Страница книги на сайте: https://esxatos.com/blushteyn-po-sledam-iisusa-hrista
Название книги Всеволода Блуштейна «По следам Иисуса Христа», изданной в 2001 году автором, жившим тогда в Сакраменто, способно ввести читателя в заблуждение. Кто ждёт от неё путевых заметок паломника, библейской географии, описания святых мест с толкованием евангельских эпизодов, тот найдёт всё это лишь в одной сравнительно короткой главе ближе к концу. По существу же перед нами семейная хроника, воспоминания сына евангельского проповедника, умершего в сталинском лагере. Сам автор и его литературный обработчик Александр Ладенко, чьё имя стоит в выходных данных, обозначили замысел в коротком предисловии: это книга о людях, преданных Господу, которых не сломили трудности и лишения, которые пронесли через жизнь веру, надежду и любовь и остались верными Христу. Следы Христа здесь понимаются не топографически, а экзистенциально. Это путь крестоношения, по которому прошли отец, мать, восемь детей и большой род Блуштейнов, от одесской тюрьмы 1914 года до русскоязычных общин Калифорнии конца ХХ века. Поэтому рецензию стоит начать с поправки жанра: книга относится к мемуарной литературе гонимой Церкви, а паломничество по Святой Земле служит в ней поздним, почти символическим эпизодом. На него автор смотрит как на увенчание долгой дороги, но не как на её содержание.
Исторический фон книги важен и сам по себе. В 1990-е годы, когда открылись границы и архивы, а в диаспоре сложились крупные славянские евангельские общины, появилось немало воспоминаний верующих о гонениях. Обычно их писали не профессиональные историки и не богословы, а сами участники событий или их дети, нередко с помощью редакторов из церковной среды. Такие тексты печатались небольшими тиражами, часто на средства семьи, и предназначались прежде всего для своих: для общин, внуков, эмигрантской среды, которая хотела сохранить память о пережитом. Книга Блуштейна вполне типична. Её оформили в немецком Бад-Эйнхаузене, напечатали в Минске тысячей экземпляров, права закрепили за автором и его детьми, а в конце поместили фотографии семейного архива начиная с 1907 года. Главная задача автора не апологетическая и не догматическая. Он хочет засвидетельствовать: Бог хранил семью в условиях, где выжить было почти невозможно, и вера отцов не была напрасной. Метод соответствует задаче. Это рассказ от первого лица, собранный из множества коротких, почти новеллистических эпизодов, каждый из которых завершается благодарением, ссылкой на стих Писания или выводом о Божьем промысле. Богословская аргументация здесь заменена свидетельством, а доказательством служит сама прожитая жизнь.
Первая часть, озаглавленная «Иго империи», открывается историей родителей. Владимир Михайлович Блуштейн родился в 1887 году в Бессарабии, в состоятельной семье ортодоксальных иудеев, окончил гимназию, владел несколькими языками и изучал древнееврейский. В девятнадцать лет в Одессе он зашёл починить туфлю к сапожнику-немцу, и тот за работой заговорил с ним о спасении души. Разговор длился около двух часов и кончился тем, что юноша пришёл на собрание евангельских христиан, а вскоре уверовал в Иисуса как обетованного Израилю Мессию. Его духовным наставником стал известный одесский проповедник Леон Розенберг, по словам автора, дед христианской поэтессы Веры Кушнир. От него Владимир принял крещение в 1906 году, после чего пел в церковном хоре. В той же общине он познакомился со своей будущей женой Ириной Станиславской, привёл её на собрание, и она тоже обратилась. Родители-иудеи потребовали от сына отречься от своего заблуждения и пригрозили лишить его наследства и считать умершим. Автор осмысляет этот выбор через послание к Филиппийцам: отец всё почёл за сор, чтобы приобрести Христа. Уже здесь задана интонация всей книги, где каждое жизненное решение прочитывается в библейской перспективе, а страдание за веру рассматривается как норма христианского пути, а не как трагическая случайность.
Далее книга на время передаёт слово самому отцу и приводит его записки об аресте 14 мая 1914 года, когда в Одессе на время военного положения стали высылать неблагонадёжных, в том числе евангельских и баптистских проповедников. Это, пожалуй, лучшие литературные страницы книги: стук в ставни на рассвете, надзиратель, знакомый по делам управляемых домов, две пары белья в память о рассказах о цементных полах, короткая молитва на коленях. Затем камера, где арестованный проповедует сокамерникам и городовым. Тюремный двор, где он становится арестантом под номером 76 и где офицер упорно называет его прежним, иудейским именем. Записки сочетают живую наблюдательность с подлинным духовным спокойствием. Когда автор записок смотрит на грязных, оборванных людей, ему становится не по себе, но, по его словам, наступает перелом: он сразу переводит взгляд на Голгофу, вспоминая, что Иисус находился в условиях ещё тяжелее. Этот поворот взгляда, от собственного унижения к Кресту, очень точно передаёт ту христоцентричную аскетику страдания, на которой держится вся книга. Три года ссылки, восемь тюрем, семь тысяч вёрст в арестантских вагонах и переход по ледяному Енисею в сорокапятиградусный мороз упомянуты бегло, но в них видно то, что историки называют дореволюционным, имперским этапом гонений на русский протестантизм. Этот этап нередко забывают за более страшной советской эпохой.
После освобождения в 1917 году семья переезжает во Владивосток, где рождаются дети, а отец работает и проповедует по всему Приморью. Автор особо отмечает, что в 1923 году, когда начались гонения, отец отказался уехать в Америку вместе с братьями, считая своим долгом нести евангелие собственному народу. Затем следуют голод начала тридцатых годов на Дальнем Востоке, переезд в Спасск, торгсин, где старший брат выменял найденную золотую дужку на консервы, сова, отнятая у кошки и ставшая жарким на несколько дней. Есть здесь и горький эпизод, когда объездчики избивают кнутами детей, собиравших мёрзлые бобы на колхозном поле. Короткий переезд на Камчатку оборачивается первым советским арестом отца, а по возвращении во Владивосток в мае 1933 года сотрудники ГПУ уводят его прямо с пристани, на глазах восьми детей. Младшей из них восемь месяцев. Мать становится лишенкой, то есть лишённой гражданских прав, и остаётся без какой-либо помощи. Её слова, сказанные детям той ночью в телеге под проливным дождём, становятся своего рода эпиграфом ко всей части: «Не будем плакать. Господь не оставит нас.» Дальше повествование всё больше превращается в портрет матери, Ирины Михайловны, и это, без сомнения, главное её достижение.
Хабаровский период, занимающий бо́льшую часть первой части, состоит из десятков эпизодов, которые сами по себе бесхитростны, а вместе складываются в плотную ткань повседневности гонимой семьи. Мать устраивается чистить рыбу к повару-китайцу и становится первоклассным поваром. Потерявшаяся свинья находится на аэродроме с двенадцатью поросятами, и на вырученные деньги семья покупает домик. Дети продают огурцы и редиску у хлебного магазина, а младшие просят у прохожих по десять копеек на хлеб, и автор с трогательной честностью вспоминает свой стыд и обиду. Мать стоит у плиты по десять-двенадцать часов и возвращается домой с открытыми язвами на ногах, а сын прикладывает к ним подорожник. Двенадцатилетний брат Сергей ползком под колючей проволокой пробирается к отцу в лагерь, пока мать молится на коленях, а записки родители передают друг другу в засушенных сухарях. Отец переносит инфаркт и, по свидетельству автора, выздоравливает после молитвы семьи у его постели. Автор сам формулирует смысл этих испытаний, когда пишет, что «Святой Бог допускал такие ситуации, чтобы мы на всю свою жизнь запомнили цену хлеба насущного», и тут же прибавляет, что делалось это для того, чтобы впоследствии они не забывали бедных и обездоленных. Здесь страдание осмыслено не как кара, а как воспитание сострадания, и это одно из самых зрелых мест книги.
Кульминация первой части связана с последней встречей отца с властью. По рассказу автора, когда пятилетний срок подходил к концу, в Хабаровск приехал нарком внутренних дел Ягода, и отец добился у него приёма. Ягода объяснил, что христиан по директиве Сталина велено не освобождать, а перевоспитывать, пока они публично не отрекутся, и потребовал отречения через газету и радио. Иначе отцу грозил новый десятилетний срок на Крайнем Севере. Ответ отца автор передаёт так: «Все мы с вами недолговечны. Я вашего суда и срока не боюсь.» Затем отец будто бы предупредил наркома, что тот скоро предстанет перед Верховным Судьёй и что сам он будет на том суде первым свидетелем против него. Отец получил десять лет строгого режима без права переписки, был отправлен в Ухту и умер там в 1939 году. Рассказ о прощании с ним, о единственном дне, на который его отпустили домой, о молодёжи, певшей гимн о любви к дому Господню и вскоре тоже высланной на север, о маленькой Тамаре, которая наутро прибежала на станцию и не застала эшелона, написан с подлинной сдержанной скорбью. Остальная часть хабаровских воспоминаний посвящена выживанию семьи без отца: сестра по вере, которая в метель приносит продукты через форточку и которую мать тут же отправляет с частью продуктов к другой голодающей семье, встреча матери с разбойниками в тайге, Рождество 1938 года, когда бывший бандит-рецидивист, обращённый в лагере отцом, привозит от него письмо. Особенно выразительна история с соседями-мордвинами. Их отец получил три года за два килограмма сыра, украденных для голодных детей, и мать три года через день отдавала этой семье суп, предназначенный собственным детям. На благодарность она ответила просто: «Я сделала то, что должна была сделать.» Война, работа четырнадцатилетнего автора на заводе, курсы поваров и штабная столовая завершают часть, которая заканчивается главой о памяти родителей, о матери, умершей в 1951 году в пятьдесят восемь лет, и евангельским обетованием о том, что врата ада не одолеют Церковь.
Вторая часть, «Жизнь с Богом», меняет фокус. Теперь в центре сам автор, его юность, армия, обращение и взрослая жизнь в Одессе. Она открывается чередой рассказов о чудесных избавлениях: серная кислота окатила его с ног до головы и сожгла одежду, не тронув кожи; автобус заглох в сорокаградусный мороз; машина медленно переехала ему колени. Самый длинный и сюжетно насыщенный эпизод этой части описывает четверо суток, проведённых в тайге с неверующим сверстником, когда, погнавшись за дикой уткой, мальчики потеряли тропу. Здесь есть всё, что нужно приключенческой повести: банка мёда, растирающая спину до крови, дикий зелёный виноград, змея, вставшая на хвост, ночёвка на дереве, следы медведя и кабанов. Духовная драма построена на противопоставлении верующего, который молится вслух и сохраняет присутствие духа, и неверующего товарища, который раскисает и сквернословит. Развязку автор описывает как прямое откровение: во время молитвы Господь заговорил с ним, он отчётливо услышал голос, велевший подняться на самую высокую сопку и влезть на самое высокое дерево, откуда и была видна железная дорога. Обращение и крещение автора и его брата Сергея в 1948 году на реке Амур описаны коротко и радостно, без подробного рассказа о внутреннем переломе. Видимо, для человека, выросшего в такой семье, это было не открытием, а сознательным принятием того, что уже составляло его жизнь.
Армейские главы второй части рассказывают о голодной сталинской армии, о самовольной отлучке за хлебом, после которой у оголодавших солдат вдруг окреп голос, о вырванном без обезболивания зубе, о соревновании по спортивной ходьбе, которое автор прошёл без подготовки, чтобы получить увольнение на Пасху и встретить праздник с христианской молодёжью Благовещенска. Отдельная линия связана с матерью. Автор самовольно, на подножке поезда, без документов, едет из Курска в Одессу, потому что чувствует, что больше её не увидит, и фронтовик-подполковник в военкомате, вместо того чтобы отдать его под суд, жмёт ему руку. Через год приходит известие о её смерти. Политработник отказывает в отпуске, а автор, вопреки уставу, отвечает ему, что на первом месте у него родная мать и только потом родина-мать. В Москве, после демобилизации, он навещает тётку, жену профессора медицины, которая называет его отца религиозным фанатиком, и произносит перед ней обличительную речь о покаянии. Затем следуют одесские годы: семья, вернувшись на родину матери, своими руками строит семь домов из ракушечника, автор становится директором магазина, а при Хрущёве лишается должности за отказ отречься от веры и уходит работать мясником, отклонив позднейшие предложения вернуться. Эту часть завершают главы об эмиграции 1974 года, которые автор называет малым исходом. Автор получает вызов из Израиля и проходит через ОВИР, где капитан КГБ неожиданно советует всему роду поскорее уехать, потому что верующие для власти как сучок в глазу. Майор военкомата, ставя печать, взволнованно повторяет, что автор скоро станет свободным человеком. Потом прощание на перроне под присмотром переодетых агентов, Вена, Толстовский фонд и Рим.
Описание дороги в эмиграцию ценно как документ. Еврейская организация, встретившая эмигрантов в Вене, узнав, что семья баптистская, передала её Толстовскому фонду. Американский миссионер и пожилая эмигрантка из Галичины, знавшая пять языков, взяли семью под опеку. По словам автора, это была первая семья верующих, выехавшая в Америку по израильской визе, и после разговора с консулом её отправили за сорок два дня, тогда как другим приходилось ждать месяцами. Здесь же есть эпизод, к которому придётся вернуться в критической части: автор отказывается от приглашения итальянских баптистов, потому что в их церкви принято молиться сидя. Свой отказ он объясняет директору фонда так: «Я считаю это кощунством.» Его аргумент прост: в Советском Союзе братья сидят в тюрьмах за веру, а здесь позволяют себе молиться сидя.
Третья часть, «Америка», охватывает четверть века жизни в Калифорнии. Автор, не знающий английского, в сорок шесть лет начинает учеником токаря, за две недели осваивает дюймовую систему, дорастает до высшей квалификации, проходит шестнадцать лет на заводе и выходит на пенсию в 1991 году. Покупка двух старых домов в рассрочку, деньги, одолженные братьями по церкви, крыша, перекрытая в сорокаградусную жару, фруктовый сад, бетонирование дорожек, когда, по свидетельству автора, дождь шёл повсюду, кроме того акра, где стоял его дом, весь род, к 1975 году съехавшийся в Америку, — всё это написано с простодушной гордостью труженика, которому наконец позволили жить плодами своего труда. Америка изображена как страна благословенная, щедрая и уважающая честный труд. Автор рассказывает о поездках к единоверцам в Австралию, Канаду и Германию, где он проповедует, поёт с женой и посещает семнадцать церквей русских немцев. Отдельная глава посвящена целебному озеру в штате Вашингтон, куда семья ежегодно ездит лечиться и где при русской общине совершается крещение женщины из Крыма. Возвращение в Одессу в 1993 году показывает обнищавший город и людей, у которых в душах пустота, и вместе с тем свободу проповеди, крещение семнадцати человек в Чёрном море, посылки с Библиями в тюрьмы. Книгу завершает краткий эпилог в третьем лице, написанный, видимо, редактором, где говорится о большом роде Блуштейнов, насчитывающем больше ста человек и деятельно служащем в церквях.
Теперь о главе, которая дала книге её название и ради которой её, возможно, откроет читатель, интересующийся библейской географией. В 1987 году автор в группе из тридцати четырёх человек от своей церкви посетил Израиль, Иорданию и Египет. Глава занимает всего несколько страниц. Перечислены Иордан, Вифезда, колодец Иакова, из которого паломники пили воду, Вифлеем и его поля с пещерами для овец, Назарет, Генисаретское озеро, по которому плыли на пароходе, претория Пилата, Гефсимания с древними маслинами, Мёртвое море, Стена плача, мечеть Омара и Виа Долороза. У места, которое автор называет могилой Христа, группа совершила хлебопреломление. Главное впечатление выражено одной фразой: всё совпадало с тем, что написано в Библии, и сердце наполнялось ощущением Божьего присутствия. За Иорданией и Египтом следуют музей мумий, пирамида Хеопса, Сфинкс, гробницы фараонов, Нил, Суэцкий канал. Здесь нет ни исторического комментария, ни попытки связать ландшафт с толкованием текста, ни размышления о том, как знание места меняет чтение Евангелия. Это впечатления туриста-паломника, искренние, но поверхностные. Для изучения библейской географии глава практически бесполезна, а для проповедника может служить разве что образцом простого благоговения. В логике книги, однако, у неё есть смысл: человек, за полвека до того просивший на хлеб у хабаровского магазина и видевший, как отца уводят с пристани, стоит на Виа Долороза, и путь страдания, о котором шла речь на всех предыдущих страницах, сходится с крестным путём, давшим книге название.
Кому может принести пользу этот труд? Прежде всего тем, для кого он и был написан: славянским евангельским общинам в диаспоре и на родине, потомкам гонимых верующих, молодёжи, которая выросла в свободе и плохо представляет себе цену веры их дедов. Для них книга — живая и доступная летопись, читаемая без всякой подготовки. Историку Церкви, специалисту по истории евангельского движения в России и СССР она даёт материал устной истории, который надо проверять, но которым не стоит пренебрегать: сведения о дореволюционной одесской общине евангельских христиан и её связях с еврейско-христианской миссией, о высылке проповедников в 1914 году, о положении семей лишенцев на Дальнем Востоке, о механизмах эмиграции верующих в середине семидесятых и роли Толстовского фонда. Социальному историку будут интересны многочисленные бытовые подробности: торгсин, хлебные пайки военного времени в шестьсот, четыреста и двести пятьдесят граммов, автомобили на газочурке, дома, у которых между досками стен засыпали сырую землю, денежная реформа и долги, которые надо было вернуть старыми деньгами. Пастырю книга даст множество иллюстраций к теме Божьего попечения, верности в страдании, материнской молитвы и милосердия в нищете. Пользоваться ими, впрочем, придётся с разбором, о чём пойдёт речь ниже. Наконец, книга полезна и тем, кто изучает формирование особого типа благочестия советских баптистов, поскольку автор неосознанно и потому с большой откровенностью показывает и его сильные стороны, и его ограничения. Читатель же, ищущий интеллектуальных ответов на богословские вопросы или подробного путеводителя по Святой Земле, будет разочарован.
Сильные стороны книги очевидны и заслуживают высокой оценки. Прежде всего это подлинность свидетельства. Автор не стилизует себя под героя или мученика, не скрывает детских слёз, стыда, страха и мальчишеских проделок. Его рассказ дышит той неподдельной памятью, которую невозможно изготовить задним числом. Образ матери, Ирины Михайловны, относится к лучшему, что есть в русскоязычной евангельской мемуаристике. Женщина, оставшаяся с восемью детьми без мужа, без прав и без пособия, она не только выживает сама, но и непрерывно отдаёт другим: делится продуктами, которые принесла соседка, кормит три года чужих детей, уговаривает спутников не бросать в тайге умирающую незнакомку, прощает заведующую, которая подбросила в борщ тряпку, чтобы её погубить, и затем видит, как та приходит к покаянию. Это наглядная и потому убедительная иллюстрация евангельской этики, где вера и дела милосердия неразделимы. Не менее ценна атмосфера семейной солидарности: старшие опекают младших, братья вместе строят дома друг другу, весь род, оказавшись за океаном, сохраняет связь и помогает оставшимся. Привлекательна и молитвенная непосредственность книги, где молитва — естественное дыхание жизни: на коленях перед едой, перед экзаменом, перед дорогой, за упрямого спутника в тайге. Наконец, книга написана живо, местами с мягким юмором, который смягчает её трагический материал. Чего стоят кабан, оравший на весь Хабаровск, пока его везли на санках через мост, грузчики, ожидавшие обещанной водочки и получившие ковш колодезной воды, или шестнадцатилетний поварёнок, который после бессонной ночи уснул стоя и упал лицом в рыбный фарш.
Однако взвешенная оценка требует и критического взгляда, и прежде всего богословского. Самое серьёзное возражение касается того, как автор понимает промысел Божий. Он видит его в каждом обстоятельстве: нашедшаяся свинья, совет повара, подписанное директором заявление, дождь, обошедший один акр земли, неожиданная доброта чиновника. Само по себе это вполне библейское убеждение, что Бог печётся о малом. Но у автора оно почти не оставляет места тайне, молчанию Бога, страданию, не получающему ответа. Ведь отец, о чьём исцелении молилась вся семья, через три года умер в Ухте, мать умерла в пятьдесят восемь лет от непосильного труда, а десятки упомянутых в книге верующих не вернулись из лагерей. Автор не ставит вопроса, почему одни молитвы бывают услышаны, а другие нет. Его благочестие остаётся по преимуществу благочестием благодарности за избавление, а не богословием креста в собственном смысле. Тем удивительнее, что глубже всего в книге звучат именно те места, где страдание принимается без чудесного разрешения, как в тюремных записках отца или в простых словах матери под дождём.
С этим связана вторая, ещё более тревожная тенденция: теодицея воздаяния, проецируемая на конкретных людей. Сестра по вере не дала ребёнку напиться молока, предназначенного поросятам, а на следующий день её свинья напоролась на проволоку и сдохла, что автор комментирует апостольскими словами о том, что Бог поругаем не бывает. Злой завхоз, хотевший обыскать дом, позже умер от водки. Секретарь обкома, отказавший верующему в работе, вскоре был снят. Прокурор, не помогший с детским садом, был арестован, и автор опять прибавляет, что Бог поругаем не бывает и что обижающий верующего касается зеницы ока Господня. Тот же ход мысли проявляется и в рассказе о Ягоде, и в обращениях к советской власти, которой, по его неизменной формуле, Бог судья. Такая логика понятна психологически, когда речь идёт о мучениках и палачах, но в применении к бытовым неприятностям она опасно приближается к тому взгляду, который Господь прямо отверг в Евангелии от Луки, говоря о галилеянах, чью кровь Пилат смешал с жертвами, и о погибших под Силоамской башней, и в Евангелии от Иоанна, отвечая на вопрос, кто согрешил, слепорождённый или его родители. Пастырю, который возьмёт эти эпизоды как проповедническую иллюстрацию, стоит быть особенно осторожным, чтобы не воспитать в слушателях привычку высматривать Божью кару в судьбах своих обидчиков.
Третий ряд замечаний относится к нравственным слепым пятнам повествования. Автор с юмором и даже с некоторой гордостью рассказывает, как подростки ночью перетаскали дрова из-за забора пединститута, а матери солгали, что получили их на железной дороге; как пятнадцатилетний поварёнок, подкупив часовых рыбьими головами, вывез через форточку кухни доски со стройки и считал это дерзкой, но оправданной выходкой, поскольку советская власть не обеднела; как он ехал на подножке без билета и документов в самовольную поездку; как в 1974 году сунул кассиру сберкассы пять рублей и торт, чтобы она приняла платёж после закрытия. Никто не станет судить голодных детей сталинского времени по меркам благополучного общества, и само выживание в таких условиях оправдывает многое. Но мемуарист, пишущий спустя полвека и воспринимающий всю свою жизнь как путь по следам Христа, мог бы хотя бы задуматься, как эти поступки согласуются с той честностью, которой справедливо гордится семья. Отсутствие такой рефлексии показывает, что этика книги во многом определяется противостоянием своих и чужих, где всё, что направлено против безбожной власти, морально нейтрально.
Особого разговора заслуживает отношение автора к другим христианам. Отказ ехать к итальянским баптистам, потому что они молятся сидя, и называние этого кощунства показывают ту обрядовую ригористичность, которая была понятной защитной реакцией гонимой общины, но в свободном мире превращается в легализм. Здесь внешняя форма благочестия отождествляется с его сутью, а это противоречит самому евангельскому принципу, на котором стоит баптистская традиция. Близко к этому стоит и тон отповеди тётке. По содержанию речь автора соответствует евангельскому призыву к покаянию, но завершается он словами: «Я был их первым и последним обвинителем на земле.» Свидетель здесь незаметно превращается в обвинителя, а ведь Писание отводит эту роль совсем иному лицу. Вызывают вопросы и отдельные богословские формулировки. О матери сказано, что она заслужила у Господа самой высокой награды, хотя евангельская сотериология говорит о награде как о даре благодати, а не как о заслуге. Мимоходом высказана мысль о возможности потерять спасение. Для части славянского баптизма это привычно, но выражено без всякого понимания, что вопрос обсуждается в евангельском богословии. Наконец, опыт прямого слышания Божьего голоса в тайге рассказан так, что читатель, не знакомый с осторожностью, традиционной для баптистов в подобных вопросах, может принять его за норму.
Нельзя пройти и мимо обращения автора с текстом Писания. Цитаты, которыми насыщена книга, часто приводятся по памяти и не всегда точно. Обетование пророка Иеремии о том, что Бог ответит воззвавшему к Нему, дважды приписано Христу. Фраза о детях, которые должны слушаться наставников, не совпадает ни с одним библейским стихом. В одну реплику, вложенную в уста Христа, слиты вопрос о том, найдёт ли Сын Человеческий веру на земле, слова о званых и избранных и пророчество об охлаждении любви от умножения беззакония. Лучшему литературному редактору стоило бы исправить такие вещи, тем более что книга предназначена для назидания.
Ещё одна слабость — историческая точность и тон суждений о мире. Утверждение, будто советский режим уничтожил около семидесяти миллионов человек, и ссылка на воспоминания Хрущёва в подтверждение того, что в 1947 году на Украине от голода умерли семь миллионов, расходятся с данными серьёзных исследований. Эти цифры, при всей подлинной чудовищности репрессий и голода 1946–1947 годов, явно преувеличены. Рассказ о встрече отца с Ягодой и в особенности о предсмертных словах наркома, приводимых по неким книгам очевидцев и сборнику изречений, остаётся семейным преданием, которое автор не пытается проверить, хотя именно на нём держится кульминация первой части. Мелкие анахронизмы тоже встречаются: выезд 1973–1974 годов связывается с Хельсинкским соглашением, подписанным только в 1975 году, а утверждение, будто в американских школах семидесятых годов были обязательны молитва и изучение Библии, не соответствует действительности, поскольку обязательная школьная молитва была признана неконституционной ещё в начале шестидесятых. В главе о Ближнем Востоке описание пирамиды Хеопса, в которой будто бы есть зала с перламутровой мозаикой страусов и павлинов, не выдерживает никакой проверки, а замечания о лености и неопрятности иорданцев и египтян неуместны в устах христианина, чья собственная семья пострадала от предвзятости по национальному и религиозному признаку. К этому примыкает и почти безоговорочное отождествление Америки с благословенной страной, а частной собственности с плодом Божьей милости. На фоне советского опыта такой восторг объясним, но он рискует подменить евангельскую надежду идеализацией определённого социального строя, хотя сам автор в лучшие минуты говорит, что родина верующих находится не здесь.
Именно эта последняя мысль позволяет увидеть книгу в её подлинном свете. Прощаясь с Одессой в 1974 году, автор пишет: «Мне не жаль было расставаться со своей советской родиной. Ведь родина верующих - в заоблачной дали, у ног нашего Спасителя Иисуса Христа.» В этих словах, при всей их простоте, звучит древнее христианское понимание себя как странника и пришельца, знакомое по Посланию к Евреям. Оно примиряет многие противоречия книги. Ограниченность богословского кругозора, обличительная резкость, восторженная наивность в описании новой страны не отменяют главного: перед нами свидетельство семьи, которая, в отличие от многих, не дрогнула, когда за верность Христу приходилось платить свободой, хлебом, здоровьем и жизнью. «По следам Иисуса Христа» нельзя назвать ни путеводителем по Святой Земле, ни трудом по библейской географии, ни богословским исследованием о страдании. Это честная, местами неловкая, местами глубоко трогательная летопись верности, которую стоит читать с благодарностью за пример отцов и с трезвым различением, где их вера говорит языком Евангелия, а где языком своей эпохи и её ран. Читатель-евангелик найдёт в ней и укор собственной теплохладности, и повод задуматься, как не превратить пережитое страдание в источник самоправедности, а благодарность за избавления — в упрощённую веру, которая не умеет молчать перед тайной Божьего промысла.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!