Страница книги на сайте: https://esxatos.com/blomberg
Мало найдётся разделов Нового Завета, о которых учёные XX века спорили бы так ожесточённо и с такими серьёзными последствиями для церковной проповеди, как притчи Иисуса. С одной стороны, это самый узнаваемый материал Евангелий: блудный сын, добрый самарянин, сеятель и десять дев знакомы даже тем, кто никогда не открывал Писания. С другой стороны, именно на притчах критическая библеистика с конца XIX века отрабатывала свои главные методы, и именно здесь пропасть между университетской кафедрой и церковной кафедрой оказалась особенно глубокой. Книга Крейга Бломберга «Интерпретация притчей», вышедшая в издательстве InterVarsity Press в 1990 году и переведённая на русский язык Любовью Сумм для серии «Современная библеистика» Библейско-богословского института св. апостола Андрея (М., 2005), стала одной из самых заметных попыток евангельской науки не просто возразить господствующему консенсусу, но перестроить сам способ чтения притч. Бломберг, ученик И. Говарда Маршалла по Абердину и многолетний профессор Денверской семинарии, известен русскому читателю прежде всего как апологет исторической достоверности Евангелий. Однако в этой книге апологетика уходит на второй план, а в центре оказывается герменевтика: вопрос о том, как именно притча передаёт смысл, сколько в ней смысловых узлов и где проходит граница между законным истолкованием и произволом. Книга выросла из докторской диссертации автора (Абердин, 1982), посвящённой истории традиции притч центрального раздела Евангелия от Луки, и из неосуществлённого замысла о притчах и литературной критике. В предисловии к русскому изданию, датированном маем 2005 года, Бломберг тепло вспоминает интенсивный курс, прочитанный им в 1994 году студентам Санкт-Петербургского христианского университета.
Чтобы оценить замысел книги, нужно ясно представить себе ту ситуацию, против которой она направлена. Со времён Адольфа Юлихера, чей двухтомный труд о речах-притчах Иисуса вышел в конце XIX века, в науке утвердились два положения, которые Бломберг называет догматами столетия. Первое гласит, что притча принципиально отлична от аллегории: она содержит одно сравнение и одну главную мысль, а всякое расписывание деталей есть позднейшее церковное искажение. Второе, вытекающее из первого, гласит, что аллегорические элементы евангельских притч, в том числе объяснения притч о сеятеле и о плевелах, не принадлежат Иисусу, а добавлены первыми общинами. Чарлз Додд и Иоахим Иеремиас развили эту программу, связав её с эсхатологией и с реконструкцией жизненного контекста Иисуса, а Рудольф Бультман вписал её в метод анализа форм. Итогом стала странная картина: девятнадцать веков церковной экзегезы, от Иринея и Августина до Кальвина и Тренча, были объявлены сплошным недоразумением. Бломберг формулирует это наблюдение с нескрываемой иронией и тут же указывает на вторую причину написания книги: разрыв между наукой и Церковью, где пасторы по-прежнему советуют прихожанам старые викторианские комментарии, а популярные проповедники либо толкуют притчи вовсе без метода, либо растягивают короткий текст до бесконечной проповеди. Против консенсуса Бломберг выдвигает программу, которую сам называет мнением меньшинства и которую разделяли до него Мэри Энн Буше, Ханс-Йозеф Клаук и Джон Сайдер. Притчи гораздо аллегоричнее, чем принято считать; если они аллегоричны по самой своей природе, то исчезает главный критерий, по которому их делили на подлинные и неподлинные слои; наконец, многие притчи несут больше одной мысли. Отсюда центральный тезис, заявленный во введении с почти вызывающей определённостью: «Я намерен отстаивать в этой книге тезис, согласно которому большинство притчей имеет ровно три основные темы — не больше и не меньше».
Метод аргументации Бломберга можно назвать умеренным средним путём, проведённым с редкой последовательностью. Каждый научный подход, будь то анализ форм, анализ редакций, новая герменевтика или структурализм, получает в книге свою долю признания: автор честно перечисляет, что именно этот метод дал пониманию притч, а затем столь же подробно показывает, какие ложные выводы из него были сделаны. В основании этой стратегии лежат три опоры: современная литературная теория аллегории, систематическое сравнение с раввинскими притчами и критика историко-критических процедур изнутри, их же средствами. Книга сознательно построена по образцу классического труда Иеремиаса: первая часть посвящена методу и спорам, вторая содержит разбор отдельных притч и их богословия. Автор даже советует читателям, которых не интересует теория, сразу переходить ко второй части, но предупреждает, что его толкования опираются на позицию меньшинства и потому метод приходится защищать долго и обстоятельно.
Первая глава, посвящённая соотношению притчи и аллегории, открывается вопросами, знакомыми каждому проповеднику: кого символизирует самарянин, что означает масло у дев, кто такой старший брат? Бломберг подробно излагает доводы консенсуса и даёт выразительную галерею патристических прочтений. Августин видел в израненном путнике Адама, в гостинице Церковь, а в хозяине гостиницы апостола Павла; Ириней толковал динарий работникам в винограднике как Сына Божьего; Тертуллиан и Климент видели в кольце блудного сына крещение, а в пире Евхаристию. Слабость этого подхода автор усматривает в двух вещах: в бесконечных расхождениях толкователей и в анахронизмах, когда в слова Иисуса вчитывается то, чего не могли услышать его первые слушатели. Но вывод он делает не тот, что Юлихер. Формула, которую стоит запомнить каждому, кто читает эту книгу, звучит так: «Ошибка прежних интерпретаторов заключалась не в аллегорическом методе истолкования как таковом, а в избытке усердия и в анахронизмах». Против Юлихера, опиравшегося на аристотелевское различение сравнения и метафоры, Бломберг выдвигает еврейское понятие машал, охватывающее и пословицу, и загадку, и аллегорию, и указывает на устойчивый набор ветхозаветных стандартных метафор: отец, царь, судья и пастырь обозначают Бога, виноградник обозначает народ Божий, жатва обозначает суд, брачный пир обозначает мессианскую трапезу. Слушатель I века, услышав о царе или о хозяине виноградника, не мог не подумать о Боге. Привлекая Буше, Бломберг определяет аллегорию не как литературный жанр, а как приём передачи значения, развёрнутую метафору; вслед за Клауком он различает аллегорию, присущую самому тексту, и аллегоризацию, навязанную ему извне; от Сайдера он берёт модель пропорциональной аналогии. Особенно важен для него Мк 4:11–12: целевое ἵνα не означает, что Иисус говорил загадками, чтобы его не поняли. Люди понимают притчу, но не обращаются, и тайна притчи заключается в нежелании покориться, а не в трудности для ума.
Значительная часть главы отведена сравнению с раввинскими притчами по собранию Р. М. Джонстона, содержащему более трёхсот таннаитских текстов. Бломберг показывает, что у раввинов те же вводные формулы, та же логика от меньшего к большему, те же два-три главных персонажа, та же образность и, главное, то же свободное сочетание повествования с аллегорическим истолкованием. Различие, по его мнению, состоит не в роде, а в частоте и в теме: раввинские притчи иллюстрируют толкование Писания и традицию, тогда как притчи Иисуса возвещают Царство, приходящее в его собственном служении, и держатся на его личном авторитете. Так модель Юлихера, противопоставлявшего свежий воздух галилейских полей кабинетной пыли раввинов, рушится под тяжестью фактов. Этот материал, снабжённый переводами параллелей о потерянной драхме, о царском сыне, о пире у рабби Меира, сам по себе делает книгу ценным пособием.
Вторая глава обращена к анализу форм. Бломберг последовательно разбирает классификацию Бультмана и Дибелиуса, понятие Sitz im Leben и знаменитые законы трансформации Иеремиаса. Деление притч по грамматическому времени глагола для арамейской речи, по его мнению, нерелевантно, а выделение притч-примеров в отдельный класс только запутывает дело. Принцип одной темы опровергается самими законами народного повествования: если в притче один-три главных персонажа, то каждому соответствует свой смысловой пункт, причём положительный персонаж становится образцом ученичества, а отрицательный предостережением о суде. Тут же звучит трезвое пастырское ограничение: детали нельзя превращать в опоры систематического богословия. Если спящий крестьянин из Мк 4:26–29 как-то и указывает на Бога, из этого не следует, что Бог спит, а из притчи о богаче и Лазаре нельзя выводить учение о промежуточном состоянии. Разбирая законы Иеремиаса по одному, Бломберг вводит различение ipsissima vox и ipsissima verba, подлинного голоса и подлинных слов, и указывает, что поздние версии устной традиции чаще сокращают материал, чем расширяют его. Пары таланты и мины, великий пир и брачный пир он считает разными историями, рассказанными в разное время. В заключение он противопоставляет классическому анализу форм две альтернативные модели передачи: заучивание, по Ризенфельду и Герхардссону, и изучение устного фольклора, по А. Б. Лорду и Я. Вансине, где допускается значительная вариативность при неизменном ядре. Вывод главы: о неаутентичности притчи можно говорить только при реальных и неустранимых противоречиях.
Третья глава посвящена анализу редакций. Бломберг принимает гипотезу двух источников и охотно признаёт позитивный вклад метода: тема покаяния у Луки, тема Закона у Матфея, хиастическое построение Мф 13 с объяснением плевел в центре, тематическая организация центрального раздела Луки. Однако он настаивает, что акцент евангелиста не противоречит подлинному учению Иисуса, а лишь высвечивает в нём определённую грань. Здесь же разбираются семь неверных выводов редакционной критики, от ложных параллелей до пророчества задним числом, и звучит принципиальное заявление, что христианское богословие основано на исторических фактах, а не противостоит им. Мф 22:7 автор толкует как общий образ последнего суда, а не как намёк на события 70 года; обвинения Мф 21:43 в антисемитизме он отклоняет, напоминая, что народ Божий состоит из иудеев и язычников вместе. Глава завершается защитой гармонизации: она и редакционный анализ, по Бломбергу, не исключают, а дополняют друг друга, а библейское богословие предшествует систематическому.
Четвёртая глава, на наш взгляд, самая блестящая в первой части. Здесь Бломберг вступает в спор с новой герменевтикой Фукса, Эбелинга и Юнгеля, с теорией метафоры Поля Рикёра, с американской школой Нормана Перрина, Б. Б. Скотта и Джона Доминика Кроссана. Утверждение, будто метафора непереводима на язык пропозиций и будто притча не содержит сообщения, а является событием языка, он разбирает с аналитической тщательностью. Первые два положения Рикёра он принимает, но против остальных выдвигает шесть возражений: перформативный язык предполагает пропозиции, контекстная мораль притч сама по себе пропозициональна, событие языка требует содержания, а попытки обойтись без пропозиций неизменно проваливаются, ибо и Скотт, пересказывая притчу о самарянине, формулирует вполне определённую мысль. Эту часть венчает едкое наблюдение: «Даже забавно, что практически все обличения пропозиционального языка и восхваления метафоры в новой герменевтике изложены в книгах и статьях, написанных сугубо пропозициональным, неметафорическим языком». Структурализм Бломберг оценивает двояко: его идеология детерминистична и по сути атеистична, но классификация притч по персонажам, предложенная Зеллином и Фанком, объективнее тематических рубрик Иеремиаса. Именно отсюда вырастает главный инструмент книги: слушатели отождествляют себя с разными персонажами, и число основных тем равно числу главных действующих лиц. Деконструкция Кроссана, по мнению автора, неизбежно обращается против самой себя, а теория читательского отклика требует жёсткого различения значения и применения. Опираясь на Э. Д. Хирша, Бломберг отличает meaning, исходный смысл в устах Иисуса, от significance, значимости текста для последующих читателей, и это различение станет стержнем всей второй части. Итоги первой части сведены в два ряда тезисов: об истолковании (признать степени аллегоричности, придавать второй смысл лишь тому, что могли заметить слушатели, считать нереалистичные детали сигналом второго уровня) и об аутентичности (притчи передают подлинный голос Иисуса, а правка евангелистов касается стиля и акцентов).
Вторая часть книги переходит от метода к экзегезе и делит притчи по их структуре. Пятая глава охватывает простые притчи с тремя темами, построенные по монархической схеме: авторитетная фигура, символизирующая Бога, и два противопоставленных подчинённых. Образцовым примером служит блудный сын. Бломберг защищает единство притчи и подлинность её второй половины, опираясь на параллелизм, выявленный Мэри Энн Толберт, и подробно показывает, как нереалистичность поведения отца указывает на второй план: восточный патриарх не бежит навстречу сыну, не перебивает его покаянную речь, не устраивает расточительный пир. Вывод сформулирован с подлинной проповеднической силой: «Все эти подробности показывают, что Иисус рисовал перед глазами своих слушателей не просто реалистичную картину семейной жизни, — Он создавал невероятную историю, дабы передать поразительную любовь и долготерпение Бога по отношению к его неблагодарным чадам». Три темы притчи соответствуют трём персонажам: покаяние грешника, прощение, которое Бог предлагает всем недостойным, и предостережение тем, кто негодует на милость к другим. Слуги, одежда, кольцо и откормленный телец аллегоризации не подлежат, а открытый финал, в котором неизвестно, вошёл ли старший брат на пир, нельзя закрывать за Иисуса. Патристические схемы толкования автор признаёт законными применениями, но не первоначальным значением.
Тот же метод применён к потерянной овце и потерянной монете, к двум должникам, двум сыновьям, верному и неверному слуге, десяти девам, пшенице и плевелам, неводу, богачу и Лазарю, детям на площади. Многие наблюдения здесь отличаются экзегетической тонкостью. Слова о праведниках, не нуждающихся в покаянии (Лк 15:7), Бломберг читает не иронически, а буквально: δίκαιος у Луки всегда употребляется в положительном смысле, и Иисус не отлучает своих критиков от народа Божьего, а кротко призывает их разделить радость. В притче о двух должниках любовь грешницы оказывается доказательством прощения, а не его причиной. Масло дев не обозначает ни добрых дел, ни веры, ни Святого Духа, поскольку его можно купить; это обобщённая готовность. Притчу о пшенице и плевелах нельзя использовать для оправдания отказа от церковной дисциплины, поскольку поле в ней есть мир, а не Церковь. Притча о богаче и Лазаре не описывает устройства загробного мира, но безусловно утверждает необратимость посмертной участи; богач осуждён за нераскаянность, а не за богатство, ведь и Авраам был богат.
Шестая глава рассматривает сложные триадические притчи, где персонажей больше трёх, но роли сводятся к трём: священник и левит выполняют одну функцию, два хороших слуги в притче о талантах тоже. Здесь Бломберг разбирает таланты и мины, работников в винограднике, сеятеля, доброго самарянина, великий пир, непрощающего слугу, несправедливого управителя и злых арендаторов. В притче о сеятеле он защищает подлинность объяснения Мк 4:13–20 и показывает, что попытки Саймона Кистемейкера и Роберта Стейна свести притчу к одной истине дают на деле сложносочинённое предложение из трёх идей. Этот полемический приём повторяется в книге неоднократно и составляет одну из её главных риторических пружин. Добрый самарянин, по Бломбергу, отвечает на вопрос, кто мой ближний, а не на вопрос, как наследовать вечную жизнь, и потому христологическая аллегоризация Августина отпадает; важнейшая тема притчи в том, что и враг может оказаться ближним. Слова «заставь войти» в Лк 14:23 он толкует как выражение восточной вежливости и решительно отказывается видеть в них санкцию на принудительное обращение, расходясь тем самым с долгой традицией, восходящей к Августину. Злые арендаторы оказываются особым случаем: Бломберг видит здесь жанр вводного мидраша и допускает четвёртую тему, отвержение и казнь Мессии, подчинённую трём основным. Опираясь на исследование Клайна Снодграсса о папирусах, он показывает реалистичность сюжета, а игра слов «сын» и «камень» (ben и ’eben) указывает на завуалированное самосвидетельство Иисуса. Самым спорным богословским тезисом главы становится толкование работников в винограднике: притча, по мнению автора, не переворачивает иерархию, а упраздняет её, поэтому на небесах награды не распределяются по степеням, хотя в аду кары градуированы.
Седьмая глава объединяет притчи с двумя и с одной темой. Среди диадических разобраны фарисей и мытарь, два строителя, недостойный слуга, тайно растущее зерно, богатый глупец, бесплодная смоковница, неправедный судья, друг в полночь, хозяин и вор. Притчу о фарисее и мытаре Бломберг называет одним из наиболее паулинистских текстов во всём учении Иисуса, поскольку её тема есть оправдание недостойного; он защищает фарисея от упрёков в антииудейской карикатуре, указывая на подлинные раввинские параллели его молитвы. В притче о друге в полночь он вслед за Дерреттом относит бесстыдство к просящему, а не к спящему соседу, и выводит отсюда учение о дерзновенной молитве. Монадические притчи, сокровище и жемчужина, строитель башни и царь, горчичное зерно и закваска, а также короткие сравнения о соли, свете, враче и мехах, завершают этот обзор. Здесь автор впервые делает существенную оговорку: число персонажей указывает, сколько тем следует выделять, но не какие именно.
Восьмая глава, «Богословие притчей: Царство и Христос», переводит экзегезу в синтез. Бломберг отвергает тематические классификации Хантера, Стейна и Иеремиаса, которые при многотемности притч неизбежно пересекаются, и предлагает свой свод учения: одна тема притчи всегда говорит о Боге, вторая о верных, третья о неверных. Царство в притчах уже начато, но не завершено; категорию притч роста автор отвергает, а вместе с ней лишает опоры постмилленаристскую и амилленаристскую эсхатологию. Он открыто заявляет о своём историческом премилленаризме в духе Джорджа Лэдда и подробно критикует диспенсационализм Пентекоста, Уолворда и Райри, утверждая, что тот гораздо резче осуждает иудейский народ, чем основная христианская традиция. Царство больше Церкви, но осуществляется в общине; оно требует восставать против зла во всех видах, включая социальное, хотя путь зелотов исключён. Именно здесь звучит одно из самых пронзительных пастырских предупреждений книги: «Сегодня Церкви следовало бы всерьез призадуматься над тем, многие ли из ее членов пройдут тест подлинного ученичества в Судный день и сколько человек, отвергнутых церковниками как «неверующие», обнаружат в итоге более подлинные отношения с Богом, чем думалось представителям официальной веры». Христологический раздел различает три позиции: эксплицитную христологию отцов, видевших Иисуса в самарянине, пастухе и женихе; имплицитную косвенную, по которой Иисус оправдывает свои поступки тем, как поступает Бог; и имплицитную непосредственную, которую разделяет сам автор вслед за Филипом Пейном. Пейн насчитал около десятка ветхозаветных образов Бога, от сеятеля и пастуха до жениха и царя, которые Иисус в притчах прилагает к себе. Итог сформулирован сдержанно и точно: «Это, конечно же, отнюдь не Халкидонский символ веры. Но было бы затруднительно истолковывать слова Иисуса, не предполагая при этом, что Он видел в себе нечто большее, чем просто человека». Глава заканчивается трилеммой К. С. Льюиса, а выводы ко второй части сводят учение притч к трём заботам Иисуса: благодать, требования ученичества и опасность непослушания, объединённые темой Царства и имплицитным притязанием на божественность.
Кому адресована эта книга? Сам Бломберг называет четыре группы читателей: учёных, пасторов, студентов и образованных мирян, и это не формальность. Для студента богословия первая часть книги остаётся одним из лучших на русском языке путеводителей по истории толкования притч и по методам новозаветной науки XX века. Сноски книги образуют настоящую библиографическую энциклопедию исследований до 1990 года, и тот, кто проработает их, получит представление о споре Додда и Иеремиаса, о новой герменевтике, о структурализме и деконструкции, не читая десятков отдельных монографий. Для преподавателя герменевтики ценен сам образец работы: последовательное различение значения и применения, проверка каждой детали вопросом, мог ли её понять первый слушатель, отказ строить доктрину на второстепенных подробностях. Но, пожалуй, наибольшую пользу книга принесёт проповеднику. Бломберг не скрывает своей пастырской мотивации и прямо критикует проповедь, в которой притча становится либо поводом для морализаторства, либо материалом для произвольной аллегоризации. Схема трёх тем, привязанных к трём персонажам, даёт проповеднику готовый и проверяемый каркас: проповедь на притчу о блудном сыне может говорить о покаянии, о прощающей любви Отца и о грехе старшего брата, не теряя ни одной из этих линий и не прибавляя к ним ни крещения, ни Евхаристии. Особенно полезны для церковной практики конкретные экзегетические решения: отказ видеть чистилище в Мф 18:34, отказ превращать «заставь войти» в оправдание насилия, отказ толковать поле в притче о плевелах как Церковь. Образованный мирянин, ищущий ответов на вопросы о достоверности Евангелий, тоже найдёт здесь немало: книга показывает, что вера в подлинность притч и в их аллегорические толкования не требует отказа от научной честности. Тем, кто ищет простого введения, сам автор советует начать с книги Дэвида Уэнхема о притчах, и этот совет стоит учесть: «Интерпретация притчей» требует от читателя терпения и хотя бы общего знакомства с историей новозаветной критики.
Сильные стороны труда очевидны и значительны. Прежде всего, Бломберг сумел реабилитировать аллегорию, не вернувшись к патристическому произволу. То, что можно назвать мягкой аллегорией, то есть признание за немногими ключевыми элементами притчи второго, символического смысла при строгом ограничении этого смысла горизонтом первых слушателей, оказалось одним из самых плодотворных решений в евангельской герменевтике конца XX века. Критерий понятности для палестинской аудитории отделяет метод Бломберга и от Августина, вчитывавшего в притчи всю историю спасения, и от постструктуралистов, для которых смысл притчи принципиально открыт. Различение аллегории и аллегоризации, заимствованное у Клаука, позволяет одновременно признать законность традиционного церковного чтения в качестве применения и отвергнуть его в качестве первоначального смысла. Во-вторых, книга опирается на обширный корпус раввинских параллелей, и этот материал не служит украшением, а действительно работает: он показывает, что родового различия между притчей и аллегорией в иудейской среде I века не существовало. В-третьих, критика новой герменевтики и теории метафоры остаётся образцом аналитической полемики, где противник побеждён его же оружием. Наконец, многие частные экзегетические решения выдержали проверку временем и вошли в последующие комментарии: буквальное прочтение праведников в Лк 15, защита единства притчи о блудном сыне, толкование масла дев как готовности, а не как Духа или добрых дел, трезвое отношение к притче о Лазаре.
Значение книги хорошо видно в сравнении с двумя другими евангельскими трудами о притчах. Саймон Кистемейкер, реформатский новозаветник, в книге «The Parables of Jesus» (1980) остаётся в целом в рамках подхода одной главной истины, бережно уточняя его историческим фоном. Бломберг, как мы видели, прямо полемизирует с ним в разборе сеятеля, и его довод о том, что формула одной истины у Кистемейкера на деле содержит три идеи, трудно отвергнуть. Книга Кистемейкера проще, ближе к проповеди и потому доступнее мирянину, но методологически Бломберг идёт значительно дальше. Иначе обстоит дело с фундаментальным трудом Клайна Снодграсса «Stories with Intent» (2008), который сегодня многие считают итоговым евангельским исследованием притч. Снодграсс, на чью раннюю работу о злых арендаторах опирается и сам Бломберг, разделяет его убеждение, что притчи могут содержать несколько смысловых узлов и что отцы ошибались в мере, а не в принципе. Однако он предпочитает говорить о притчах как об аналогиях, а не как об аллегориях, избегая нагруженного термина, и решает вопрос о числе соответствий от случая к случаю, исходя из устройства конкретного текста, а не из числа действующих лиц. Сравнение с Снодграссом высвечивает главную особенность бломберговского проекта: его сила в ясности и проверяемости схемы, его уязвимость в той же самой схеме. Снодграсс более гибок и исторически обстоятелен, Бломберг более систематичен и полемически заострён. Для проповедника, ищущего рабочего инструмента, бломберговская модель удобнее, для исследователя снодграссовская осторожность надёжнее.
Здесь мы и переходим к критическим замечаниям, которых книга заслуживает не меньше, чем похвал. Первое и главное касается самого центрального тезиса. Во введении Бломберг обещает доказать, что большинство притч имеет ровно три темы, не больше и не меньше. Но уже в выводах первой части речь идёт о двух или трёх темах, а иногда и об одной, во второй части появляются девять диадических и шесть монадических притч, в злых арендаторах допускается четвёртая тема, а в конце седьмой главы автор признаёт, что число персонажей указывает лишь на количество тем, но не на их содержание. Итоговый счёт книги (одиннадцать простых и десять сложных триадических притч против пятнадцати диадических и монадических) означает, что ровно три темы обнаруживаются лишь чуть более чем в половине разобранных случаев. Сам тезис при этом не опровергается, но его категоричность заметно смягчается, и читателю приходится догадываться, в какой мере перед ним универсальный герменевтический закон, а в какой полезное эмпирическое правило. С этим связан и риск механического применения. Кого считать главным персонажем? Почему в притче о самарянине объединяющей фигурой назначен раненый, лежащий во рву, хотя он ничего не делает и ничего не говорит, и почему именно из него выводится важнейшая тема о враге-ближнем? Почему пять групп работников в винограднике сводятся к двум, а птицы в притче о горчичном зерне то ли образуют тему, то ли нет? В ряде разборов складывается впечатление, что схема предшествует тексту и текст под неё подгоняется.
Второе замечание касается апологетического круга, который местами замыкается слишком плотно. Многотемность притч одновременно выводится из текста и служит доказательством его единства: если в притче три темы, то нет нужды отсекать заключительные стихи как редакционные, а раз эти стихи подлинны, то притча действительно имеет три темы. Аргумент о ложных параллелях, позволяющий считать мины и таланты, великий пир и брачный пир разными притчами, является несущей конструкцией всей защиты консервативности традиции, но держится он во многом на собственных статьях автора, и гармонизаторские решения нередко не доказываются, а лишь объявляются не менее правдоподобными. Зависимость Евангелия от Фомы от синоптиков Бломберг попросту принимает как данность, не обсуждая противоположной позиции по существу. Утверждение, что аутентичны все вступления и заключения притч, явно сильнее, чем позволяют имеющиеся данные. Можно разделять евангельскую веру автора в достоверность Евангелий и всё же признавать, что в этих местах вера опережает аргумент.
Третье замечание богословское. Категорическое отрицание степеней награды на небесах, выведенное из притчи о работниках в винограднике, выглядит односторонним. Бломберг заявляет, что ни один новозаветный текст не даёт оснований для учения о градации наград, но сам же в разборе мин допускает, что слуга с большим числом мин получает больше городов (Лк 19:17–19), и не разбирает таких текстов, как 1 Кор 3:12–15 или 2 Ин 8. Асимметрия, при которой кары градуированы, а награды нет, нуждалась бы в серьёзном обосновании, тем более что автор спорит с Луисом Беркхофом и реформатской традицией. Столь же скупо обоснован переход от образов мессианского пира к историческому премилленаризму и тысячелетнему Царству Откр 20: здесь притчи явно не выдерживают того эсхатологического груза, который на них возлагается. Христологический синтез опирается преимущественно на одну статью Пейна, а трилемма Льюиса выходит за пределы экзегезы; четвёртый вариант, легенда, отнесён в сноску. Наконец, книге не хватает размышления о том, как три темы соединяются в единое слово проповеди: автор лишь мимоходом признаёт, что их можно свести в одну формулу ценой потерь, но проповеднику именно этот шаг и нужен больше всего.
Четвёртое замечание касается тона. Бломберг в целом ведёт полемику достойно, но в ряде мест позволяет себе выпады, уместные скорее на кафедре, чем в монографии. Таковы сноска о католической догме о благодати, заслуженной делами, упрощающая католическое учение; тезис о большем антисемитизме диспенсационалистов, полемически заострённый до несправедливости; колкость в адрес Эты Линнеман и её обращения. Структурализм объявлен вымершей школой, деконструкция самоуничтожающейся, а богословие освобождения местами отвергается почти без разбора как марксистское ответвление, хотя в восьмой главе тот же автор привлекает Собрино и Сонга сочувственно. Эта непоследовательность не отменяет ценности книги, но заставляет читателя проверять полемические оценки самостоятельно.
Наконец, несколько слов о русском издании. Перевод Любови Сумм под научной редакцией Михаила Серебрякова в целом читается легко и передаёт мысль автора ясно, что для книги с таким плотным научным аппаратом немалое достижение. Однако издание несёт на себе следы спешки. Нумерация глав во введении и во внутренних ссылках сдвинута на единицу относительно оглавления, так что читатель, отосланный ко второй главе за разговором о притче и аллегории, находит его в первой. Встречаются ошибочные библейские ссылки (Мк 10:25 вместо Мк 10:45 в словах о Сыне Человеческом, пришедшем послужить, Лк 18:12 вместо 18:13 о молитве мытаря), фактические неточности вроде поездки Архелая в Рим, отнесённой к IV веку до н. э. вместо 4 года до н. э., и места, где логика абзаца подсказывает ошибку перевода. Ключевое для автора различение meaning и significance передаётся непоследовательно, то значением, то смыслом, то применением, а термины прехилиазм, ахилиазм и постхилиазм для пре-, а- и постмилленаризма непривычны русскому читателю. Всё это не мешает пользоваться книгой, но при переиздании, тем более с учётом вышедшего в 2012 году второго, переработанного английского издания, стоило бы провести тщательную редактуру.
При всех оговорках «Интерпретация притчей» остаётся одной из тех немногих книг, которые изменили сам ход спора. Если сегодня утверждение, что притча может содержать больше одной мысли и что её главные персонажи указывают на реальности Царства, уже не звучит в академической среде как ересь, в этом немалая заслуга Бломберга. Его книга возвращает притчи Церкви, не отнимая их у науки, и учит читать их с той дисциплиной, которая равно чужда и благочестивому произволу, и скептическому редукционизму. Автор сам подводит итог: притчи разделили первоначальную аудиторию на учеников и противников и продолжают действовать так же и поныне. Для участников богословского клуба, особенно для тех, кто проповедует и преподаёт, эта книга станет не только источником знаний, но и школой экзегетической честности, в которой сомнительные места столь же поучительны, как и бесспорные.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!