Страница книги на сайте: https://esxatos.com/blek-grin-bogi-demony-i-simvoly-drevney-mesopotamii
Всякий, кто всерьез читает Ветхий Завет, рано или поздно обнаруживает, что за его страницами стоит огромный и почти незнакомый мир. Авраам выходит из Ура Халдейского, пророк Иезекииль видит в храме женщин, оплакивающих Таммуза, филистимский Дагон падает ниц перед ковчегом, Сеннахериб гибнет в доме Нисроха, своего бога, а Исаия насмешливо описывает, как Вил и Нево склоняются и падают, превращаясь в груз для усталых вьючных животных. Для древнего читателя все эти имена были наполнены живым содержанием, тогда как для современного христианина они часто остаются пустыми звуками, которые проповедник торопливо пропускает или наполняет догадками из сомнительной популярной литературы. Книга Джереми Блэка и Энтони Грина «Боги, демоны и символы Древней Месопотамии», вышедшая в 2025 году на русском языке в издательстве «Касталия» в переводе Ольги Муратовой, предлагает читателю именно то, чего ему так часто не хватает: надежный, научно выверенный и при этом доступный путеводитель по религиозному миру Шумера, Аккада, Вавилонии и Ассирии. Это не богословский труд и не сочинение по библейской археологии в узком смысле слова, а иллюстрированный словарь, составленный специалистами по клинописной литературе и месопотамскому искусству, и именно поэтому он заслуживает отдельного и внимательного разговора на страницах нашего клуба.
Оригинал книги был впервые опубликован в 1992 году издательством Британского музея и с тех пор многократно переиздавался, став одним из самых востребованных вводных справочников по месопотамской религии в англоязычном мире. Ее авторы принадлежат к первому ряду британской ассириологии своего поколения. Джереми Блэк, оксфордский шумеролог, безвременно скончавшийся в 2004 году, был одним из создателей знаменитого электронного корпуса шумерской литературы, благодаря которому тексты, прежде доступные лишь узкому кругу специалистов, стали открыты студентам всего мира. Энтони Грин, археолог и историк искусства, работал над иконографией месопотамских богов и демонов, и его интерес ощутим буквально на каждой странице словаря. Иллюстрации, без которых книга немыслима, в основном выполнены художницей Тессой Рикардс, создавшей точные прорисовки печатей, рельефов, межевых камней-кудурру и статуэток. Таким образом, перед нами плод сотрудничества филолога и искусствоведа, и это сотрудничество определяет главный вопрос, вокруг которого выстроен весь труд: как соотнести изображение с текстом, символ с именем бога, образ на цилиндрической печати с мифом, записанным на глиняной табличке.
Этот вопрос не так прост, как может показаться. Месопотамская цивилизация оставила нам десятки тысяч изображений и огромный массив письменных памятников, однако прямые «подписи», связывающие одно с другим, встречаются редко. Авторы во введении подробно объясняют, какими источниками располагает исследователь: межевые камни касситской эпохи, на которых символы богов иногда снабжены надписями, защитные фигурки с начертанными на них заклинаниями, ритуальные тексты, описывающие, как следует изготавливать статуэтки мудрецов-апкаллу, рельефы и, прежде всего, бесчисленные цилиндрические печати. Именно здесь Блэк и Грин занимают характерную для всей книги умеренную позицию. Они критикуют как наивное отождествление сцен на аккадских печатях с поздними мифами, так и противоположную крайность, при которой исследователь отказывается от любых отождествлений и тем самым открывает дорогу субъективным и произвольным толкованиям. Их собственный метод состоит в том, чтобы считать надежным лишь то, что подтверждено надписью, датированным археологическим контекстом или ритуальным текстом, а все прочее честно помечать как гипотезу. Отсюда бесконечные «возможно», «по-видимому», «значение неясно», которые поначалу могут утомить неподготовленного читателя, но со временем начинают восприниматься как знак научной добросовестности.
Устройство книги определено ее жанром. Перед читателем алфавитный словарь, и в русском издании статьи расположены по русскому алфавиту, от «Абзу» до «Ячменного колоса». Основные статьи соседствуют с многочисленными отсылочными, которые направляют читателя к нужному месту, а каждая статья завершается перекрестными ссылками и номерами иллюстраций. Иллюстрации пронумерованы сквозь всю книгу, и их здесь более полутора сотен, причем у каждой есть подробная подпись с датировкой, местом находки и размерами предмета. Особую ценность имеют сводные таблицы символов богов и изображений демонов и чудовищ, которые служат своего рода визуальным указателем: увидев на фотографии рельефа загадочный значок, читатель может отыскать его в таблице и затем прочитать соответствующую статью. Объем статей чрезвычайно неравномерен. Наряду с отсылками в одну строку и заметками в несколько фраз в книге есть развернутые очерки на несколько страниц, которые фактически представляют собой самостоятельные эссе: о богах и богинях, о демонах и чудовищах, о Гильгамеше, о магии, о подземном мире, о смерти и погребальных обычаях, о храмах, о жертвоприношениях, о грехе, о гадании, об Инане. Статьи о божествах построены по единой схеме: значение имени, генеалогия, культовый центр и храм, мифы, в которых бог действует, иконография и символ, астральная соотнесенность, судьба культа в поздние эпохи и греческие отождествления. Авторы оговаривают в предисловии ряд технических принципов: статьи помещены под шумерской формой имени, поэтому Иштар следует искать под именем Инаны, а имена ассирийских царей даны в традиционной форме, восходящей к Ветхому Завету, так что читатель встретит привычного Сеннахериба. Переводчица в своем предисловии объясняет, почему в русском тексте появились непривычные формы вроде Нинхурсаги или Зиусуры, и приводит выразительный пример с «сиррушем», который при точном чтении оказывается мушхушшу, змеем-драконом Мардука.
Введение, состоящее из четырех разделов, задает рамку всему словарю. Раздел о народах и географии описывает Месопотамию как перекресток и плавильный котел, где, в отличие от Египта, так и не сложилось ни географического единства, ни постоянной столицы. Объединяющими началами цивилизации названы клинописное письмо, пантеон, развивавшийся путем синкретизма и ассимиляции, и удивительно консервативное религиозное искусство. Читатель узнает о шумерском языке, не имеющем известных родственников, о семитском аккадском, родственном ивриту и арамейскому, о череде пришлых народов, от амореев и хурритов до касситов, арамеев и халдеев, и о том, как вливание кочевников раз за разом обновляло городскую культуру. Раздел об исторических периодах проводит читателя от урукской эпохи через Саргона Аккадского, Третью династию Ура и Хаммурапи до падения Ниневии в 612 году до Рождества Христова, Навуходоносора II, Кира и эллинистических правителей, а сопровождающая его хронологическая таблица синхронизирует месопотамские события с мировыми. Последние клинописные тексты относятся к концу I века по Рождестве Христовом, так что трехтысячелетняя традиция угасает приблизительно тогда, когда в мир входит христианская проповедь.
Методологически ключевым оказывается раздел о мифологии и легендах. Авторы подчеркивают, что тексты охватывают период примерно от середины III тысячелетия до I века до Рождества Христова, что версии мифов многочисленны и противоречат друг другу и что каждое записанное предание следует рассматривать как часть литературного произведения, созданного в определенной исторической обстановке ради определенной цели. Канонического свода мифов, подобного «Теогонии» Гесиода, Месопотамия не знала, и поэтому разговор о едином «месопотамском мифе» возможен лишь в самых общих чертах. Здесь же находится короткий абзац о Библии, который во многом определяет тон всего словаря в библейских вопросах. Авторы признают, что интерес к Библии стал важным стимулом для изучения древнего Ближнего Востока, и характеризуют библейские книги как порождение мира, одновременно чуждого Месопотамии и полного отголосков ее жизни и верований. Затем следует принципиальное предостережение: «Месопотамские свидетельства находят письменные подтверждения в гораздо более древние времена, но из этого не следует делать вывод, что они послужили источником всех схожих преданий, возникших позднее». Эта фраза, к которой нам еще придется вернуться, заслуживает того, чтобы ее запомнил каждый, кто когда-либо сталкивался с популярными утверждениями о том, будто Ветхий Завет просто «списан» с вавилонских табличек.
Обратимся теперь к самим статьям, и прежде всего к тем, которые формируют общее представление о месопотамской религии. Обзорная статья «Боги и богини» показывает богов антропоморфными, наделенными человеческими страстями, в целом бессмертными, хотя некоторые из них могут умирать, и облеченными устрашающим сиянием. Присутствие бога вселяется в культовую статую посредством ритуалов омовения и «отверзания уст», а сам пантеон организован по модели домашнего хозяйства, семьи и государства, причем божественный совет отражает политическое устройство эпохи Третьей династии Ура. Известно более трех тысяч имен богов, а большой список «Ан = Анум» насчитывает около двух тысяч. С течением времени шел процесс слияния божеств со сходным характером, вплоть до того, что в культе Мардука все мужские божества объявлялись лишь его «именами». Статья «Пантеон» доводит эту мысль до методологического вывода: за три тысячелетия, при трех основных народах и множестве пришлых, говорить о едином пантеоне как о совокупности божеств народа попросту невозможно. Статьи «Местные боги», «Поколения богов» и «Списки богов» дополняют эту картину, показывая, как городские культы постепенно сливаются, а столица империи распространяет почитание своих покровителей. Читатель видит религию не как застывшую систему верований, а как исторически подвижное, многослойное и глубоко политизированное явление.
Эта политическая укорененность религии особенно ясно видна в статьях о великих богах. Ашшур предстает олицетворением города и державы, божеством без отчетливого характера, которое последовательно отождествлялось с Энлилем и Аншаром, а при Сеннахерибе, в разгар войны с Вавилоном, присвоило себе мифологию Мардука. Сам Мардук, вавилонский Бел, возвышается вместе с политическим подъемом Вавилона, перенимает черты Асарлухи, через него становится сыном Эа и в «Эпосе творения» получает пятьдесят имен. Змей-дракон мушхушшу переходит от бога к богу вслед за политической властью, от Ниназу и Тишпака к Мардуку и затем к Ашшуру. Набу, «библейский Небо», бог писцов и мудрости с центром в Борсиппе, сначала служит Мардуку, затем становится его сыном, а его культ доживает до II века в Пальмире и Дура-Европосе. Нергал, бог подземного мира и чумы, в «Эпосе об Эрре» опустошает Вавилонию не в наказание за грех, а просто потому, что разрушение в его природе. Инана-Иштар, связанная с Астартой, библейской Ашторет, предстает богиней плотской любви, войны и планеты Венеры, но при этом, как подчеркивают авторы, не богиней брака и не богиней-матерью. Уту-Шамаш, бог солнца, истины и справедливости, видит все, потому что он солнце; Энки-Эа, мудрый и благосклонный к людям, владеет божественными установлениями-мей и спасает человечество от Потопа; Энлиль, «Великая гора», владеет таблицей судеб. Для читателя Ветхого Завета эти статьи бесценны: они наполняют содержанием имена, которые встречаются в пророческих обличениях и в повествованиях о царях Израиля и Иуды.
Наряду с богами словарь подробно описывает мир демонов и чудовищ. В ключевой статье «Демоны и чудовища» авторы предлагают схему развития демонических образов от урукского периода до I тысячелетия до Рождества Христова, когда складывается новая теология подземного мира, населенного демоническими существами. Демоны в Месопотамии чаще всего не противостоят богам, а исполняют божественное наказание за грех, и лишь немногие, как Ламашту, убивающая младенцев и рожениц, творят зло ради самого зла. Против нее призывали Пазузу, чья голова служила амулетом, и авторы не без иронии замечают, что этот демон в наши дни получил известность благодаря фильму «Изгоняющий дьявола». Статья о Лилиту, лилу и ардат-лили содержит одну из немногих прямых библейских ссылок, указывая на родство этих образов с еврейской Лилит и на Ис. 34:14, где в Синодальном переводе стоят слова о «ночном привидении». Статья о колоссах с человеческими головами у ворот ассирийских дворцов объясняет, что эти существа назывались аладламму или ламассу и были защитными духами. Статья «Создания Тиамат» перечисляет одиннадцать чудовищ, порожденных Тиамат, которых Мардук после победы ставит в Апсу как трофеи и которые затем превращаются в охранительные фигуры.
Для библейского читателя, однако, наиболее значимы статьи, касающиеся тем творения, Потопа, греха, жертвы и смерти. Статьи «Тиамат», «Мёртвые боги» и «Сотворение мира» излагают содержание «Энума элиш»: Апсу и Тиамат, пресные и соленые воды, смешивают свои воды и рождают богов; Апсу погибает от руки Эа; Тиамат создает чудовищ и возвышает Кингу; Мардук рассекает ее тело, по выразительному сравнению текста, словно сушеную рыбу, и из одной половины творит небо, из другой землю. Человек в месопотамской мысли создан либо из глины, смешанной с кровью убитого бога, как в «Атрахасисе», либо из крови казненного мятежника Кингу. Статья «Боги-матери и богини рождения» описывает, как богиня Мами смешивает глину с кровью, а четырнадцать богинь-«утроб» сопровождают формирование первых семи мужчин и семи женщин. Авторы отмечают, что творение словом встречается в Месопотамии как один из трех способов творения, наряду с союзом божеств и лепкой из глины, и что боги существовали очень долго, но не вечно. Статья «Слово» содержит единственное во всей книге сравнение, сформулированное в пользу своеобразия Библии: «Представление о силе слова бога как инструмента сотворения мира встречается в Месопотамии реже, нежели в древнееврейской Библии». Эта сдержанная констатация ценна именно своей сдержанностью: специалисты, не преследующие никаких апологетических целей, сами указывают на то, что библейское «И сказал Бог: да будет» не имеет в Месопотамии точного соответствия.
Тема Потопа представлена в двух больших статьях, «Зиусура» и «Потоп», дополненных рядом мелких. В первой подробно изложены шумерская версия, поэма об Атрахасисе, одиннадцатая таблица «Эпоса о Гильгамеше» с горой Нимуш, голубем, ласточкой и вороном, обожествлением Ут-напишти и его жены, а также версия жреца Беросса, известная через греческих авторов, в том числе через Иосифа Флавия и Евсевия. Отдельная статья о Бероссе отмечает, что аккадские тексты во многом подтверждают подлинность его традиции. Статья «Потоп» связывает миф с реальными паводками Тигра и Евфрата и формулирует тезис, в котором позиция авторов выражена наиболее определенно: «Из Месопотамии миф о вселенском Потопе распространился в Угарит и в Палестину, где был включен в древнееврейскую книгу Бытия». Любопытна и небольшая статья «Муха», где собраны образы из повествования о Потопе: тела утонувших плывут, как мухи, боги слетаются на жертву Ут-напишти, словно мухи, а богиня-мать клянется ожерельем из бусин в форме мух помнить о случившемся. Внимательный читатель Бытия тотчас вспомнит Быт. 8:21 и знамение радуги в Быт. 9, хотя сами авторы этих сопоставлений не проводят.
Вопрос о райском саде и древе жизни затрагивается в нескольких местах. Статья «Дильмун» сообщает, что более полный текст поэмы «Энки и Нинхурсага» показывает: Дильмун вовсе не был «райской» землей, как считалось прежде, и тем самым подрывает популярные сопоставления Дильмуна с Эдемом. Статья «Растение жизни» рассказывает, как Гильгамеш добывает со дна моря растение омоложения, но змея похищает его и обретает способность сбрасывать кожу. Статья «Адапа» и раздел «Пища и напитки богов» передают историю мудреца, который по совету Эа отказывается от хлеба и воды жизни и тем самым теряет бессмертие; авторы называют это объяснительным мифом о смертности человека. Наконец, в статье «Стилизованное дерево и его ритуалы», посвященной мотиву, вызывающему больше споров, чем любой другой элемент месопотамского искусства, авторы перечисляют многочисленные толкования сцен с ведерком и шишкой, склоняются к пониманию их как обряда очищения и завершают решительным выводом: «Интерес к стилизованному дереву и его интерпретации возрос благодаря образу «Древа Жизни» (и «Древа Познания добра и зла») в Эдемском саду (Бытие 2:3), однако нет никаких оснований связывать эти две традиции». Ссылка на стих, к слову, ошибочна, должно быть Быт. 2:9, но о редакционных неточностях речь пойдет ниже.
Особенно богословски насыщены статьи о грехе, жертве и культе. Статья «Грех» показывает, что в месопотамском понимании грех был одновременно преступлением и социальным бедствием, мог быть умышленным и невольным, передавался от родителей и даже «заражал» через место, где сидел нарушитель, и понимался как болезнь, которую лечат магическими ритуалами, зельями, травами и молитвой. Авторы подытоживают, что грехом в этом мире можно считать осознанное чувство проступка и вины, совесть, которую можно исцелить магическими практиками или молитвой. Связанные статьи «Табу» и «Болезни и медицина» добавляют, что слова, обозначавшие посвященное богу и запретное, со временем стали синонимами греха, а болезнь воспринималась как «рука» бога или демона; знаменитая молитва к богам, известным и неизвестным молящемуся, создает поразительный фон для слов апостола Павла в Афинах о жертвеннике «неведомому Богу». Статья «Жертвоприношение животных» объясняет, что человек, по месопотамским представлениям, был сотворен ради заботы о материальных нуждах богов, а жертва буквально утоляла их голод. И здесь же авторы делают наблюдение исключительной важности для каждого изучающего книгу Левит: «Однако жертвоприношение овцы во время новогодних церемоний в Вавилоне предположительно никак не связано с идеей козла отпущения - животного, приносимого в жертву или убиваемого, дабы взять на себя грехи всего народа (например, Левит 16:8, 10, 21); подобная концепция была чужда месопотамскому мышлению». Статья «Культовые статуи» описывает, как статую кормили, одевали и укладывали спать, а статья «Храмы и храмовая архитектура» прослеживает развитие святилища от крошечного храма в Эриду до зиккуратов и ассирийских храмов, понимаемых как «дом» бога. Статья «Новогодние церемонии» подробно описывает праздник акиту с его чтением «Эпоса творения», ритуальным унижением царя и процессиями богов, а статья «Очищение» рассказывает об очищении святилища Набу тушей обезглавленной овцы, которую затем бросали в реку.
Обширный очерк «Магия» утверждает, что магия в Месопотамии была нормой и не считалась чем-то предосудительным; злом признавалось лишь колдовство, и то из-за его социальных последствий. Авторы описывают заклинателя, лекаря и прорицателя, выделяют типы заклинаний и подробно разбирают серии Шурпу, Маклу и намбурбу, а в конце задают трезвые социальные вопросы: длинные ритуалы были доступны лишь богатым, о практике простых людей мы почти ничего не знаем. Статья «Гадание и прорицание» дает типологию от гадания по внутренностям жертвенных животных до толкования снов и замечает, что некромантия встречалась крайне редко и считалась опасным занятием. Для читателя Втор. 18:10–12 этот материал раскрывает, против какой именно повседневной реальности были направлены запреты Закона.
Наконец, большой очерк «Подземный мир» вместе со статьями «Смерть и погребальные обычаи», «Загробная жизнь» и «Птичьи когти и крылья» рисует мрачную картину «земли без возврата», полной мрака и пыли, где мертвые голодают, одеты в перья и зависят от поминальных приношений живых, а хуже всего участь непогребенных и сожженных. Авторы особо подчеркивают отсутствие нравственного воздаяния: «В отличие от Египта, в Месопотамии концепция суда над умершими или оценки их моральных качеств отсутствовала». Царица подземного мира лишь выносит пришедшим смертный приговор, а богиня-писец записывает их имена, как если бы они были работниками, явившимися на службу. Лишь в I тысячелетии до Рождества Христова, в «Видении подземного мира» ассирийского царевича, появляется картина преисподней, населенной демонами. С этой мрачностью созвучна и статья о мелам, устрашающем сиянии богов, где авторы делают тонкое наблюдение: «Хотя мелам всегда является признаком сверхъестественного, он не несет в себе никакой моральной ценности: демоны и устрашающие великаны тоже могут его «носить»». Статья «Добро и зло» дополняет эту мысль: справедливость и защита вдов и сирот являются для великих богов скорее вторичными чертами, чем выражением их сущности, а между собой шумерские боги порой ведут себя крайне безнравственно.
Особого внимания заслуживают статьи, прямо привязанные к библейскому тексту. Статья «Вавилонская башня» пересказывает Быт. 11:1–9, приводит шумерскую параллель о смешении языков и объясняет библейский образ видом вавилонского зиккурата Этеменанки и каламбуром на корень «смешивать». Статья «Думузи» прямо указывает, что Таммуз из Иез. 8:14 есть древнееврейская форма имени Думузи, и сообщает, что в иракском арабском языке Таммуз и поныне означает июль. Статья «Даган» исправляет давнее заблуждение, на котором веками строились толкования 1 Цар. 5: представление о Дагоне как о боге-рыбе, восходящее к IV веку, ошибочно, ибо это был западносемитский бог зерна. Статья «Нимрод» приводит Быт. 10:9–10 и признает, что месопотамский прототип великого охотника установить не удалось. Статья «Нисрох» разбирает убийство Сеннахериба, называет вероятного убийцу в согласии с библейским рассказом о сыновьях царя и показывает, как Лейард в XIX веке ошибочно назвал «Нисрохами» орлиноголовых гениев ассирийских рельефов. Мимоходом сообщается, что Урарту есть «Арарат в Библии». Эти статьи, пусть и немногочисленные, делают словарь полезным инструментом толкования.
Кому же адресован этот труд и какую пользу он может принести? Сами авторы скромно определяют свою книгу как вводный путеводитель для тех, кто впервые обратился к Месопотамии, и именно в этом качестве она наиболее ценна. Для студентов богословия и преподавателей Ветхого Завета словарь станет надежным справочником реалий: он позволяет быстро и без риска опереться на устаревшую или фантастическую информацию узнать, кем был Нергал из 4 Цар. 17:30, почему Исаия высмеивает Вила и Нево, что стоит за плачем по Таммузу и что на самом деле известно о Дагоне. Для пастора и проповедника книга полезна как источник точных и ярких иллюстраций: образ богов, которых нужно кормить и укладывать спать, бросает яркий свет на насмешку Исаии над идолами в 44-й главе и на слова псалма о Боге, Который не нуждается в пище. Апологету словарь предоставляет весомые аргументы против упрощенных теорий заимствования, причем аргументы исходят от ученых, которых невозможно заподозрить в конфессиональной заинтересованности. Мирянам, ищущим интеллектуальных ответов, книга откроет захватывающий мир, но им придется самостоятельно совершать богословскую работу сопоставления, которую авторы сознательно не делают. Пользоваться словарем удобнее всего не как книгой для сплошного чтения, а как справочником, обращаясь к нему при изучении конкретных библейских текстов и начиная с больших очерков, которые дают общую картину, а затем переходя по перекрестным ссылкам к частным статьям.
Достоинства книги велики и очевидны. Прежде всего это дисциплина источника: атрибуции опираются на надписи и контекст, а гипотезы честно помечены как гипотезы. Благодаря этому словарь постоянно и последовательно разрушает научные и популярные мифы: о Дагоне-рыбе, о «сирруше», о «райском» Дильмуне, об астральном происхождении всей месопотамской религии, которое авторы прямо называют несостоятельной идеей, о повсеместном «культе плодородия», о свастике как солярном знаке, о Нисрохе, о рассказе Геродота про обязательную храмовую проституцию, который назван плодом бурной фантазии, об «универсальной богине-матери». Читатель, привыкший к эзотерическим и сенсационным книгам о Шумере, получает здесь прививку трезвости. Большие очерки о магии, подземном мире, погребальных обычаях и храмах являются почти самостоятельными эссе, в которых религиозный материал соединен с социальным анализом. Иконографический аппарат превосходен: прорисовки, сводные таблицы и точные подписи делают книгу незаменимой для тех, кто посещает музейные собрания или изучает альбомы ближневосточного искусства. Для богословского читателя особенно ценно то, что, не имея никакой апологетической цели, авторы сами фиксируют ряд принципиальных различий между Месопотамией и Библией: отсутствие идеи заместительной жертвы за народ, отсутствие нравственного суда после смерти, отсутствие нравственного содержания в божественном сиянии, меньшую роль творящего слова, начало бытия у богов, отсутствие учения о первородном грехе и решительное утверждение о том, что поклонение Мардуку, даже в крайних формах, никогда не вело к отрицанию других богов. Все это готовый материал для того, кто захочет показать своеобразие библейского откровения на фоне окружающего мира, и материал тем более убедительный, что он предоставлен беспристрастными специалистами.
Тем не менее книга оставляет и ряд серьезных вопросов, которые евангельский читатель не может обойти. Первый и, пожалуй, главный из них касается подхода авторов к библейским параллелям. Во введении, как мы видели, сформулирован принцип, согласно которому из большей древности месопотамских записей нельзя выводить их первичность по отношению к позднейшим сходным преданиям. Однако в статье «Потоп» этот принцип фактически отменяется: заимствование библейского рассказа из Месопотамии через Угарит и Палестину утверждается как факт, без единого довода, без разбора сходств и различий и без упоминания альтернативных объяснений, будь то общая древняя память о катастрофе или сознательная полемическая переработка, в которой библейский автор отвечает на вавилонскую традицию. Между тем различия здесь принципиальны: в месопотамских версиях Потоп вызван раздражением богов от шума людей, а спасение героя совершается вопреки воле верховного бога хитростью другого бога, тогда как в Бытии суд обусловлен нравственным растлением земли, а спасение Ноя выражает волю единого Бога и завершается заветом. Показательно, что в статье «Зиусура» библейскому повествованию отведена одна фраза о том, что оно имеет много общего с месопотамской историей. При этом в статье о стилизованном дереве связь с Эдемом отвергается столь же категорично, сколь категорично в статье о Потопе принимается заимствование. Асимметрия заметна: в одном случае параллель признается без доказательств, в другом отклоняется без обсуждения противоположных доводов, а такие классические сюжеты, как история Адапы, отказывающегося от пищи жизни, или змея, похищающего растение омоложения, вовсе не вводятся в сравнительную рамку.
Вторая проблема связана с тем, что многие очевидные и хрестоматийные параллели в словаре просто не названы. Авторы не связывают колоссов-ламассу с библейскими херувимами, не упоминают «царицу небесную» Иеремии в статье об Инане, хотя сами приводят этимологию ее имени как «Владычицы Небес», не сопоставляют речь Сидури о радостях смертной жизни с Екклесиастом, а очищение святилища тушей овцы с Днем очищения, не касаются связи Тиамат с библейской «бездной» Быт. 1:2, обходят молчанием Авраама в статьях об Уре и библейский образ Вавилона у пророков и в Откровении. Отчасти это объяснимо и даже похвально: авторы сознательно держатся своего материала и не вторгаются в библеистику, где не считают себя специалистами. Однако следствие такой сдержанности в том, что словарь дает читателю лишь половину картины, и восполнять вторую половину ему придется с помощью других пособий. Там же, где библейский текст все-таки разбирается, как в статье о Вавилонской башне, он объясняется сугубо натуралистически, как этиологический миф и каламбур, тогда как богословское содержание повествования, тема человеческой гордыни, Божьего суда и рассеяния, которое Новый Завет в известном смысле преодолевает событием Пятидесятницы, остается за пределами рассмотрения.
Третий ряд замечаний относится к редукционистским тенденциям, которые сопровождают функционалистский метод авторов. Пессимизм месопотамцев в отношении загробной жизни объясняется суровыми природными условиями и бедностью сырья, мифы о Думузи и Эрре сводятся к этиологии смены времен года и к отголоскам арамейских вторжений, действенность очистительных ритуалов допускает психотерапевтическое толкование, а тон местами становится снисходительным, как в замечании о том, что пациенту, описанному в заклинаниях, в наши дни следовало бы обратиться к психиатру. Религиозный опыт как таковой, молитва, покаянные псалмы, переживание святого почти не получают собственного голоса. Для религиоведческого справочника это, возможно, неизбежно, но богословский читатель вправе отметить, что религия здесь описана преимущественно извне. К тому же некоторые сравнения с христианством звучат поверхностно. Сопоставление культовой статуи, пропитанной божественным присутствием, с православной иконой богословски неточно: православное учение об иконе, как бы к нему ни относился протестант, никогда не предполагало, что образ нужно кормить и укладывать спать, а соседство этого сравнения с образом ребенка, одушевляющего куклу, может показаться верующему читателю обидным. Регулярные подношения богам сравниваются с ежедневными богослужениями христианской церкви, а демонический ад из видения ассирийского царевича назван предвосхищением средневекового образа ада, что намекает на генетическую связь, никак в книге не обоснованную. Встречаются и внутренние противоречия: в статье о демонах утверждается, что нет свидетельств общей веры в одержимость, тогда как в других статьях говорится об овладении человеком духом умершего и о демонической одержимости.
Наконец, нельзя умолчать о недостатках русского издания, которые, к сожалению, весьма ощутимы. Самая поразительная ошибка находится в аннотации издательства, которая описывает совсем другую книгу: в ней говорится о мистических религиях, процветавших на заре христианской эры, о культах Митры, Диониса и Орфея, об эзотерическом христианстве и гностицизме. Ничего подобного в словаре нет, и такая аннотация не только дезориентирует покупателя, но и задает строгому научному труду эзотерическую рамку, глубоко ему чуждую. В тексте встречаются ошибки в датах и ссылках: Сеннахериб убит «в 68 году» вместо 681 года, Тукульти-Нинурта I отнесен к III веку вместо XIII, Саргон в подписи к одной из иллюстраций назван первым, а не вторым, вместо Быт. 2:9 указан Быт. 2:3, хронология некоторых царей разнится от статьи к статье. Имена передаются непоследовательно: рядом стоят разные написания одного ассирийского царя, известный археолог Вулли превращается в «Булли», Гирсу в «Бирсу». Переводчица проделала большую и в целом добросовестную работу, однако научной редактуры книге явно недостает. Не хватает и другого: со времени выхода оригинала прошло более трех десятилетий, за которые ассириология продвинулась далеко вперед, а русское издание выпущено без дополнений, без обновленной библиографии и без комментария, который помог бы русскоязычному читателю, в том числе знакомому с трудами отечественных востоковедов, соотнести книгу с современным состоянием науки.
Все эти замечания, однако, не отменяют главного. Перед нами один из лучших вводных справочников по религии Древней Месопотамии, написанный людьми, которые знали свой материал из первых рук и умели говорить о нем ясно и честно. Для евангельского читателя ценность книги парадоксальным образом возрастает именно благодаря ее светскому, неапологетическому характеру. Когда ученые, не ставящие перед собой никаких богословских задач, сами признают, что идея заместительной жертвы была чужда месопотамскому мышлению, что посмертие в Месопотамии не знало нравственного суда, что сияние богов было лишено нравственной ценности, а их культ требовал кормить изображения, читатель Библии получает возможность увидеть, насколько радикально отличалось откровение Бога Израиля от религиозного мира, из которого Он вывел Авраама. Пророки, высмеивавшие идолов, которых носят на плечах, и псалмопевец, провозглашавший, что Богу не нужна пища смертных, говорили о вполне конкретной реальности, и словарь Блэка и Грина позволяет эту реальность увидеть. Нужно лишь читать его критически, помня о том, что сравнительную работу, которую авторы оставили несделанной или сделали поспешно, придется совершать самому, с открытой Библией в руках.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!