Поиск
Настройки
Тема

Блэк – Земля одержимая демонами

Моника Блэк – Земля одержимая демонами: Ведьмы, целители и призраки прошлого в послевоенной Германии
Это обзор книги «Блэк – Земля одержимая демонами» Перейти к книге

Страница книги на сайте: https://esxatos.com/blek-zemlya-oderzhimaya-demonami

Книга американского историка Моники Блэк «Земля, одержимая демонами. Ведьмы, целители и призраки прошлого в послевоенной Германии» вышла в 2020 году, а в 2022-м появилась по-русски. Это одно из самых необычных исследований последних лет о Западной Германии первых послевоенных десятилетий. Автора, специалиста по культурной истории Германии XX века, занимает, как общество, только что пережившее нацизм, войну, разгром и оккупацию, справлялось с невысказанной виной, недоверием и страхом возмездия. Материал для этого она берёт не из парламентских стенограмм и не из богословских меморандумов, а из полицейских дел, судебных протоколов, писем рядовых людей к мэрам и министрам, психиатрических экспертиз и газетных вырезок. Рассказ строится вокруг сюжетов, которые трудно связать с образом Федеративной республики, стоящей на пороге экономического чуда. Это массовое паломничество к целителю Бруно Грёнингу, явления Девы Марии во франконском Герольдсбахе, протестантские молитвенные кружки, изгонявшие бесов, странствующие покаянные проповедники и, наконец, десятки судебных дел о «ведьмах» в деревнях Шлезвиг-Гольштейна и Нижней Саксонии. Для читателя из богословского клуба книга важна тем, что почти каждая её страница касается вопросов, которые для христианина никогда не бывают только историческими: греха и вины, покаяния и прощения, болезни и исцеления, сатанинского и демонического, различения духов и роли Церкви в обществе, которое потеряло нравственные ориентиры.

Чтобы оценить замысел книги, надо понимать, с какой историографической традицией спорит автор. Долгое время раннюю историю ФРГ описывали как историю успеха: эпоха Аденауэра, рост благосостояния, укоренение демократии, вхождение в западное сообщество. В эту схему органично вписывался тезис философа Германа Люббе, согласно которому молчание о преступлениях нацизма в 1950-е годы было не моральным провалом, а условием социальной интеграции: миллионы бывших членов партии и попутчиков смогли стать гражданами демократического государства именно потому, что о прошлом не спрашивали. Блэк не отрицает, что молчание было повсеместным. Но она утверждает, что оно не было абсолютным и вовсе не было безвредным. Прошлое, по её мысли, никуда не ушло, а продолжало просачиваться в повседневность в закодированных формах: через страх порчи, через поиск «злых людей», через ожидание небесного суда и жажду чудесного исцеления. Программная формула введения задаёт тон всей книге: «Никто не забыл демонов, выпущенных нацизмом: о них просто не говорили или говорили чрезвычайно закодированным, ритуализированным языком».

Метод Блэк сочетает микроисторию, социальную антропологию и историю медицины. С микроисторией её роднит внимание к конкретному случаю, прочитанному с предельной подробностью. Из антропологии колдовства, прежде всего из классического исследования Эванса-Притчарда о народе азанде, она заимствует взгляд на обвинения в колдовстве как на способ объяснить несчастье, своего рода теодицею: человек ищет не механическую причину беды, а ответ на вопрос, почему она случилась именно с ним и именно сейчас. Из истории психосоматики приходит интерес к телу как носителю невыговоренного страдания. Главный же приём Блэк можно назвать чтением умолчаний. Полицейский протокол, который сводит деревенскую вражду к вневременному суеверию, психиатрическая экспертиза, объявляющая человека анахронизмом, журнальная серия о революции в медицине, ни словом не упоминающая убитых врачами больных, становятся у неё свидетельствами того самого вытеснения, о котором написана книга. Это сильный и рискованный метод, и к его пределам мы вернёмся при критической оценке.

Книга открывается историей из Франконии, которая кажется взятой из раннего Нового времени. Некий герр К. объявил себя целителем, гадал на хлебных крошках и угольках в воде и распустил слух, будто дочь покойного народного целителя служит дьяволу, а сам он служит Богу. Деревня отвернулась от оклеветанной женщины, она подала в суд и выиграла. Лишь в конце эпизода выясняется, что дело происходило в Западной Германии после войны. Таких процессов с конца 1940-х до середины 1960-х годов было немало, и журналисты называли их «охотой на ведьм». В отличие от процессов XVI–XVII веков, здесь не было шабашей и договоров с дьяволом, но речь шла о самых серьёзных вещах: о добре и зле, о болезни и здоровье. Во введении автор разделяет две формы «одержимости». Первая индивидуальна: это души, ищущие исцеления и спасения, и к ней относятся Грёнинг, Мариины явления, экзорцистские кружки и проповедники воздаяния. Вторая общинна: это социальный конфликт, переведённый на язык страха перед ведьмами. Интерес немцев к сверхъестественному сам по себе не новость, оговаривает Блэк, но в послевоенных явлениях сосредоточенность на грехе, вине, исцелении и искуплении достигает такой силы, что их можно читать как выражение пустоты, одновременно нравственной, социальной и познавательной.

Первая глава, «Читая знаки», переносит читателя в Лемго, один из главных центров охоты на ведьм XVI–XVII веков. Нацисты устроили там музей, где процессы подавались как наследие «мрачного Средневековья», а за несколько месяцев до праздника, на котором девушки встречали гостей в костюмах ведьм, в «Хрустальную ночь» в Лемго сожгли синагогу. Блэк с самого начала ставит рядом фантазии о ведьмах и фантазии о еврее-враге. Затем она показывает, как в последние годы войны немцы учились читать знаки. Союзники назвали бомбардировку Гамбурга операцией «Гоморра», и автор видит в этом почти богословское заявление о том, на чьей стороне Бог. Один пастор после бомбёжек сказал прихожанам, что здесь действовала не только рука врага, а «Его рука». Люди шёпотом связывали бомбы с местью за сожжённые синагоги. Для Блэк это теодицея в чистом виде: перечисляя свои добродетели и уверяя, что ничего подобного не заслужили, люди искали скрытый смысл катастрофы. Вслед за Дарендорфом автор подчёркивает, что немецкое слово Schuld несёт оттенок непоправимости, клейма, исключающего спасение, и поэтому яростное отрицание «коллективной вины» она предлагает читать как парадоксальное её признание. Кульминация главы посвящена волне апокалиптических слухов весны 1949 года, когда ждали конца света, потопа и всепогребающего снега. Фольклорист Альфред Дик объяснял эти слухи психозом и бульварной прессой, но его собственный материал говорит о другом: тонуть будут только грешники. Апокалипсис, напоминает Блэк, по самому смыслу слова есть раскрытие, срывание завесы, и в народных пророчествах она видит подспудное ожидание суда над виновными.

Вторая и третья главы открывают основной сюжет первой половины книги. В марте 1949 года Бруно Грёнинг, бывший рабочий из-под Данцига, вернувшийся из советского плена, посетил в вестфальском Херфорде девятилетнего Дитера Хюльсмана, и мальчик с диагнозом мышечной атрофии будто бы встал и пошёл. В Херфорд потянулись тысячи людей. Одни называли Грёнинга чудо-доктором и спасителем, другие шарлатаном и демоном. Блэк сразу сдвигает фокус: подлинный герой её рассказа не Грёнинг, а толпы с их надеждами и страданиями, и общество «выбрало» этого человека, чтобы он врачевал его раны. Не менее важна биография: Грёнинг вместе с отцом и братом вступил в НСДАП не позднее 1936 года. Мессия, к которому стекались толпы, сам был бывшим членом партии. В третьей главе мэр Херфорда запрещает Грёнингу лечить и получает лавину писем, где запрет сравнивают с мерами Третьего рейха: молодая демократия понималась тогда популистски. Автор делает интересный экскурс в историю немецкой «свободы лечить», отменённой законом 1939 года, который теперь, с иронией истории, объявляли «нацистским».

Для богословского читателя в третьей главе важнее всего беседы Грёнинга с протестантским суперинтендентом Херфорда пастором Германом Кунстом, позднее видной фигурой церковной политики ФРГ. Кунст нашёл в целителе многое согласное с христианским мировоззрением: бескорыстие, призыв к самопожертвованию, уверенность, что дар исходит от Бога. Но он высказал принципиальное возражение: Грёнинг обращался к толпам от имени Иисуса, однако «добивался только телесного исцеления», а не прощения. Это точный пасторский диагноз, и Блэк понимает его глубину. Пастор говорил о грехе и прощении, Грёнинг говорил о злом духе и злых людях. Он помогал только «добрым», уверял, что от слёз «злого» у него поднимается жар, а об одной женщине мог сказать, что она одержима Сатаной. Здесь автор подключает антропологию колдовства. В народной культуре «злые люди» издавна были синонимом колдунов, а целитель оставался морально двусмысленной фигурой: тот, кто снимает порчу, умеет её и наслать. Письма сторонников и противников Грёнинга показывают весь спектр народной религиозности, от восторженных сравнений с ангелом Господним до обвинений в дьявольском искусстве. Один корреспондент сетует, что немцы следуют ошибкам Ветхого Завета о гневном Боге вместо Нового. Блэк не отмечает маркионитской интонации этого письма, но сама находка показательна. Для многих авторов писем «бедствие» означало не нацизм, а оккупацию, и в просьбах о Грёнинге звучит тоска по утраченному порядку.

Четвёртая глава, «Духовная медицина», посвящена тем, кто приходил к Грёнингу: прежде всего парализованным, онемевшим, ослепшим на войне. Опираясь на историю психосоматики, Блэк осторожно, в форме вопросов, предполагает, что паралич и немота могли быть телесным выражением невыносимой вины, стыда и запрета на речь. Центральный эпизод главы составляют «эксперименты» в гейдельбергской клинике, которые организовал иллюстрированный журнал Revue при участии психолога Фишера и под патронажем Виктора фон Вайцзеккера, одного из основателей психосоматической медицины. Здесь метод чтения умолчаний работает особенно эффективно. Фишер и журнал много говорят о необходимости вернуть доверие к медицине, но молчат о том, почему оно было утрачено: о сотнях тысяч стерилизованных и убитых врачами людей. Анализируя письма к Грёнингу, Фишер говорит о «массовой судьбе»: бомбёжках, бегстве, голоде, павших отцах и сыновьях. Блэк замечает, что «массовая судьба», в отличие от «коллективной вины», исключает активную роль самих немцев: страдания случились с ними, они их не причиняли. На этом фоне понятно, чем Грёнинг был для своих посетителей. Он слушал, ему доверяли, и глава заканчивается горьким замечанием: возможно, лучше всего было то, что он не был врачом.

Пятая глава переносит действие в Баварию, на «Рысистую ферму» под Розенхаймом, куда летом 1949 года ежедневно приходили многие тысячи человек. Религиозный характер происходящего был открытым: толпы пели «Великий Господь, мы славим тебя», кричали «Да приидет Царствие Твое», падали ниц, а бенедиктинец из Италии проповедовал о наступлении последних времён. Блэк делает важное наблюдение: историки фиксируют лишь скромное и краткое «возвращение в церкви», но духовная жажда эпохи была видна не на воскресной мессе, а на грязном поле, где люди ждали ночного появления целителя на балконе в свете прожекторов. В центре главы стоит экспертиза психоаналитика Александра Мичерлиха, видевшего в Грёнинге невротика, а в связке вождя с миссией и ищущих убежища последователей психопатическое явление. Блэк убедительно показывает, что Мичерлих говорит о Гитлере, не называя его, и что он, как и многие интеллектуалы эпохи, заменял разговор о конкретном прошлом рассуждениями о вневременных ценностях: цивилизации, христианстве, Западе. Оговорка автора здесь тонкая: сходство балкона в прожекторах с нацистскими ритуалами не отменяет подлинно религиозного смысла происходящего, и одно не нужно отделять от другого. К осени миф начал рушиться под тяжестью разоблачений бывших соратников и официальных заявлений о массовом психозе.

Шестая глава, «Если зло – болезнь, что есть лечение?», рассказывает о деловом партнёрстве Грёнинга с супругами Меккельбург. Отто Меккельбург был бывшим офицером СС, после войны жил под чужой фамилией и прошёл денацификацию как «попутчик», а в анкете СС супруги называли себя gottgläubig, то есть верующими в Бога в нацистском, внеконфессиональном смысле. Меккельбурги превратили служение целителя в доходное предприятие, и Блэк описывает их с откровенной иронией. Но богословски главное в этой главе другое: что значили слова Грёнинга о злых людях, недостойных исцеления? Целитель говорил, что все люди дети Бога, но тут же делил человечество на пленников зла и безнадёжных, о которых отзывался как о мусоре. Именно здесь Блэк делает экскурс в христианское понимание болезни: «Грехопадение неотъемлемо от логики спасения: если вы не испорчены, то вас невозможно и спасти. Принципиальным предметом заботы христианского целительства является грех и прощение греха». Из этого различения следует её главный вывод: «злые люди» Грёнинга не грешники, способные к покаянию, а ведьмы, воплощённое зло, от которого нужно беречься. Для толпы же логика была утешительной: если ты не «злой», спасение тебе доступно. Это своего рода оправдание без покаяния. Описана и речь Грёнинга на острове Вангероге, где он говорил о потерянной вере, называл Бога величайшим доктором и призывал любить врагов, а также случай женщины, которая, по свидетельству её лютеранского пастора, после встречи с целителем впала в духовное смятение и уверилась в собственной одержимости.

Седьмая глава, «Болезнь как следствие греха», насыщена религиозным материалом больше всех остальных и для клуба наиболее ценна. Первый её сюжет посвящён явлениям Девы Марии в Герольдсбахе в 1949–1952 годах: тысячи видений, около полутора миллионов паломников, освящённая земля, которую уносили домой для защиты от будущих войн и демонических искушений. Священник предупреждал, что явление можно спутать с его дьявольской копией, визионеры сообщали, что видели дьявола, мирянин-экзорцист пользовался «Отче наш», «Радуйся, Мария» и магической формулой SATOR. Архиепископство Бамберга объявило явления не сверхъестественными, паломников лишали причастия, а один сторонник видений, бывший узник Заксенхаузена, сравнивал иерархию с гестапо. Второй сюжет связан с протестантскими молитвенными кружками, где избегали слова «экзорцизм» как слишком близкого к магии и говорили об изгнании бесов постом и молитвой. Двое из целителей прошли концлагеря, и один, по его словам, именно там обрёл путь к Спасителю. Третий сюжет — странствующие проповедники, прежде всего фабрикант Герман Цайсс, к концу 1950-х стоявший во главе сотен независимых харизматических общин. В 1956 году в вуппертальском кинотеатре он сказал то, чего почти никто в ФРГ публично не произносил: «Шесть миллионов немцев умерли на войне. Око за око, зуб за зуб: именно шесть миллионов! Именно столько, сколько евреев мы убили». Блэк справедливо отмечает почти немыслимую прямоту этого покаянного слова. Рядом стоит Грёнинг, который, по её наблюдению, слова «грех» как будто никогда не употреблял, говорил о Боге как об электростанции, а о людях как о лампочках, и напоминал слушателям, что в каждом сидит свой внутренний зверь. Автор видит в этом теологию солдата, молчаливое согласие людей, которые знают, что сделали. Вывод главы принципиален: одержимость грехом и проклятием в 1950-е годы есть не пережиток старины, а реакция на катастрофу нацизма.

Восьмая глава, «Есть ли ведьмы среди нас?», открывает вторую тему книги, общинную одержимость. Её материал — дело столяра и целителя Вальдемара Эберлинга из Дитмаршена в Шлезвиг-Гольштейне. Лечя больного ребёнка трактирщика, он заговорил о «злой силе», преследующей семью, и намёками указал на соседку и бывшего мэра. Против соседки начался бойкот, и она физически заболела. Однако Блэк важна не экзотика, а социальная механика. Одна из клиенток Эберлинга была невесткой нацистского мэра и считала врагом семьи первого послевоенного мэра, который при денацификации распоряжался передачей собственности. Целителю достаточно было кивнуть. Полицейские документы о прошлом молчат, и автор отвечает на это ключевой для её метода мыслью: устанавливать связи между прошлым и настоящим дело не полиции, а историка. Затем перспектива расширяется. После войны число процессов, связанных с колдовством, резко выросло, и Блэк честно советует обращаться с цифрами осторожно. Она отвергает объяснение притоком беженцев и напоминает о реальной истории Дитмаршена, где плотность членов НСДАП была одной из самых высоких в стране. Отсюда её вывод: «Земля с наибольшим количеством бывших членов партии оказалась и местом наиболее ярко выраженного страха перед ведьмами в послевоенные годы». Самый запоминающийся образ главы составляют «другие руины». Помимо развалин больших городов, существовали развалины социальных отношений, и в сёлах, где жертвы и выгодоприобретатели 1933 и 1945 годов жили бок о бок, а культура доносительства пережила рейх, именно они определяли повседневность.

Биография Эберлинга нарочито двусмысленна. Его целительство с самого начала было религиозным: он видел пророческие сны и утверждал, что лечит только с помощью Бога, а не магией. При нацистах на него навесили ярлык Свидетеля Иеговы и осудили за мошенничество. Он был антинацистом и жертвой режима, но после войны, пусть и косвенно, натравил бывших нацистов на послевоенного мэра. Психиатры, обследовавшие его в 1955 году, описали его мировоззрение как дуализм персонифицированных Бога и дьявола и записали его горькую фразу: если бы Иисус вернулся, люди снова распяли бы Его. Но они полностью проигнорировали то, что Эберлинг рассказывал о вражде с бывшими нацистами, и объявили его анахронизмом, застрявшим на ранней стадии духовного развития человечества. Блэк резко критикует эту психиатрию, которая выдаёт себя за универсальную науку, а на деле стирает исторический контекст. Суды колебались, и в итоге целитель получил небольшой срок и штраф, а затем стал местной знаменитостью. Финальный аргумент главы особенно тонок: в 1936 году Эберлинг на суде отрицал веру в ведьм из страха, что его сочтут душевнобольным и стерилизуют. Язык намёков, на котором говорила деревня, был наследием эпохи доносов.

Девятая глава, «Крестовый поход Крузе», посвящена человеку, который, по мнению Блэк, единственный из современников понял, что происходит. Отставной учитель Иоганн Крузе, социал-демократ и пацифист, вышел из Лютеранской церкви в 1926 году после конфликта с пастором, которого считал больше занятым националистической агитацией, чем проповедью христианского милосердия. Ещё в 1923 году он связал поиск колдуна-виновника с травлей евреев: и страх колдовства, и антисемитизм приписывают несчастья скрытому злу и тайным сговорам. После 1945 года Крузе публично этой параллели не проводил и лишь в неопубликованной рукописи 1967 года написал, что между сожжением ведьм и геноцидом евреев проходила «прямая линия преемственности». Его переписка с министерствами Нижней Саксонии представляет собой хронику бюрократической глухоты: полиция, проверив описанные им случаи, один из которых закончился убийством, не нашла «серьезной опасности». Центральный сюжет главы — процесс против издательства, выпустившего гримуар «Шестая и Седьмая книги Моисея», псевдоэпиграфическое магическое сочинение, которое выдаёт себя за продолжение Пятикнижия, обращается к Люциферу и внешне похоже на благочестивую псалтирь. Блэк выявляет в нём скрытую «еврейскую» семантику: обращения к Адонаю и Элоиму, звезду Давида на обложке, многовековую связь в народном воображении между евреями и вредоносной магией. С горькой иронией она показывает, что эксперт защиты, фольклорист Пойкерт, называвший книгу безобидным чтением, был автором статьи «Еврей/Еврейка» в «Словаре немецких суеверий». Здесь же звучит самый масштабный и спорный тезис книги: нацистский антисемитизм, по Блэк, «имел своим источником и фундаментом» немецкую культуру, включавшую христианские представления о евреях как врагах Бога. Процесс закончился обвинительным приговором, затем оправданием по апелляции и, главное, молчанием: расследования, по словам газет, упирались в «стену ледяного молчания».

Десятая глава, «Нью-Эйдж: начало», возвращает читателя к Грёнингу и прослеживает его превращение из мессии 1949 года в гуру нового типа, который рассуждает о Боге и зле, а также о засилье фармацевтики, цитирует Парацельса и Нормана Винсента Пила. Нравственным центром главы и, вероятно, всей книги становится история семнадцатилетней Руты К., больной туберкулёзом. После встречи с Грёнингом она с согласия отца отказалась от медицинской помощи и умерла в декабре 1950 года, весив меньше тридцати двух килограммов. Её дневник, который она вела для целителя, и письма отца показывают, как подлинная набожность семьи, вверявшей дочь Отцу Небесному, срастается с культом человека: отец и дочь каждый вечер сидели, сжимая в руках фольговые шарики. Последнее письмо отца звучит как приговор, вынесенный не судом, а совестью: «Вам придется оправдываться перед Богом». Через несколько недель умер и он сам. Параллельно Блэк прослеживает секуляризацию целительства: парапсихологи переводят язык души на язык психологии, а чудеса, которые раньше принимали верой, теперь хотят проверить. «Вера такой силы, казалось, шла вразрез с обществом, находившимся в состоянии трансформации», — пишет автор. Суды 1957–1958 годов приговорили Грёнинга к лишению свободы и штрафу за равнодушие к судьбе девушки, но в 1959 году дело прекратили «за смертью обвиняемого»: целитель умер от рака в пятьдесят два года.

В заключении Блэк подводит итоги. Обвинения в колдовстве встречались до середины 1960-х годов, но волна сошла на нет, и власти так и не поняли, что произошло. По мысли автора, утихли сами корни ужаса: скрытые взаимные упрёки, недоверие и отсутствие духовной опоры, а вместе с ними ушёл и страх возмездия. Её модель «одержимости» имеет два измерения. Вертикальное измерение — это виновные и проклятые, которые ищут спасителя, болезнь как следствие греха, исцеление как искупление. Горизонтальное — соседская ведьмобоязнь, доносы, страх разоблачения. Книга завершается вопросом, обращённым ко всем нам: что значит, что нация смогла так быстро перейти от строительства Аушвица к миру изобилия, залитому неоновыми огнями? Последние строки, со ссылкой на социолога Эйвери Гордон, призывают прислушаться к тому, что хотят сказать призраки.

Перед тем как оценивать книгу, стоит сказать, кому и чем она может быть полезна. Прежде всего это историки церкви и исследователи религиозности XX века: книга открывает почти неизученный пласт народной веры послевоенной Германии, которая существовала рядом с институциональными церквями, а иногда и вопреки им. Студенты-богословы, изучающие пастырское богословие, найдут здесь редкий по конкретности материал о духовной жизни общества, пережившего коллективное преступление и не сумевшего его выговорить. Для пасторов книга ценна прежде всего историями людей. Возражение пастора Кунста, разделяющее телесное исцеление и прощение грехов, смятение женщины, уверившейся в своей одержимости, трагедия Руты К. и её отца составляют узнаваемые пастырские ситуации. Любой служитель, сталкивавшийся с прихожанами, которые ищут исцеления у народных целителей, экстрасенсов или проповедников, гарантирующих выздоровление при достаточной вере, найдёт здесь трезвое и глубокое описание этого явления. Особенно полезна книга тем, кто служит в славянской эмигрантской или постсоветской среде, где опыт тоталитарного прошлого, массового недоверия и непроговорённой вины тоже порождал волны оккультизма, целительства и апокалиптических ожиданий. Наконец, вдумчивые миряне прочтут книгу как увлекательное расследование, написанное почти романным языком.

Сильные стороны книги значительны. Первая из них — источниковая база. Блэк работала в земельных архивах Шлезвиг-Гольштейна, Нижней Саксонии и Баварии, в архиве фрайбургского института парапсихологии и в Евангелическом центральном архиве в Берлине. Дело Эберлинга, письма отца Руты К., переписка Крузе с министерствами, проповеди Цайсса в основном впервые введены в широкий научный оборот, и тема, о которой прежде писала лишь горстка специалистов, получила монографию высокого уровня. Вторая сильная сторона — смена оптики. Решение сделать героем не Грёнинга, а его посетителей позволяет увидеть в целителе зеркало общества, а не курьёзного шарлатана. Блэк принципиально отказывается от высокомерного рационалистического разоблачения и не объявляет своих героев отсталыми. Третья сильная сторона — тонкость анализа языка. Различение «массовой судьбы» и «коллективной вины», понимание «бедствия» в письмах как оккупации, разоблачение того, как Мичерлих подменял конкретное прошлое абстрактными ценностями, анализ суда над словом «ведьма», которое так никто и не произнёс, — всё это образцы внимательного чтения, которому может поучиться любой богослов, работающий с текстами. Четвёртая сторона — честность автора относительно пределов знания: она постоянно оговаривает заинтересованность источников и гипотетичность своих толкований. Наконец, для богословского читателя особенно ценно, что Блэк, будучи светским историком, сама проводит различение, которое христианин назвал бы ключевым. Христианское исцеление вращается вокруг греха и прощения, а Грёнинг и деревенские охотники на ведьм мыслили в категориях «злых людей», которых нужно изолировать. Книга фактически показывает, как на месте покаяния, требующего признать собственный грех, возникает дуалистический, почти манихейский поиск виноватого вовне. Это одно из самых глубоких наблюдений о духовной жизни общества после коллективного преступления, какие можно найти в современной историографии.

Вместе с тем книга вызывает ряд серьёзных возражений, и часть из них связана с самим методом. Чтение умолчаний трудно проверить: любое молчание можно истолковать как вытесненную вину, и опровергнуть такое толкование почти невозможно. Блэк порой делает выводы сильнее, чем позволяют данные. Психосоматический паралич как телесный протест против ответственности за преступления или возможная связь нацистской стигматизации туберкулёзных больных с отказом Руты от лечения остаются интересными гипотезами, и последнюю сама автор называет гаданием. Похожим образом устроены ассоциации по соседству: Эйхман, скрывавшийся в тех же лесах, что и Меккельбурги, балкон, напоминающий о Гитлере, звезда Давида на обложке гримуара, многозначность которой Блэк сама признаёт. Это эффектно, но не доказательно. Тезис о связи ведьмобоязни с нацистским прошлым держится, по сути, на одном хорошо документированном деле, и автор сама называет дело Эберлинга едва ли не единственным с существенной документацией. Вывод о том, что земля с наибольшим числом бывших нацистов дала и наибольший страх перед ведьмами, есть корреляция, а не доказанная причинная связь. Не взвешены альтернативные объяснения, например активность самого Крузе и криминолога Шефера именно в этих землях, влиявшая на регистрацию случаев. Реконструкция скрытого подтекста холокоста в кампании Крузе 1950-х годов по текстам 1923 и 1967 годов тоже остаётся интерпретацией автора, а не словами самого Крузе.

Более существенные для богословского клуба вопросы касаются изображения церквей. Институциональные церкви показаны фрагментарно: через отдельных пасторов, бамбергский запрет и несколько церковных документов. Систематического анализа того, как Евангелическая церковь Германии и католический епископат реагировали на Грёнинга, на волну оккультизма и прежде всего на вопрос о вине, в книге нет. Не упоминается даже Штутгартское признание вины 1945 года, в котором руководство немецкого протестантизма открыто исповедовало соучастие Церкви в бедствиях, принесённых нацизмом. Этот документ стал бы естественным фоном для разговора о том, где в послевоенной Германии звучало слово покаяния, а где его подменял поиск «злых людей». Без него проповедь Цайсса выглядит почти единственным голосом покаяния, что вряд ли соответствует действительности. Обобщения вроде фразы о том, что Церковь «с энтузиазмом приняла фашизм», не дифференцированы: нет ни Исповедующей церкви, ни различий между конфессиями. Между тем сама Блэк в примечаниях ссылается на буклет пастора Юля 1935 года против магии, изданный именно Исповедующей церковью Шлезвиг-Гольштейна. В её же материале церковные структуры, как правило, выступают на стороне трезвости против суеверия: гамбургский церковный отчёт начала 1930-х о прихожанках, которых объявляли ведьмами, рекомендация министерской конференции 1956 года привлечь пасторов к просвещению. Обвинительный тон общих формул плохо согласуется с этими наблюдениями. Спорен и тезис о массовом отказе немцев от религии в конце 1950-х годов: это десятилетие нередко описывают как клерикальное, и Блэк сама ссылается на исследование, где этот вопрос вынесен в заглавие.

То же относится к тезису о христианских корнях нацистского антисемитизма. Проблема христианского антииудаизма реальна, и церковь должна относиться к ней со всей серьёзностью: проповедь о евреях как врагах Бога и средневековые наветы оставили тяжёлое наследие. Но Блэк формулирует тезис, по масштабу равный целой историографической дискуссии, в одном абзаце и не различает богословский антииудаизм и расовый антисемитизм. А нацистская идеология в своих последовательных формах была враждебна и самому христианству, о чём косвенно свидетельствует упомянутое в книге нацистское почитание саксонского вождя Видукинда как противника франкского христианства. Богословские экскурсы автора порой упрощены. Мысль, что Бог испытывает праведника страданием и наказывает грешника несчастьями, подана как общехристианская, без учёта Книги Иова и ответа Христа ученикам о слепорождённом (Ин 9:2–3), где прямая связь между конкретным грехом и конкретной болезнью отвергается. Различия между католическим и протестантским пониманием исцеления и экзорцизма затронуты лишь вскользь. Не анализируется и богословие самого Цайсса. Блэк справедливо ценит его прямоту, но не замечает проблематичности арифметического воздаяния целому народу по принципу «око за око» и харизматического учения, по которому неисцеление объясняется недостатком веры. Между тем именно такое учение прямо связано с трагедиями, подобными истории Руты К.

Наконец, самый глубокий вопрос, который евангельский читатель неизбежно задаст этой книге, касается реальности духовного зла. Оптика Блэк последовательно секулярна и функциональна. Видения, экзорцизм, проповедь греха, тринитарные формулы в письмах к суду, гимны, страх перед дьяволом для неё прежде всего коды социальной травмы, послания призраков, идиомы, в которых общество говорило о вине и недоверии. Как метод исторического исследования это законно: историк не обязан выносить суждения о существовании дьявола. Но у такой оптики есть цена. Различение между подлинной христианской верой и магическим культом личности, между покаянием и самооправданием, между верой в Бога и верой в фольговые шарики, которое Блэк местами интуитивно проводит, остаётся в книге без основания, и набожность отца Руты оказывается явлением одного порядка с его культом целителя. Для христианина же демоны в заглавии книги не только метафора. Писание говорит о «духах злобы поднебесной» как о реальности, а опыт Церкви знает, что оккультизм, магия и обожествление человека бывают не только симптомами социального недуга, но и подлинными духовными опасностями, способными держать человека в плену. Книга Блэк в этом смысле парадоксальна. Она описывает общество, в котором действовали силы, вполне соответствующие библейскому описанию зла: ложь, клевета, ненависть к ближнему, обвинение невинных, гордыня, отказ от покаяния. Но говорить о них она может лишь языком социологии и психоанализа. Богословское чтение способно её дополнить: за коллективной травмой увидеть грех, за страхом возмездия ожидание суда, которое Евангелие не отменяет, а разрешает через Крест, а за поиском «злых людей» тот самый отказ от покаяния, о котором предупреждал пастор Кунст.

В итоге «Земля, одержимая демонами» — серьёзное, богатое источниками и талантливо написанное исследование. Оно разрушает удобный миф о том, что Западная Германия просто переступила через своё прошлое и вошла в эпоху благополучия. Блэк показывает, что вытесненная вина не исчезает, а возвращается в виде страха, подозрительности, жажды чуда и поиска виноватого. Для богословского клуба книга важна вдвойне: это редкий на русском языке материал по истории религиозности и одновременно повод для размышления о том, как связаны грех и болезнь, покаяние и исцеление, общественная вина и личная ответственность. Её секулярная оптика ставит границы её выводам, но не умаляет её значения. Напротив, сам факт, что светский историк, исследуя послевоенную Германию, приходит к разговору о грехе, прощении и демонах, многое говорит о том, насколько эти категории необходимы для понимания человеческой истории. Читать книгу стоит медленно, по возможности вместе со Штутгартским признанием вины и пастырскими текстами той эпохи, и тогда историческое исследование станет для христианского читателя ещё и уроком различения духов.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!