придётся признать и сам Коран, пребывающий «на хранимой скрижали». Поэтому он предлагает строгие рабочие определения: «герметическим» называется только текст, приписанный Гермесу, а «герметической традицией» только передача таких текстов. От понятий «герметизм» и «герметисты» применительно к исламу автор отказывается вовсе. Он признаёт, что такой критерий оставляет за бортом смежные фигуры вроде Агатодемона или Псевдо-Аполлония, но считает, что ясность важнее широты.
Вторая глава переносит читателя в Сасанидский Иран и доказывает тезис, который сам автор называет одним из положительных результатов книги: Гермес вошёл в арабскую литературу прежде всего через среднеперсидскую астрологическую традицию, а не через греческие философские диалоги. Ван Бладел собирает внешние свидетельства. Это магические чаши из Ниппура и сирийский амулет с обращениями к великому господину Гермесу рядом с ангелами, арабские тексты, переведённые «с персидского» (такова, например, «Книга Гермеса об обращении годов рождений» в переводе Умара ибн аль-Фаррухана ат-Табари), и цитаты из Гермеса у иранских астрологов при дворе халифа аль-Мансура. Центральным источником становится рассказ Ибн Наубахта, сохранённый в «Фихристе», то есть, по оценке автора, древнейший очерк истории науки на арабском языке. Согласно ему, учёные, собранные в Вавилоне при тиране Дахаке, рассеялись по миру, и Гермес отправился царствовать в Египет, Александр Македонский уничтожил персидские книги, а Ардашир и Шапур собрали их остатки. Сопоставив тринадцать параллельных сообщений, от «Денкарда» и «Бундахишна» до Хамзы аль-Исфахани, автор приходит к выводу, что «вавилонский» Гермес был вставкой иранских астрологов, которые представляли египетскую науку как возвращение исконно иранского наследия. Особенно интересен для христианского читателя раздел о религиозном климате III века, когда Мани провозглашал универсальность и неискажаемость своей религии, а Порфирий разоблачал подложные «откровения» Зороастра и Зостриана у сектантов. Манихеи, как замечает автор, были первой известной группой, причислившей Гермеса к пророкам: Ефрем Сирин свидетельствует, что они видели в Гермесе, Платоне и Иисусе провозвестников Мани. Глава завершается разбором сирийской рукописи о книгах Останеса, написанных персидскими буквами, и арабского «сна Останеса». Из него следует, что представление об изначально персидском происхождении египетской науки родилось в сасанидскую эпоху, хотя и с греческими корнями. Здесь же автор пытается прочитать «Гимн жемчужине» из апокрифических «Деяний Фомы» и иранскую легенду о похищении наук Александром как отголоски антиримской контрпропаганды. Сам он честно предупреждает об опасности круговой аргументации и итожит: перевод Герметики на среднеперсидский уже в III веке возможен, но никоим образом не доказан.
Третья, самая обширная и полемическая глава посвящена харранским сабиям, тем самым «хранителям» Corpus Hermeticum, которые занимают почётное место в эзотерической мифологии. Харранцы действительно сохраняли астральное язычество с планетарными храмами и жертвоприношениями вплоть до XI века, а семья математика Сабита ибн Курры исповедовала его при багдадском дворе. Но ван Бладел показывает, что ни один арабский герметический текст не может быть надёжно возведён к Харрану. Сначала он разбирает проблему коранических «сабиев» и показывает, что в X веке это слово уже означало просто «язычник». Затем последовательно и почти безжалостно опровергает гипотезу Мишеля Тардье, которую поддерживали Пьер Адо и Дэвид Пингри, о платонической академии в Харране VI–X веков. Опорное свидетельство аль-Масуди о надписи на дверном молотке, гласившей, что познавший свою сущность становится божественным, Тардье, как оказывается, прочитал по худшему рукописному варианту и с ошибочным отнесением местоимения. Слово yūnānī означает «язычник», а не «платоник». Из почти двухсот сочинений Сабита к Платону прямо относится лишь одно, а за три века предполагаемой «академии» не известно ни одного имени и ни одной книги. Точно так же опровергнута романтическая история Уолтера Скотта о сабии, который будто бы привёз греческий «Корпус» Михаилу Пселлу: «практически всё это неправда», включая миф о гонениях мусульманской «ортодоксии» на свободных философов. Положительная часть главы не менее интересна. Сирийские «Пророчества языческих философов» около 600 года предстают христианской апологетикой, обращённой к некрещёным харранцам по модели, согласно которой языческие мудрецы сами возвещали Христа, и Гермес в них лишь один из многих мудрецов. Самым ранним арабским свидетельством о Гермесе как «пророке» харранцев оказываются слова мелькитского епископа Харрана Феодора Абу Курры, и автор делает в связи с этим наблюдение, ценное для истории межрелигиозной полемики: «Следовательно, можно предположить, что именно христиане, подобные Феодору, воображали Гермеса «пророком» язычников, чтобы сделать все религии достаточно систематически похожими, чтобы их аргументы звучали убедительно». Описание харранской религии у аль-Кинди с ракатами, киблой, постом и омовениями показывает, как религиозное меньшинство сознательно приспосабливало своё самоописание к исламским категориям. Свидетельство того же аль-Кинди о главах Гермеса, обращённых к сыну и посвящённых единобожию, доказывает, что какой-то арабский перевод «Герметического корпуса» или близких к нему текстов в IX веке существовал, хотя харранское его происхождение не подтверждается. В «религии Гермеса» у египетского автора XI века аль-Мубашшира ибн Фатика, с её джихадом, закятом и наказаниями-худуд, автор видит уже постисламскую конструкцию.
Окончание главы посвящено магическому компендиуму «Гайат аль-хаким», известному в Европе как «Пикатрикс». Здесь ван Бладел разрушает ещё одну соблазнительную цепочку, по которой всю псевдоаристотелевскую талисманную Герметику можно было бы приписать харранцам. Прямые упоминания Харрана сосредоточены лишь на последних страницах соответствующего раздела, после формулы-маркера «это — доктрина сабиев», то есть восходят к отдельному источнику. Отсюда смелая гипотеза автора: «сабианство» философского толка могло быть реконструкцией изначальной религии древних мудрецов, которую предпринимали сами арабские учёные IX–X веков, подобно тому как ренессансные маги, описанные Фрэнсис Йейтс, реконструировали «древнее богословие». Социально-исторический очерк о конце харранской общины основан на трезвом анализе источников. Он включает фетву аль-Истахри 933 года о казни сабиев, отменённую за «много денег», то есть скорее эпизод вымогательства, чем системного гонения, указ халифа ат-Таи о правах сабиев как зиммиев, составленный самим сабием Ибрахимом ибн Хилялем, и его изящную газель, где христиане «славят свою Троицу» в возлюбленной, «соединившей три в одном», а сабии видят «славного Единого» и Венеру. Последний известный по имени сабий принял ислам в 1012 году, последний храм был захвачен в 1031 году, а в 1271 году монголы оставили Харран совершенно опустевшим, так что в нём остались лишь птицы в гнёздах. В приложении «Харранцы и Индия» автор столь же методично разбирает построения Пингри, выводившего индийские элементы арабской магии из Харрана.
Вторая часть книги, «История арабского Гермеса», переходит от расчистки к реконструкции. Четвёртая глава, «Три Гермеса», содержит, на наш взгляд, самое оригинальное открытие монографии. В средневековой арабской учёности Гермесов три: допотопный основатель наук, высекший знания на египетских храмах, чтобы спасти их от Потопа, вавилонский Гермес, восстановивший знание после Потопа, и поздний египетский мудрец, алхимик и учитель Асклепия. Первый из них отождествлён с Идрисом, а через него с Енохом. Автор называет своеобразной исторической случайностью то, что бог-посланник гомеровского Олимпа спустя столетия стал в арабских источниках не только первым философом, врачом и астрологом, но и истинным пророком, отождествлённым с кораническим Идрисом. Самая ранняя версия легенды обнаруживается у кордовского врача Ибн Джульджуля (987), а её источником служит утраченная «Книга тысяч» багдадского астролога Абу Машара (ум. 886), труд по исторической астрологии, в котором соединения Юпитера и Сатурна вписаны в хронологию мира от Творения до конца. Уже здесь сообщается, что, по словам евреев, этот Гермес есть Енох, по-арабски Идрис. Объяснения через «три» в эпитете «Трисмегист» или через юнгианские архетипы ван Бладел отвергает. Он ищет конкретные позднеантичные тексты и находит их в греческой христианской хронографии. Мотив сохранения писаний через катастрофы восходит к «Тимею», а рассказ о стелах, которые написал Тот, первый Гермес, а после Потопа перевёл второй Гермес, — к псевдоманефоновой «Книге Сотиса» в пересказе Георгия Синкелла. Автор подробно описывает проект христианских всемирных хроник, задача которых состояла в доказательстве древности и превосходства библейской истории над эллинской. Евсевий отказывался от баснословной допотопной хронологии египтян и вавилонян, тогда как александрийские монахи Панодор и Анниан, напротив, сводили её с библейским счётом и с литературой Еноха. Решающий довод прост и изящен: в «Книге соединений» Абу Машара искажённое имя источника следует читать как «Анниан», потому что приведённый там срок от Адама до Потопа совпадает с цитатой из Анниана у Бар Эбрея до часа. Отсюда следует вывод, весьма неожиданный для поклонников «тайной традиции»: допотопный Гермес-Енох пришёл к мусульманским учёным не из подземелий египетских храмов, а из библейской хронологии христианских монахов. Попутно Абу Машар реабилитирован против Пингри, называвшего его «шарлатаном». Это был серьёзный хронограф, знавший расхождения еврейского текста, Септуагинты и самаритянского Пятикнижия, и, по мысли автора, его ремесло было ремеслом выученного передатчика преданий, который предпочитал соединять традиции, а не изобретать их. Третьего Гермеса ван Бладел по рукописи комментария Ибн Нубаты возводит к аль-Кинди. Итог главы звучит для апологета почти как готовый тезис: «Но в данном случае полученные традиции не были исторически достоверными. Все они были сфабрикованы в поздней Античности для поддержки и объяснения существования греческой литературы, пришедшей из Египта, утверждающей, что она связана с изначальной мудростью».
Пятая глава, «Пророк Гермес», объясняет, как мудрец стал пророком. Автор начинает с библейских данных: Енох, который ходил пред Богом и был взят Богом (Быт 5:24), Енох, переселённый верою и не увидевший смерти (Евр 11:5), и далее апокрифические 1-я и 2-я книги Еноха с их астрономической «Книгой движения светил небесных» и восхождением через семь небес. Через исламские «исраилият» эти предания стали известны мусульманам и связались с кораническим Идрисом, вознесённым на высокое место (19:57). После отождествления Гермеса с Идрисом небесное восхождение, а вместе с ним учение, полученное от ангелов, перешло на Гермеса. Вывод автора сформулирован точно: «Таким образом, похоже, что именно сочетание древних иудейских преданий о Енохе с эллинистической астрологической традицией придало Гермесу характер пророка философии и науки». Затем прослежено, как этот мотив использовали ранние исмаилиты конца IX века, учившие, что основатели наук были пророками и что откровение выше разума и служит высшей основой знания. Отдельно рассмотрены свидетельство христианского епископа Агапия Манбиджского, восходящее, по мнению автора, к придворному астрологу Феофилу Эдесскому, «Книга яблока», подражание платоновскому «Федону», в которой Гермес «вознесся в своём духе» на небеса, и «Братья чистоты», ставящие в один ряд восходивших Птолемея, Гермеса, Аристотеля, Пифагора, Иисуса и Мухаммада. Мотив восхождения служит автору и датирующим критерием, позволяющим отнести, например, «Великий трактат о сферах» к фатимидской эпохе. Далее подробно разобран портрет Гермеса-законодателя у аль-Мубашшира: проповедник на семидесяти двух языках, основатель ста восьми городов, учитель единобожия, молитвы, поста, джихада и ритуальной чистоты, глава «общины ханифов». Экскурс об истории слова «ханиф» показывает путь от уничижительного сирийского ḥanpā («язычник») через Павлово учение об Аврааме как отце верующих из язычников к кораническому ханифу, предтече ислама. Разбор двух сотен «изречений Гермеса» демонстрирует механизм псевдоэпиграфии в действии: лишь одно из них восходит к греческой Герметике (знаменитая мысль о том, что истину о Творце трудно познать и невозможно выразить, любимая отцами Церкви), а остальные «гермесизированы» из Платона, Анахарсиса, среднеперсидского «Денкарда» и даже санскритской нитишастры Чанакьи. «Завещание Гермеса Аммону» с его телесными наказаниями и советами по управлению государством автор приписывает сабию-апологету X века, который перекраивал образ Гермеса по образцу Мухаммада в ответ на угрозу фетвы. Глава завершается обзором позднейшей рецепции: от аш-Шахрастани, обратившего изречения Гермеса против сабиев, и ас-Сухраварди, сделавшего его «отцом мудрецов», до персидских поэтов Низами, Шабистари и Джами. Особенно показателен разбор «Книги обличения души», которую автор предположительно приписывает персидскому философу Бабе Афдаладдину Кашани и которую охотно переписывали христианские монахи, в том числе на каршуни. Ключевое наблюдение главы состоит в том, что ни один из этих мыслителей, по-видимому, не пользовался реальными арабскими трудами Гермеса, по преимуществу техническими трактатами по астрологии, алхимии и талисманам. Их привлекал миф.
Заключительная глава, «Создание арабского Гермеса», открывается признанием, что бо́льшая часть книги ушла на расчистку заросших полей спекуляций об арабской герметической традиции. Затем автор сводит положительные результаты в стройную картину. Сасанидские астрологи передали арабам астрологическую Герметику. Харранцы чтили Гермеса как одного из «языческих святых», но не доказано, что они передали хотя бы один текст. Аль-Кинди читал какие-то философские главы, однако в целом диалоги типа Corpus Hermeticum остались в арабском мире почти неизвестны. Абу Машар соединил иранские рассказы, сведения аль-Кинди и христианскую хронографию Анниана в легенду о трёх Гермесах. Сабийский апологет X века создал образ Гермеса-законодателя изначальной всеобщей монотеистической религии с сунной и шариатом. Исмаилиты превратили миф о восхождении в довод в пользу откровенного происхождения всего знания. К Гермесу могли обращаться язычники, христиане, иудеи, зороастрийцы, манихеи и мусульмане именно потому, что хронография сделала его старше основателей всех религий. Специфически пророческие черты он, по мнению автора, получил в особой среде: «И всё же Гермес не приобрел бы специфического характера пророка, если бы не харранские сабии, потомки древних язычников, жившие в среде, в которой каждая секта нуждалась в пророческом основателе». Реальный же арабский Гермес оказывается князем «псевдоэпиграфов», автором сотен рукописей об оккультных свойствах вещей и небесных соответствиях, с типичными мотивами находки в подземельях и запрета показывать книгу посторонним. Традиция непрерывно жила до XVIII–XIX веков, и прервали её колонизация, книгопечатание и современное образование. Книга завершается программой будущих исследований (критические издания, датировки, локализация текстов) и окончательным отказом от понятия «исламский герметизм». Люди, ссылавшиеся на Гермеса, от аль-Джахиза до Джами, были врачами, секретарями, миссионерами и поэтами, расходившимися во всём главном. Объединял их интерес к древней мудрости, а не принадлежность к какой-либо школе.
Русское издание дополнено материалами, которых нет в оригинале. Это первые русские переводы трёх арабских версий «Изумрудной скрижали» (из «Сирр аль-Халика» Псевдо-Аполлония, из корпуса Джабира и из «Сирр аль-Асрар», известной древнерусскому читателю как «Тайная тайных»), выполненные с сознательным отходом от латинской традиции и с вариантами чтений, перевод третьей главы четвёртой книги «Пикатрикса», текст суфийской молитвы «Арбауна Идрисийя» с послесловием, а также обширный глоссарий более чем в семьсот статей. К этим дополнениям, как и к вступительной статье Двинянинова, у рецензента есть существенные вопросы, о которых речь пойдёт ниже.
Кому может быть полезна эта книга? Прежде всего специалистам, и это нужно сказать прямо. Обилие арабских, сирийских и среднеперсидских имён, транскрипций, отсылок к стамбульским и йельским рукописям, многостраничная полемика с Тардье, Адо и Пингри делают её трудным чтением, и неподготовленный читатель рискует потеряться в технических разделах второй и третьей глав. Историку Церкви и патрологу книга даёт ценнейший материал о том, как отцы и сирийские апологеты использовали Герметику, как работали христианские хронисты от Евсевия до Бар Эбрея и как библейская хронология и литература Еноха через Анниана вошли в исламскую историографию. Исламоведу и религиоведу она полезна разбором сабиев, ханифов, исмаилитской доктрины пророчества и положения зиммиев. Библеисту она показывает поразительную историю толкования нескольких стихов книги Бытия в иудейской, христианской и исламской среде. Но, пожалуй, наибольшую практическую пользу книга может принести пастырям, апологетам и преподавателям, которым приходится иметь дело с эзотерическими представлениями о «тайной традиции», о Гермесе как допотопном пророке и о сабиях-хранителях. Им ван Бладел даёт строго документированный ответ: «предвечная» мудрость Гермеса оказывается поздним сооружением из разнородных кусков, причём одним из главных строителей были христианские монахи-хронографы, стремившиеся доказать превосходство Писания. Для такого читателя достаточно внимательно прочесть первую, четвёртую, пятую и шестую главы, а остальное использовать как справочный материал. Миряне, ищущие интеллектуальных ответов на вопросы о «древней мудрости», найдут здесь образец того, как трезвое историческое исследование разрушает мифы. Однако без определённой подготовки им лучше читать книгу вместе с наставником или в рамках клубного обсуждения.
Достоинства монографии значительны и бесспорны. Прежде всего, это образцовая филология. Решение загадки Анниана через совпадение допотопной хронологии «до часа», атрибуция третьего Гермеса аль-Кинди по забытому комментарию, разоблачение составного характера «мудрости Гермеса» с её санскритскими и среднеперсидскими источниками, разбор ошибочного прочтения аль-Масуди у Тардье представляют собой проверяемые находки, каждая из которых обогащает науку. Столь же ценна методологическая дисциплина. Требование определять термины и отказ от расплывчатого «герметизма» полезны далеко за пределами исламоведения, ибо подобная туманность терминов («гностический», «мистический», «эзотерический») часто встречается и в литературе о раннем христианстве. Автор постоянно маркирует пределы своих выводов, и читатель всегда понимает, где кончается доказательство и начинается гипотеза. Книга широка по охвату и показывает Гермеса как общий авторитет язычников, христиан, иудеев, зороастрийцев, манихеев и мусульман, а христиан — активными участниками и создания мифа, и сохранения текстов. Очерк о судьбе харранской общины трезв и свободен как от исламофобских, так и от апологетических клише: автор показывает и вымогательство под религиозным предлогом, и правовую защиту зиммиев, и обращения из страха, и объясняет гибель общины политическими потрясениями, а не мнимой враждебностью ислама к «свободе мысли». Наконец, книга композиционно продумана: заключение работает как карта всего исследования, и монографию можно с пользой читать «с конца». Из дополнений русского издания реальным вкладом в науку следует признать переводы трёх версий «Изумрудной скрижали» с вариантами чтений.
Вместе с тем у книги есть и уязвимые места, причём некоторые из них лежат в самой аргументации. Вторая глава держится на длинных цепочках «возможно» и «вероятно». Чтение «Гимна жемчужине» как отголоска легенды о возвращении знаний и истолкование иранского предания как контрпропаганды против римского подражания Александру остаются остроумными, но косвенными спекуляциями, а вывод о «вавилонском» эпизоде как поздней вставке иранских астрологов опирается во многом на аргумент от молчания. Итоговая формула главы, согласно которой первое появление Гермеса на арабском «несомненно» происходит из среднеперсидской традиции, звучит увереннее, чем позволяет предшествующая осторожность. Похожее напряжение обнаруживается в отношении к Харрану. В третьей главе автор последовательно отказывается видеть харранцев за какой бы то ни было Герметикой, а в пятой и шестой охотно приписывает биографию Гермеса у аль-Мубашшира и «Завещание Аммону» харранскому сабию-апологету и даже называет предположительные имена. Критерии же, на которых держится эта атрибуция (термин «Урани», упоминание Эдессы, жертвоприношения), довольно хрупки, особенно если сам автор настаивает, что «сабий» в X веке означает просто «язычник». Реконструкция роли Анниана, при всём изяществе ключевого довода, опирается на цепочку утраченных текстов, а некоторые хронологические расхождения остаются необъяснёнными. На этом фоне категоричный вывод о том, что все эти традиции сфабрикованы, кажется несколько сильнее доказательств. Полемика с Пингри местами переходит в оценку мотивов, хотя автор постоянно пользуется изданиями того же Пингри. Есть и более общее ограничение. Строгий критерий, по которому герметическим считается лишь приписанное Гермесу, делает книгу историей имени, а не идей. Учение арабских герметических текстов о Боге, космосе и душе остаётся за скобками, так что читатель, желающий понять, чему, собственно, учил арабский Гермес, должен ждать обещанного второго тома.
С христианской точки зрения особого внимания заслуживает трактовка религиозных феноменов. Ван Бладел работает как историк и вправе не решать вопрос об истине, однако его объяснения последовательно функционалистичны. Пророческий статус Гермеса выводится из того, что в исламской среде любой общине требовался пророк-основатель, откровение и восхождение рассматриваются как литературные конструкты и инструменты легитимации, а библейские тексты о Енохе подаются лишь как исходный материал для позднейших легенд, без интереса к их собственному смыслу. Для историка это законный метод, но богословскому читателю придётся самому проделать работу, от которой автор воздерживается. Нужно, например, соотнести материал с библейским пониманием пророчества как слова Божия, обращённого к Его народу в истории завета, а не как сообщения тайных знаний о звёздах и талисманах. Стоит обратить внимание и на то, что Писание говорит о Енохе прежде всего как о человеке, который верой угодил Богу (Евр 11:5), а вовсе не как о первооткрывателе астрологии. Автор описывает исмаилитский тезис о пророческом происхождении наук, но не анализирует, как мусульманские богословы (а не философы и астрологи) примиряли допотопного «пророка наук» с кораническим учением о пророчестве. Почти не затронута и христианская сторона проблемы prisca theologia, то есть учение о «семенах Логоса» у Иустина, цитаты из Гермеса у Лактанция, осторожная оценка Гермеса Августином в «О граде Божием», позднее восторги Фичино. Именно здесь лежит ключ к пониманию того, почему христиане столь охотно приняли и передали миф, который ван Бладел разоблачает. Мимоходом брошенные характеристики Церкви III века как агломерации общин, ни одна из которых будто бы не могла навязать остальным своё понимание правоверия, и упоминание об утрате рукописей в среде, раздираемой спорами о правоверии, воспроизводят спорную схему в духе Вальтера Бауэра, никак её не обосновывая и не учитывая значения правила веры и епископского преемства. Христианская империя предстаёт в книге в основном гонителем харранцев, а отцы Церкви — «тенденциозными» полемистами. Это не опровергает выводов автора, но делает картину однобокой.
Наиболее серьёзные претензии относятся, однако, не к автору, а к русскому изданию. Серия выходит в среде современных эзотерических орденов: в благодарностях названы масонская ложа и «Национальное Святилище» одного из таких орденов, а в избранной библиографии рядом с Фестюжьером и Йейтс стоит популярная книга Бейджента и Ли «Эликсир и камень». Сама по себе эта среда не обесценивает перевода, но создаёт парадокс, который читатель должен ясно видеть. Ван Бладел методично демифологизирует Гермеса, тогда как приложения русского издания транслируют тот же миф как живую практику. Послесловие к молитве «Арбауна Идрисийя» без всякой критической дистанции сообщает, что Идрис обманул ангела смерти, руководил строительством пирамид и написал «Изумрудную скрижаль», рекомендует чтение молитвы сорок раз в течение сорока дней «для прощения грехов» и упоминает практики «извлечения» духов-служителей из божественных имён. В переведённом отрывке «Пикатрикса», где вавилонский маг убеждает христианина, что Христос воскрешал мёртвых «умением», то есть магическим искусством, воспроизводится древняя антихристианская полемика, известная ещё по Цельсу, однако никакого комментария к нему нет, хотя здесь уместно было бы напомнить о различении чуда и магии у Оригена и Августина. Глоссарий, составленный из энциклопедических справок неровного качества, местами противоречит самой книге. В нём монография названа научно-популярной работой, Kore Kosmou датирована V–III веками до нашей эры, исмаилитский проповедник Абу Хатим ар-Рази смешан с одноимённым хадисоведом, герметический мудрец Агатодемон — с картографом, а позднее раввинистическое предание подано как факт. Вступительная статья Двинянинова полезна как путеводитель по истории изучения темы, но остаётся описательной. Наконец, издание пестрит ошибками, начиная с того, что фамилия автора в выходных данных и глоссарии напечатана как «ван Владел». Среди других ошибок — «Шапур III» вместо Шапура I, «Федон» вместо «Федра», «Республика» вместо «Государства», «1-я Хроника» вместо книги Паралипоменон, неверная дата смерти Сабита ибн Курры, искажённые арабские блоки и неунифицированная транслитерация. Заглавные буквы в местоимениях, относящихся к Гермесу, стилистически неуместны и невольно придают ему черты божества.
При всех оговорках «Арабский Гермес» — книга, которая заслуживает места на полке серьёзного богословского читателя, хотя читать её следует с карандашом и с ясным пониманием разницы между исследованием автора и намерениями издателей. Её главный урок выходит за пределы исламоведения. Миф о непрерывной тайной традиции, восходящей к допотопному мудрецу, при историческом рассмотрении распадается на конкретные тексты, конкретных людей и конкретные интересы: на иранскую придворную идеологию, нужды религиозного меньшинства, искавшего легитимности под властью ислама, исмаилитскую пропаганду и, что особенно поучительно для христиан, на апологетические хронологии александрийских монахов, которые, желая доказать древность Писания, невольно снабдили Гермеса библейской родословной Еноха. Гермес, по итоговой формуле автора, стал пророком науки, коснувшимся звёзд и услышавшим слова ангелов, но стал им в истории, а не до неё. Для богословского клуба эта книга может стать поводом к серьёзному разговору о том, чем библейское откровение, укоренённое в истории и проверяемое свидетельством, отличается от «древней мудрости», чья древность при ближайшем рассмотрении оказывается литературным приёмом.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!