Поиск
Настройки
Тема

Блэр - Знать слишком много

Блэр, Энн М. - Знать слишком много - Организация научной информации до Нового времени
Это обзор книги «Блэр - Знать слишком много» Перейти к книге

Страница книги на сайте: https://esxatos.com/bler-znat-slishkom-mnogo

Среди книг по истории науки и книжной культуры, вышедших в последние полтора десятилетия, труд гарвардского историка Энн М. Блэр «Знать слишком много» занимает особое место. Он давно стал классикой и обязательным пунктом в учебных программах по истории книги, чтения и интеллектуальных практик. Оригинал опубликовало издательство Йельского университета в 2010 году, и время выхода не случайно. Это были годы, когда «Википедия» уже вытеснила бумажные энциклопедии, поисковые системы изменили привычку наводить справки, а журналисты и философы на все лады обсуждали «информационную перегрузку» как небывалую болезнь цифровой эпохи. Блэр, ученица Энтони Графтона, много лет изучала естественную философию и гуманистическую ученость XVI века. Она выбрала полемическую, но строго академическую позицию: ощущение, что знать приходится слишком много, а книг больше, чем можно прочесть, не родилось вместе с компьютером, и образованные люди переживали его по меньшей мере с античности. Русский перевод Е. Тарасовой под научной редакцией Михаила Сергеева вышел в 2023 году в издательстве Academic Studies Press / «Библиороссика». Для читателя богословского клуба эта книга интересна вдвойне. Во-первых, она отвечает на вопрос, хорошо знакомый каждому, кто готовит проповедь или пишет курсовую по экзегетике: как не утонуть в материале. Во-вторых, едва ли не каждая ее глава так или иначе возвращается к Библии, отцам Церкви, проповедникам, монашеским орденам и конфессиональной полемике, потому что именно в церковной среде были изобретены многие инструменты, которыми мы пользуемся до сих пор.

Предмет исследования Блэр определяет точно и узко. Это справочная литература, то есть большие собрания текстовых отрывков: цитат, примеров, изречений, библиографических ссылок. Такие книги предназначены для того, чтобы в них заглядывать, а не читать их подряд. Главный материал книги составляют латинские справочники общего характера, выходившие примерно с 1500 по 1700 год. Это «Полиантея» Доменико Нани Мирабелли, «Театр человеческой жизни» Теодора Цвингера, словарь Амброзио Калепино, «Адагии» Эразма, библиография Конрада Гесснера, огромный «Великий театр» антверпенского каноника Лаврентия Бейерлинка. Анахронистический термин «управление информацией» Блэр применяет к домодерной эпохе сознательно и с оговорками. Информацию она отличает от данных, которые еще нужно обработать, и от знания, которое предполагает живого носителя. Информация для нее — это общедоступные единицы, извлеченные из первоначального контекста и пригодные для перекомбинирования, своего рода кусочки мозаики. Аналитическая рамка всей книги сформулирована во введении: «Компиляции того времени возникали в результате различных комбинаций четырех важнейших процессов: хранения, сортировки, отбора и обобщения; эти операции я считаю четырьмя краеугольными камнями работы с текстовыми данными». Метод аргументации тоже ясен с первых страниц. Блэр последовательно спорит с технологическим детерминизмом. Ощущение перегрузки, по ее мысли, не объективное состояние, вызванное печатным станком или открытием Нового Света. Оно возникает, когда совпадают несколько факторов: наличные инструменты, культурные ожидания, количество и качество доступных текстов. Решающим она считает культурный фактор, который называет жаждой информации, то есть гуманистическое стремление сохранить каждую строку древних и страх повторить катастрофическую утрату античного наследия. Свои выводы Блэр строит на материальных свидетельствах: подсчитывает слова и издания, изучает маргиналии, конволюты, экслибрисы, разрезанные рукописи в архивах Базеля и Цюриха. Интеллектуальная история вырастает у нее из истории ремесла, коммерции и повседневной работы ученого с бумагой.

Русскому изданию предпослано обстоятельное предисловие Михаила Сергеева, и оно заслуживает отдельного упоминания, потому что перебрасывает мост к отечественной традиции, которой у Блэр почти нет. Сергеев напоминает о Максиме Греке, о «Лексиконе» Епифания Славинецкого, о русском переводе хроники знамений Ликосфена. Самое ценное в предисловии — инструкция по ведению тетради общих мест из лекций по риторике Порфирия Крайского в Славяно-греко-латинской академии; конспект этих лекций приписывают Ломоносову. В этой инструкции Бог, учение и дар фигурируют как рубрики алфавитной системы. Сергеев справедливо замечает, что такие советы могли бы звучать и в протестантской академии, и в иезуитском коллегиуме. Межконфессиональная природа гуманистической педагогики, одна из сквозных тем Блэр, получает здесь неожиданное русское подтверждение.

Первая глава, посвященная сравнительному анализу методов организации информации, задает длинную перспективу. Античность, по Блэр, оставила потомкам две архетипические реакции на изобилие книг. Сенека, ссылаясь на гиппократовское «жизнь коротка, искусство долго», советовал ограничиться немногими хорошими книгами, потому что множество книг рассеивает ум. Плиний Старший, напротив, собрал двадцать тысяч фактов из двух тысяч томов и снабдил свой труд оглавлением. Через эту пару, ограничение и накопление, Блэр прочитывает затем всю историю жанра вплоть до спора иезуитских педагогов с компиляторами. Богословски чуткий читатель сразу заметит, что древнейшим осуждением избытка книг Блэр называет Еккл 12:12, слова о том, что составлять много книг — конца не будет, и толкует этот стих как совет мудрецу отказаться от книжных занятий как от суеты. К этому прочтению мы вернемся в критической части. Здесь же появляется христианский материал: Евсевий Кесарийский со штатом помощников в кесарийской библиотеке, «Гекзаплы» Оригена, «Строматы» Климента Александрийского как образец компилятивной смеси, «Дигесты» Юстиниана как пример того, что компиляция может способствовать гибели самих источников.

Особенно удачна сравнительная интерлюдия о Византии, исламском мире и Китае. Ее цель — показать, что для эффективной работы с информацией не обязательны ни печатный станок, ни западные институты. Константин Багрянородный распорядился раздробить собранные со всей ойкумены книги на десятки тематических разделов. «Библиотека» Фотия с ее почти тремя сотнями рецензий напоминает журнальные обзоры XVII века. «Суда» рассматривает греко-римское наследие с позиций православного христианства. В исламском мире устная передача Корана и хадисов сочеталась с огромными биобиблиографическими сводами вроде «Фихриста» Ибн ан-Надима, а печать Корана была запрещена. В Китае императорские антологии и экзаменационные сборники лейшу образовали самоподдерживающийся рынок. Жалобы китайского ученого Е Мэнде на печать почти дословно совпадают с сетованиями европейских гуманистов, а защита медленного, внимательного чтения у Чжу Си звучит как наставление о духовном чтении. Общий вывод интерлюдии методологически важен: ни технология, ни институты, ни традиция по отдельности не объясняют, как складывается справочная культура.

Центральный и, пожалуй, самый ценный для богословского клуба раздел первой главы посвящен справочным инструментам латинского Средневековья. Блэр решительно спорит с ренессансоцентризмом своих коллег и доказывает, что почти весь арсенал раннего Нового времени восходит к прототипам не позднее XIII века. Это флорилегии, алфавитные словари, систематические компендии, оглавления, предметные указатели, точные ссылки на книгу и главу, продуманный макет страницы и прежде всего библейский конкорданс. Уже в «Книге искр» VII века изречения выстроены по иерархии авторитетов: Евангелие, Павел, прочие апостолы, остальная Библия, отцы. Компиляторы молча христианизировали языческие отрывки, превращая богов в Бога, а Юпитера в Создателя. XIII век Блэр называет первым информационным бумом и объясняет его, вслед за Ричардом и Мэри Роуз, появлением нищенствующих орденов, созданных для проповеди, и университетов, где магистры были обязаны проповедовать. Реконструкция доминиканского конкорданса парижского монастыря Святого Иакова читается почти как детектив. Братья распределяют между собой буквы алфавита. Каждую главу по нумерации Стефана Лангтона мысленно делят на семь частей, обозначенных литерами от A до G. Ранние портативные рукописи без украшений сменяются роскошными копиями, которые размножали по системе pecia. Здесь же прослежена история нумерации стихов: от Сантеса Пагнина (1528) к Роберу Этьенну (1551) и Женевской Библии (1560). Читатель, привыкший открывать Писание на нужной главе и стихе, впервые видит, что за этим стоит сложная и вполне человеческая история. Не менее интересна еврейская линия. Исаак Натан бен Калоним составил еврейский конкорданс «Меир натив», чтобы опровергать христиан их же оружием, принял при этом христианское деление на главы и тем самым сделал его стандартом и для еврейских печатных Библий.

Центральная фигура средневекового раздела — доминиканец Винсент из Бове, составитель «Speculum maius» объемом около четырех с половиной миллионов слов. Его труд был заказан руководством ордена как универсальное пособие для лекторов в бедных книгами монастырях. Цель этого пособия — познать Господа и Его творения и через это знание возлюбить Его, а также проповедовать, читать и диспутировать. Винсент кается в грехе любопытства, то есть в выходе за пределы знания, нужного для спасения душ, и одновременно настаивает, что все собранное хорошо само по себе. Позиция, которую он формулирует, станет образцом самопрезентации компилятора на века вперед: «я выступал не в качестве его автора, но в качестве компилятора, не пытаясь привести мнения философов к согласию, но лишь передавая то, что сказал или написал каждый из них по каждому вопросу, оставляя на усмотрение читателя решение, какое из мнений предпочесть». Блэр показывает, что за этой скромностью стояла новая универсалистская уверенность XIII века: интеллектуальный труд может участвовать в замысле Божием. Эту уверенность она считает более важным фактором, чем объективный рост числа текстов. Заключительные разделы главы посвящены книгопечатанию и теме книжного изобилия. Печать, по Блэр, не породила справочный жанр, но во многом определила его форму. Новыми были титульный лист как реклама для анонимного покупателя, пагинация, привычка печатать на будущий спрос. Новые книги не вытесняли старые, а накапливались рядом с ними. Эразм сетует на засилье новых книг, отвлекающих от древних. Кальвин жалуется на запутанный книжный лес и рекомендует серьезные комментарии благочестивых людей. Блэр сближает их: оба хотели множить хорошие книги, расходясь лишь в мерилах качества. Здесь же она убедительно критикует популярную концепцию революции чтения XVIII века. Справочное, выборочное чтение существовало с XIII века, а интенсивное многократное перечитывание Библии сохранялось у пиетистов, методистов и в монашеских общинах.

Вторая глава посвящена читательским заметкам и является, пожалуй, самой человечной частью книги. Печатные компиляции Блэр называет готовыми читательскими заметками: без выписок составителей они не появились бы, а без спроса на такие выписки их никто бы не покупал. Главный тезис главы в том, что с эпохи Возрождения заметки воспринимаются не как временный инструмент, а как долговременное хранилище, сокровищница, которую стоит беречь и передавать по наследству. Отсюда и потребность в инструментах поиска внутри собственных записей. До этого заметки по большей части делали на стираемых носителях, восковых табличках и грифельных досках. Сохранялись только переработанные тексты. Проповеди Бернарда Клервоского записывали секретари, а параллельно ходили неавторизованные записи слушателей. Глосса и «Декрет» Грациана выросли из заметок нескольких поколений. Блэр подчеркивает и неожиданную мысль: выбраковка и забывание — необходимое условие эффективной работы с информацией. Отдельный интерес представляют благочестивые rapiaria Братства общей жизни, где выписки из религиозных текстов перемешаны с личными размышлениями, и купеческая бухгалтерия, журнал и гроссбух, которая станет образцом для ученых систем выписок.

Главными героями главы становятся двое иезуитов: Франческо Саккини, автор первого руководства по эксцерпированию (1614), и баварский проповедник Иеремия Дрексель, чья «Aurifodina» («Золотой рудник», 1638) выдержала множество переизданий. Иезуитская педагогика не признавала чтения без пера. Дрексель устами учителя убеждает воображаемого ученика делать выписки даже при чтении «Подражания Христу». Блэр тонко противопоставляет этих авторов. Саккини защищает интенсивное чтение: немного книг, двойное переписывание, заучивание. Дрексель защищает экстенсивное: выписки из сотен авторов, несколько тетрадей, к каждой алфавитный указатель, отдельные указатели для светских и духовных предметов. У Дрекселя указатель уже заменяет память. Симптоматично, что французский перевод Саккини сделан для кальвинистов и посвящен женевскому пастору, а английское сокращение Дрекселя приписывали англиканскому епископу. Тетради лютеранского герцога Августа Брауншвейгского с отдельной книгой библейских цитат устроены по иезуитской схеме, и Блэр считает, что гипотеза о влиянии здесь не нужна: такие советы были общим достоянием независимо от конфессии.

Далее глава проверяет на прочность популярный тезис Дрекселя, будто все плодовитые авторы от Вергилия до Фомы Аквинского писали по выпискам. Плиний его подтверждает. Фома, по реконструкции Дондэна, опровергает: он писал по памяти и по первоисточникам, диктовал нескольким секретарям, и если бы его выписки существовали, их, почитаемые почти как реликвии, наверняка сохранили бы. Блэр делает отсюда вывод о схоластике в целом: ученые XIII века опирались на конкордансы и предметные указатели, а массовое копирование отрывков вне флорилегиев и пособий для проповедников было редкостью. Затем следуют проблема выбора рубрик, требующая суждения, которому учились у наставника, а не по книгам, знаменитый шкаф Томаса Гаррисона с бумажными полосками на крючках под тремя тысячами рубрик и полоски самого Гесснера, вырезанные из двух экземпляров печатной книги и приклеенные временным клеем. Паскаль разрезал свои заметки к ненаписанной апологии христианства на полоски и сшивал их в пачки, отсюда вековые споры издателей о порядке «Мыслей». Раздел о совместной работе разрушает миф об одиноком ученом. Блэр пишет о секретарях, слугах, женах и дочерях ученых, о студенческих коллегиях, о «Магдебургских центуриях», написанных коллективом под руководством Флация Иллирика, о болландистах и иезуитах, для которых церковные ценности естественно поощряли анонимный совместный труд ради пользы братьев.

Третья глава представляет собой систематический обзор жанров справочной литературы и поисковых инструментов. Отправной точкой служит трактат Габриэля Ноде об устройстве библиотеки (1627). Ключевое наблюдение главы лингвистическое. Гесснер переносит глагол consulere, «советоваться» с людьми и оракулами, на обращение к книгам и уточняет: per intervalla, то есть время от времени. Так рождается особый способ чтения, который мы сегодня называем «наводить справки». Блэр последовательно разбирает словари во главе с вездесущим «Калепином», флорилегии, «смеси» по образцу Авла Геллия и тетради общих мест, в том числе «Loci communes theologici» Меланхтона и Альстеда. Для богословского читателя особенно важно наблюдение, что средневековые флорилегии из Библии и отцов не были вытеснены гуманистическими. Подложные «Цветы» под именем Фомы Ирландского печатались с 1550-х до 1760 года, потому что имя средневекового автора служило рекомендацией покупателю. Сам Нани Мирабелли был настоятелем собора в Савоне и папским секретарем. Он соединил темы, которыми пользовались проповедники, с гуманистическими источниками и молча позаимствовал рубрики и половину материала из «Manipulus florum» начала XIV века. Яркой иллюстрацией того, как справочники служили проповеди, становится насмешка иезуита Этьена Молинье над проповедниками: «В конце концов, нет недостатка в справочниках, “Калепинах” [то есть словарях], тезаурусах и книгах общих мест, с помощью которых умы не слишком искусные в изобретениях или слабые в познаниях могут помочь своей нищете».

Самая техническая часть третьей главы — микроистория паратекста. Каждой форме Блэр посвящает отдельный очерк: списку авторов, который в «Manipulus florum» по сути был патристическим каноном и расходился отдельно как базовая библиография авторитетов; оглавлению; алфавитному указателю рубрик, куда приходилось добавлять термины средневекового богословия, не имевшие классических соответствий; указателям имен с забавными отсылками вроде «Лютер, см. Мартин»; многоуровневым общим указателям. Плантеновское издание «Secunda secundae» Фомы Аквинского 1569 года имело семь указателей, в том числе указатель библейских цитат и опровергнутых ересей. Вершиной жанра стал указатель лиценциата богословия Принкциуса к «Великому театру» на 687 страниц in-folio. Особого внимания заслуживает разбор древовидных схем. В «Полиантее» они стоят при статьях о пороках и добродетелях: воздержании, унынии, сребролюбии, вере, смирении, гордыне. Схемы восходят к «Secunda secundae» Фомы и его комментарию на «Сентенции» и служат одновременно опорой памяти и готовым планом проповеди. Блэр выводит их родословную не от Рамуса, как принято, а из средневековых сборников проповедей. Глава завершается очерками о каталогах библиотек, библиографиях, книготорговых каталогах и новых жанрах вроде журнальных рецензий. Здесь опять ясно проступают церковные корни: от «De viris illustribus» Иеронима, задуманной ради прославления христианских авторов, через орденские библиографии к первой печатной библиографии аббата Тритемия. Гесснер порывает с этой моделью ради всеохватности и включает даже осужденные книги, чтобы читатели знали, от чего держаться подальше. Члену клуба рецензентов будет неуютно прочесть, что журнальных рецензентов с первых лет обвиняли в отзывах на непрочитанные книги.

Четвертая глава обращается к самим компиляторам, их мотивам и методам. Блэр полемизирует с Фуко, чью периодизацию «функции автора» она находит слишком грубой, и опирается на знаменитое различение Бонавентуры: писец, компилятор, комментатор, автор. Ее тезис заключается в том, что в Средние века и в раннее Новое время компиляцию высоко ценили. Пренебрежение к ней на почве культа оригинальности возникает в основном в XVII веке. Стержнем главы служит биография «Полиантеи» от савонского издания 1503 года до гиганта 1619 года объемом около двух с половиной миллионов слов с семью составителями на титуле. Блэр объясняет рост объема не только идеями, но и экономикой. Система издательских привилегий требовала для продления монополии «существенно дополненных» изданий. Нани обещал провести молодых риторов безопасным путем от Овидия к христианской этике. Постепенно безопасное убежище уступает место изобилию: в предисловии 1539 года провозглашается нейтральная передача мнений о грехах и добродетелях, а бремя отбора переходит на читателя. Йозеф Ланге, протестант, обратившийся в католичество и оставшийся с семьей без средств, вводит в 1604 году единую схему статьи с иерархией источников: Библия, отцы, поэты, ораторы, эмблемы. Не менее интересен портрет базельца Теодора Цвингера, защитника Кастеллиона, наследника примирительного базельского гуманизма. Он посвятил «Театр» Триединому Богу и надеялся, что собрание всех человеческих поступков хотя бы отчасти напомнит то, что предстанет взору Праведного Судии. При этом на его портрете рядом с лавровым венком изображены Икар, Фаэтон, череп и песочные часы. Блэр точно замечает, что скромность и гордыня здесь тесно переплетены. Католическая переработка Цвингера Бейерлинком, «Великий театр» 1631 года объемом около десяти миллионов слов, позволяет Блэр сформулировать важное наблюдение об асимметрии конфессий. Протестанты из-за молодости своей традиции проявляли прагматизм и охотно читали католические книги, а справочная литература пересекала религиозные границы легче всех прочих жанров. Завершают главу разделы о технике компиляции: о бессонных ночах, о спешке Кальвина, диктовавшего лежа в постели, о бумажных полосках Ликосфена и Цвингера, сохранившихся в Базеле, о Гесснере, разрезавшем письма корреспондентов и печатные книги. Блэр трезво заключает, что ножницы позволяли поручать часть работы помощникам, но не делали интеллектуальный труд механическим.

Пятая глава ставит самый трудный вопрос: какое влияние оказали печатные справочники, если на них почти никто не ссылался, а пользователи отрицали, что к ним прибегали? Блэр собирает косвенные свидетельства. Это география уцелевших экземпляров, цены (за «Католикон» однажды отдали тринадцать быков), конволюты, описи библиотек и маргиналии. Среди владельцев картезианцы, иезуиты, босые кармелитки, епископы, иезуитская миссия в Пекине. Семинария во Фьезоле, основанная по решению Тридентского собора, держала «Полиантею», «Калепин» и «Театр» основными справочниками. Генрих VIII, вероятно, сверялся с рубриками о браке и папской власти во время своего развода. Оксфордский наставник Эдвард Сильвестр, правивший латинские проповеди университетских богословов, был учителем Джона Оуэна. Для изучения благочестия показательна статистика помет: в «Полиантее» чаще всего отмечены статьи о Евхаристии, браке, симонии, Рождестве Христовом и смирении, а внутри статей — цитаты из Библии и отцов. Блэр показывает, как выявлять скрытые заимствования: по характерным ошибкам и соседству текстов. Пример — история Спурины, которую Монтень взял у Цвингера. Не менее показателен осторожный вывод Энтони Лейна: надежных доказательств того, что Кальвин пользовался катеной Липпомано к Книге Бытия, нет. Подробно разобраны жалобы на справочники. Блэр считает их лучшим доказательством широкого распространения жанра и видит в них источник позднейших норм точного цитирования с учетом контекста. Самое богословски значимое место этой части — жалоба Джона Локка 1707 года на разбиение Посланий апостола Павла на стихи: они «были обрезаны и изуродованы, так что не только обычные люди принимали их стихи за отдельные афоризмы, но и люди более высокой учености, читая их, упускали при этом большую часть силы, лежащую в их взаимосвязности». Блэр видит в этих словах прежде всего полемический прием против сектантов и энтузиастов. Но для любого проповедника это предупреждение, не потерявшее силы.

Конец пятой главы описывает закат латинских справочников. Последние издания «Полиантеи» вышли в 1681 году, «Великого театра» — в 1707-м. Их место заняли словари на народных языках: от Фюретьера и Морери до Бейля, Чеймберса, «Энциклопедии» Дидро и Цедлера. Алфавит, рубрики, вёрстка и перекрестные ссылки перешли в новые энциклопедии из латинской традиции, хотя энциклопедисты в этом долге не признавались. Монтескье ненавидел компиляции, но цитировал по Стобею. Вольтер сетовал на умножение словарей, но издавал собственный «Философский словарь». Лексика справочного чтения проходит путь от гесснеровского consulere через немецкое nachschlagen к английскому look up. Итоговой фигурой оказывается Сэмюэл Джонсон с его знаменитой максимой: «Знание бывает двух видов. Мы можем знать предмет сами или знать, где найти информацию о нем». Символично, что совет дочитывать до конца каждую начатую книгу, который Джонсон отверг как непрактичный, принадлежал священнослужителю, преподобному Герберту Крофту. Эпилог перебрасывает мост к XX и XXI векам. Блэр пишет о деловых технологиях 1870–1910 годов, о реферативных журналах в химии, об индексе цитирования, о неудачных утопиях вроде брюссельского Мунданеума с двенадцатью миллионами карточек, «мемекса» Вэнивара Буша и «быстрого селектора» Шоу. Справочные инструменты устаревают и по содержанию, и по методам составления, и нынешние тоже устареют. История работы с информацией допускает два прочтения, как упадок и как триумф, и Блэр сознательно склоняется к умеренному оптимизму. Но ее итоговый вывод звучит гуманистически, а не технократически: глубокое знание предмета и понимание контекста не заменит никакой инструмент, внимание — драгоценный ресурс, за который сражаются производители устройств, а память решает, на что его направить. И главное: «способность к суждению по-прежнему играет основную роль при отборе, оценке и обобщении информации для ответственного формирования знаний».

Кому и чем может быть полезна эта книга? Прежде всего историкам Церкви, медиевистам, исследователям Реформации и Контрреформации. Для них это образцовое исследование материальной стороны богословской учености и источник огромной библиографии о конкордансах, «Manipulus florum», проповеднических пособиях, иезуитской педагогике и протестантских сборниках примеров. Студенты богословских школ получат из нее то, чего обычно не дают курсы введения в библеистику. Они узнают, откуда взялись главы и стихи, как устроены конкордансы и предметные указатели, почему цитаты из отцов так часто ходят по рукам без контекста, как появились патристические флорилегии и катены и как вокруг них складывались нормы цитирования. Пастырям книга полезна в трех отношениях. Она показывает, что пособия для проповедников, сборники иллюстраций и готовые планы проповедей существуют по меньшей мере с XIII века, и вместе с этим снимает с них и ложный стыд, и ложную самоуверенность: насмешка Молинье над проповедниками, прикрывающими «Калепином» скудость мысли, вполне применима и к проповедям, собранным из интернет-цитат. Она учит дисциплине чтения с пером в руке, описанной у Саккини и Дрекселя, и напоминает о противоположной опасности, той деконтекстуализации, о которой предупреждал Локк. Наконец, Эпилог дает спокойный и трезвый язык для разговора о цифровой перегрузке, без алармизма и без техноэйфории. Он особенно ценен для тех, кто учит молодежь, читающую Писание отдельными стихами в приложениях и черпающую богословие из коротких видеороликов. Думающим мирянам книга будет интересна как свидетельство того, что тревога «слишком много, чтобы знать» не нова, а мудрые ответы на нее искали задолго до нас. Сегодня, когда искусственный интеллект предлагает делегировать машине не только хранение, но и отбор и обобщение, четыре операции Блэр читаются как удивительно точная карта того, что мы рискуем утратить.

Сильные стороны труда очевидны и многочисленны. Это прежде всего феноменальная эрудиция и редкое умение соединить историю идей с историей ремесла. Блэр не довольствуется декларациями авторов о собственных методах. Она проверяет их по рукописям, вклейкам и маргиналиям. Разбор тезиса Дрекселя на примере Плиния и Фомы Аквинского — образец исторической критики источника. Убедительно и последовательно развенчиваются технологический детерминизм, миф о революции чтения и упрощенное противопоставление Возрождения Средневековью. Реабилитация компилятора и мысль о том, что опора на справочник не отменяет оригинальности, освобождают от анахроничного культа авторской самобытности. Не менее важна социальная история учености: секретари, жены, слуги, студенческие коллегии, коллективные церковные проекты. Для богословского читателя бесценна реконструкция доминиканского конкорданса и истории нумерации библейского текста, ведь у нас эта история почти не освещена. Показательна и мысль о том, что справочники пересекали конфессиональные границы легче других жанров, так что за полемикой эпохи Реформации обнаруживается общая образовательная культура. Наконец, Блэр пишет с замечательной интеллектуальной честностью: признает пределы своей компетенции в сравнительных разделах, обсуждает неудачи наряду с успехами, оговаривает приблизительность своих подсчетов.

Вместе с тем книга вызывает и ряд серьезных возражений, причем некоторые из них касаются именно богословской стороны дела. Первое относится к прочтению Писания. Толкование Еккл 12:12 как призыва отказаться от книжных занятий как от суеты упрощает текст. В контексте эпилога Екклесиаста (12:9–14) слова мудрых, данные от единого Пастыря, противопоставлены бесконечному книжному производству, а весь пассаж завершается призывом бояться Бога и соблюдать Его заповеди. Это не отказ от учения, а указание на его меру и цель. Датировка книги IV–III веками до Р. Х. подана как данность, а традиционная атрибуция Соломону даже не упомянута. Совсем странно замечание, будто широкой публике Екклесиаст стал известен лишь в последние десятилетия, и во многом благодаря песне Пита Сигера. Книга веками звучала в богослужении и проповеди, а песня к тому же основана на третьей главе, а не на двенадцатой. Еще серьезнее мимоходом брошенная фраза о том, что компиляция и реферирование стали главными методами написания иудейских и христианских религиозных текстов от Второзакония до Евангелий от Матфея и Луки. Документальная гипотеза и приоритет Марка поданы здесь как установленный факт, а священный текст оказывается в одном ряду с «Пиром мудрецов» и «Дигестами». Вопрос о том, чем богодухновенное Писание отличается от компендия, даже не ставится. Блэр, разумеется, не пишет книгу по библеистике, но именно поэтому столь категоричное суждение в чужой области выглядит неосторожно.

Второе возражение более принципиально. Религия у Блэр присутствует повсюду, но почти исключительно как институциональный контекст: ордены, проповедь, университет, цензура, книжный рынок. Цели составителей, будь то стремление Винсента из Бове возлюбить Бога через познание творения или посвящение Цвингера Троице, добросовестно пересказаны, но интерпретированы лишь риторически и социологически. Богословие знания, с которым эти люди жили, остается за кадром: августиновская и бернардовская критика curiositas, программа Гуго Сен-Викторского, монашеское lectio divina как особый тип чтения. Между тем именно оно позволило бы понять, почему жалобы на изобилие книг так часто звучали из уст клириков и почему идеал целостного чтения Писания, от Чжу Си до Локка и преподобного Крофта, нельзя сводить, как это делает Эпилог, к выражению общей беспокойной обстановки. Автор признает, что исключила из обзора специализированную богословскую справочную литературу: полиглотты, конкордансы, евангельские гармонии упомянуты лишь в сноске. Протестантские «общие места», прежде всего Меланхтоновы «Loci communes», ключевая книга лютеранской догматики, названы мимоходом. Вопрос о том, различались ли протестантская и католическая культуры «общих мест», сознательно нивелирован. Показательно, что генеалогия современных инструментов в Эпилоге ведется через химию и делопроизводство, а не через монастырь и проповедь, хотя основная часть книги убедительно показывает их центральность. Для русскоязычного читателя ощутим и пробел в восточнохристианской традиции. Византия представлена кратко, а славянские сборники вроде «Пчелы», катены и толковые Палеи отсутствуют. Отчасти этот пробел восполняет лишь предисловие научного редактора. Наконец, тезис о нейтральности компилятора как прообразе современной коллективной энциклопедии несколько модернизирует материал. Сама Блэр показывает иерархию «Библия — отцы — поэты», молчаливую христианизацию языческих цитат и конфессиональную чистку текстов. Нейтральность оказывается скорее риторикой предисловий, чем действительностью.

Следует сказать и о специализированности книги. Это не популярное изложение, а плотная монография, перегруженная именами, датами, тиражами и сносками. Читатель, не знакомый с историей гуманизма и не владеющий хотя бы начатками латыни, рискует потерять нить среди десятков компиляторов, издателей и печатников. Многочисленные параллели с цифровой эпохой (стикеры, PowerPoint, «Всемирная паутина» как огромная «смесь») оживляют текст, но аналитически почти не развиты и местами создают иллюзию преемственности там, где мотивы были иными. Схема Цвингера, например, претендовала на онтологический порядок, производный от природы вещей, а не на удобство навигации. Ряд выводов о мотивах держится на догадках, что Блэр, к ее чести, обычно оговаривает.

Особого разговора заслуживает качество русского издания, и здесь, к сожалению, приходится высказаться строже, чем хотелось бы. Перевод в целом точен и читаем, но редактура явно не доведена до конца. Текст пестрит опечатками и следами небрежности. Среди них «Генрих XVIII» вместо Генриха VIII, «Экклезиат», «отдельное взятое», слившиеся колонки предметно-именного указателя в электронной копии. Транслитерация имен нестабильна: одно и то же имя передается то так, то иначе. Есть и содержательные ошибки, заметные как раз богословскому читателю. Томас Хазельбах будто бы провел двадцать два года над комментарием «к первой книге Исайи», хотя речь явно о первой главе. Коимбрским иезуитам приписаны «комментарии к Библии», тогда как знаменитый коимбрский курс посвящен Аристотелю. Дядя Франклина предлагает племяннику записи проповедей на случай, если тот станет изучать «Образ Божий», где английское Divinity, то есть богословие, переведено буквально. Glossa ordinaria в формулировке перевода приписана Петру Ломбардскому. Некоторые из этих ошибок, возможно, восходят к оригиналу, но большинство явно возникло при переводе и редактуре. Добавим, что тираж в двести экземпляров делает книгу библиографической редкостью. Тем досаднее, что столь важное издание не получило должной издательской заботы.

И все же эти недостатки не отменяют главного. Перед нами одна из тех редких книг, которые меняют оптику читателя. После Блэр невозможно смотреть на конкорданс, на указатель в конце богословского трактата, на собственную папку выписок или на поисковую строку в библейской программе как на нечто само собой разумеющееся. За каждым из этих инструментов стоят века труда доминиканских братьев, иезуитских педагогов, базельских печатников и безымянных секретарей. Для христианского читателя книга оказывается еще и неявным приглашением к размышлению о том, что отличает мудрость от информации, а чтение от наведения справок, и о том, как сохранить первое, не отказываясь от второго. Сама Блэр на этот вопрос богословски не отвечает, но ставит его с такой исторической глубиной, что ответ участникам богословского клуба предстоит искать самим, с Писанием в одной руке и с конкордансом в другой.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!