Книга Юлии Блюм «Если Ты Сын Божий…», вышедшая в атлантском издательстве My Zion Productions в 2012 году по соглашению с иерусалимским «Двар Йосеф», была написана десятью годами ранее, в 2002–2003 годах, в самый разгар второй интифады, когда, по словам автора, жизнь в Иерусалиме отмерялась не часами, а промежутками между выпусками новостей с перечнями имен погибших. Автор, русскоязычная израильтянка мессианско-иудейского исповедания, когда-то слушавшая в Тарту лекции Юрия Лотмана, а после обращения переселившаяся в Иерусалим, задумывает эту книгу как продолжение своей первой работы о книге Иова и прямо называет ту первую книгу необходимым примечанием в скобках ко второй. Этот внешний контекст важен не как биографическая подробность, а как ключ к самому жанру: перед нами не систематический трактат по экклезиологии и не экзегетический комментарий, но богословская медитация, рожденная из конкретной, почти невыносимой исторической боли. Беслан, взрывы иерусалимских автобусов, теракт в кенийской гостинице, гибель челнока с первым израильским астронавтом и, разумеется, тень Катастрофы составляют тот фон, на котором автор ставит вопрос, давно ставший для еврейской мысли центральным, а для христианского богословия весьма неудобным: на что, собственно, избран народ, земным уделом которого было и остается страдание?
Главный богословский противник книги назван с первых страниц, и это не секулярный скептицизм, а многовековая христианская традиция, усмотревшая в бедствиях Израиля доказательство его отвержения и обоснование того, что Церковь заняла его место. Блюм не берется писать историю христианского антисемитизма, ее интересуют не выросшие драконы, а посеянные в первые века семена, то есть сама логика вывода от страдания к вине. Метод аргументации, которым она пользуется, можно назвать зеркальной типологией: несколько библейских сюжетов, внешне не связанных между собой, ставятся друг против друга, как створки старого трюмо, и в их взаимных отражениях должен проступить единый образ, до сих пор остававшийся, по выражению автора, сокрытым и принадлежавшим Господу. Связание Исаака, страдание Иова, история Иосифа и Вениамина, болезнь и воскрешение Лазаря, образ пасхального агнца и рассуждение апостола Павла в Римлянам 11 оказываются гранями одной тайны. Этот метод соединяется с двумя другими опорами: с вниманием к еврейской традиции чтения Писания, к мидрашу, Талмуду и синагогальному годичному кругу, и с постоянной ссылкой на личные откровения, которые автор без колебаний описывает как прямую речь Бога, обращенную к ней. Сочетание этих трех источников определяет и обаяние книги, и ее главные слабости.
Название книги раскрывается лишь в последней главе, и тем, кто по привычке ожидает разбора евангельских искушений в пустыне, следует сразу сказать, что речь идет не о словах искусителя из четвертой главы Матфея, а о насмешке проходящих у креста, о словах Мф 27:40. Их смысл для автора таков: тот, кого Бог называет Своим сыном, в глазах наблюдателей обязан доказать сыновство избавлением от страданий, тогда как истинное сыновство в Писании как раз и проявляется в восхождении на жертвенник. Эпиграфом ко всей книге поставлены слова Исх 4:22 об Израиле как первенце Божьем, и эта связка двух текстов, сыновства Израиля и сыновства Иешуа, составляет несущую ось всего замысла.
Уже в предисловии Блюм формулирует тезис, который затем будет развиваться на протяжении всех четырех глав: книга, по ее словам, не об Израиле, а о сердце Бога, и о том, что происходит в этом сердце, когда страдает тот, кого Он любит. Здесь же звучит формула, которую автор просит читателя помнить при чтении каждой страницы: «Происходящее с Израилем не является ни наградой, ни наказанием, это – план Божий для Его народа». За этим следует пролог, который сама Блюм впоследствии называет семенем всей книги, ибо в нем в свернутом виде заключены все ее мотивы. Пролог посвящен Акеде, связанию Исаака из Быт 22, отрывку, который читается в синагогах на Рош а-Шана. Автор обращает внимание на ту сторону повествования, которую обычно затмевает христологическое прочтение: Исаак не знает, что он и есть агнец. Отсюда делается неожиданный ход: Исаак оказывается не столько прообразом Иешуа, сознательно и добровольно отдающего Свою жизнь, сколько образом Израиля, которого Небесный Отец ведет на алтарь, не открывая ему смысла пути. Различие между наказанием и жертвоприношением становится здесь центральным: наказание укладывается в представление ребенка об отце, жертвоприношение же разрушает это представление и рождает ужас непонимания. Талмудическое речение из трактата Санхедрин о том, что для всесожжения предназначен не Исаак, а овен, позволяет автору сохранить христологическое ядро: агнец, закланный от начала мира, заменяет на жертвеннике того, кого Бог назвал сыном и первенцем. Тем не менее уже в прологе ясно, что смысловой центр тяжести смещен с Голгофы на долгую историю Израиля, которая будто бы началась с Мориа и будет длиться до последних времен.
Первая глава переносит читателя в книгу Иова и строится на противопоставлении трех взглядов на страдание: взгляда участников, читающих историю как историю греха и кары, взгляда небес, знающего пролог, и взгляда читателя, которому Бог показал пролог именно затем, чтобы научить отличать человеческое толкование от Божьего. Воспоминание о первой лекции Лотмана по семиотике, где профессор чертил на доске отправителя, адресата и зигзаг сообщения, превращается в остроумную герменевтическую модель: речи трех друзей суть неверное декодирование текста, написанного Автором, и Сам Бог в последней главе свидетельствует, что они говорили о Нем не так верно, как раб Его Иов. Блюм показывает, что главной мукой Иова становится не утрата имущества и не болезнь, а внезапная перемена социального положения праведника, который вчера был почитаем как муж Божий, а сегодня стал притчей и посмешищем, причем именно в глазах верующих. Далее следует прямой перенос на историю Израиля: две тысячи лет христианские наблюдатели, подобно утешителям Иова, читали чужое письмо вслух и диагностировали грехи страдающего. В подглавке о смертоносных семенах автор приводит подборку высказываний Юстина, Иринея, Тертуллиана и других церковных писателей, а толкование Юстином пророчества о том, что Иафет вселится в шатрах Симовых, иллюстрирует детской сказкой о лисе, выжившей зайца из его лубяной избушки. Особенно примечателен экзегетический экскурс о Рим 11:9–10, где Павел приводит проклятия из Псалма 68. Блюм утверждает, что в исходном псалме проклятия обращены к гонителям Израиля, и предлагает читать эти стихи не как завершение мысли об ожесточении Израиля, а как начало предостережения язычникам не превозноситься. Глава завершается обращением к последним главам Иова и Захарии: как Бог принял жертву друзей только по молитве Иова, так и народы, воевавшие против Иерусалима, придут в Иерусалим на праздник Кущей. Итоговая формула главы звучит недвусмысленно: «подобно Иову, Израиль не наказан, но избран». При этом автор считает нужным оговорить, что Израиль нуждается в покаянии и обновлении, однако связь между его духовным состоянием и его страданием, по ее убеждению, должна быть разорвана.
Вторая глава, самая сильная в литературном отношении, посвящена истории Иосифа и его братьев и открывается эпиграфом из Быт 43:30–31 о том, как Иосиф вошел во внутреннюю комнату и плакал там. Автор различает в повествовании три концентрических уровня. Внешний уровень составляют отношения Иосифа с десятью братьями, которые под действием нелогичных, почти абсурдных обвинений постепенно начинают сознавать, что их испытывает не египетский вельможа, а Бог, нашедший неправду рабов своих. Внутренний уровень открывается в эпизоде с чашей, подложенной в мешок Вениамина: невиновный младший брат оказывается единственным виновным, и именно на нем испытываются сердца братьев, некогда продавших Иосифа. Здесь Блюм развивает тонкое и пастырски плодотворное наблюдение о том, что Бог проверяет нашу готовность принять Его любовь не на тех, с кем у нас нет трудностей, а на том, кто годами был занозой в сердце. Попутно она проводит параллель с обыском Лавана, указывая, что в еврейском тексте Быт 31:19–20 для поступка Рахили, похитившей идолов, и для поступка Иакова, похитившего сердце Лавана, употреблен один и тот же глагол, а невыявленная кража матери отзывается обыском, обнаружившим чашу у ее сына. Третий, сокровенный уровень составляют отношения Иосифа и Вениамина, и здесь автор переходит к центральному образу всей книги, к Иосифу, плачущему от любви во внутренней комнате, а затем умывающему лицо и выходящему к братьям внешне бесстрастным. Анализ еврейской лексики в этой части книги действительно впечатляет: выражение о закипевшей любви связывается с образом материнского чрева и милосердия, а глагол, переведенный в Синодальном тексте сначала как скрепился, а потом как не мог более удерживаться, оказывается одним и тем же, и именно он же звучит в Ис 63:15, где пророк говорит, что благоутробие и милости Божьи к нему удержаны. Две точки, внутренняя комната и момент, когда Иосиф открывается братьям, соединены двумя линиями: видимой и окольной, проходящей через обыск и обвинение, и невидимой и прямой, на которой любовь Иосифа остается неизменной. Отсюда вытекает главный урок главы, повторенный затем во всех последующих: видимая история Израиля есть история Божьего плана, а не Его чувств.
Вторая глава, однако, этим не исчерпывается, и в ее второй половине появляется тезис, который автор сама называет нетрадиционным и способным показаться кощунственным. В подглавке о сокрытом Мессии Блюм указывает, что Израиль ожидал царя из дома Давидова, который восстановит престол, тогда как Иешуа взошел на жертвенник, что даже ученики после воскресения спрашивают о восстановлении царства Израилю, что Иисус называл себя Сыном Человеческим, строго запрещал разглашать свое мессианство и открыто назвал себя Мессией лишь самарянке, когда рядом не было ни одного еврея. Вывод сформулирован с предельной ясностью: «Израиль как народ не только не мог, но и не должен был распознать в Иешуа Мессию». Запрет на разглашение уподобляется тому, как если бы домоправитель Иосифа, найдя чашу, тут же объяснил бы братьям ее происхождение и тем разрушил бы весь замысел. В подглавке о жертвеннике, окропленном кровью, автор, опираясь на первые главы Левита, предлагает прочитать сцену у Пилата как противоположность священнического служения: Пилат умывает руки, тогда как подлинный священник показывает народу окровавленные ладони, и на Голгофе священствует Сам Отец, а Израилю, произнесшему слова о крови на нас и на детях наших, досталась роль жертвенника, навсегда окропленного кровью Агнца. Наконец, апостольская формула о врагах ради вас истолковывается через физическую метафору: луч, посланный сверху, может рассеяться по поверхности, только отразившись от точки, которая сама останется без света. Глава заканчивается обращением к Церкви: братья Иосифа тоже не узнали его, и потому история их встречи должна читаться христианами не только с торжествующей оглядкой на Израиль, но и с испытующим вопросом о себе. Народы, считающие себя христианскими, будут испытаны тем, приведут ли они с собой младшего брата.
Третья глава переходит к Лазарю и рождается, по свидетельству автора, из личного переживания. В мае 1996 года, в ночь выборов, когда исход казался предрешенным, муж автора проснулся с мокрой от слез подушкой, а наутро выяснилось, что результат голосования переменился; позднее, в ответ на вопрос, не плачет ли Бог, когда плачет Израиль, автор слышит ответ, что это Он плакал в ту ночь через ее мужа. Отсюда возникает вопрос, почему Бог плачет непосредственно перед тем, как Сам вмешивается в события, и ответ приходит через напоминание о том, что в Евангелиях Иешуа плачет дважды, над Иерусалимом и над Лазарем. История из одиннадцатой главы Иоанна прочитывается как еще одна створка зеркала. Автор прежде всего подчеркивает, что эта история рассказана глазами окружающих, и потому она есть повествование об избрании на страдание ради других: Иов страдал ради обновления собственного сердца, Лазарь же болел, умер и был воскрешен ради того, чтобы уверовали многие. Слова сестер о том, что болен тот, кого Ты любишь, становятся для Блюм образцом правильной молитвы за Израиль, противопоставленной снисходительным молитвам о наказанном и отвергнутом народе. Два дня, которые Иешуа медлил, прежде чем отправиться в Вифанию, отождествляются с двумя тысячелетиями, а слова пойдем опять в Иудею воспринимаются как обетование приближающегося возвращения. Важнейший богословский шаг главы состоит в различении двух видов Божьих слез: слезы Иосифа во внутренней комнате были слезами удерживаемой любви, слезы Иешуа у гроба Лазаря суть слезы открытого сострадания. Тем самым автор говорит не только об объективной стороне Божьего плана, ведущего к славе через смерть, но и о его, как она осторожно выражается, субъективной стороне: Бог страдает вместе с теми, кого Сам проводит через страдание. Сюда же привлекается предписание Лев 21 о первосвященнике, которому запрещено прикасаться к умершим даже ради отца и матери, как образ Бога, продолжающего свое служение со сдерживаемыми слезами, и метафора командира, который вправе послать на смертельное задание лишь того, кто ему дорог. Глава завершается сценой у Стены плача, когда сын автора разочарованно говорит о том, какая она маленькая, а сама она видит в этой стене камень, приваленный к пещере Лазаря, и ждет повеления отнять его.
Четвертая глава собирает все нити книги вокруг образа агнца. Блюм прослеживает его в Танахе через три узловые точки и в каждой выделяет особый мотив. В Акеде она предлагает переразбить фразу Авраама в Быт 22:8, пользуясь отсутствием пунктуации в еврейском оригинале, так что вместо привычного чтения получается утверждение о том, что Бог усмотрит Себе и что агнцем для всесожжения станет Его сын; в этом прочтении тот, кого Бог называет сыном, предназначен стать агнцем. В Песахе выделяется мотив закланного агнца как основы спасения, и автор подкрепляет его пересказом детского спектакля, поставленного в ее общине, о мальчике, чей любимый ягненок был заколот в ночь исхода. В пятьдесят третьей главе Исаии появляется мотив искупительного страдания кроткого агнца, и восклицание Иоанна Крестителя о Агнце Божьем оказывается синтезом всех трех. Затем автор вновь обращается к Посланию к Римлянам и обнаруживает симметрию между Рим 11:12 и 2 Кор 8:9: «Мы обогатились нищетою Иешуа - язычники обогатились оскудением Израиля». Отсюда она делает вывод, что падение Израиля и все последующие его страдания имеют для Павла искупительный смысл, отчасти подобный искупительному смыслу страданий Самого Иешуа. Тайну, о которой говорит Рим 11:25, Блюм видит не в будущем спасении всего Израиля, которое, по ее мнению, было известно из пророков, а в двойной формуле Рим 11:28 о врагах ради благовестия и возлюбленных ради отцов, и раскрывает ее через уже знакомые две реальности истории Вениамина. Образ маслины дополняется наблюдением о том, что для прививки нужно сделать надрез по живому, и спасение язычников оказывается оплачено ранами Израиля.
Кульминация книги приходится на подглавку о двух жертвах, где автор обращается к ритуалу Дня искупления из Лев 16. Один козел приносится в жертву за грех, и в нем она видит прообраз искупительной смерти Иешуа; другой, живым, отпускается в пустыню, неся на себе беззакония народа, и в нем она видит Израиль. Вывод сформулирован так: «Сын Божий Израиль избран на то, чтобы быть принесенным в жертву ради других народов» и, живым отпущенным в пустыню, понести их беззакония. Автор предвидит возражения и оговаривается, что сравнение касается не праведности, ибо в Иешуа не было греха, а избрания и предназначения; лишь двоих Бог называет Своими сыновьями, и Матфей не случайно относит к Иешуа слова Осии, сказанные об Израиле. Этому служит и изящное отступление о колодце Беэр-лахай-рои: после Акеды Исаак исчезает из повествования, возвращается из пустыни от колодца Живого, видящего меня, и Ревекка, увидев его, в еврейском тексте буквально падает с верблюда, как падают воины в Гефсимании перед словами Иисуса. Израиль, по мысли автора, также исчез из Божьих планов после Голгофы и пребывает в пустыне, живой лишь потому, что жив Видящий его. Итог всей книги автор формулирует в словах, которые сама предлагает считать возможным академическим заглавием своего труда: «Израиль, как и Иешуа, прошел и проходит через искупительное и жертвенное страдание ради других». Наградой Аврааму, согласно мидрашу из Берешит Раба, должно было стать милосердие к его потомкам в час беды, но, по Блюм, награда эта приняла непредвиденную форму: Бог назвал потомство Исаака Своим сыном и повел его тем же жертвенным путем, через который благословятся все народы. Завершает книгу стихотворный эпилог, обращенный к Иерусалиму и развивающий образ Ис 49:16 о стенах города, начертанных на дланях Божьих, которые на кресте пронзены гвоздями.
Оценивая адресата книги, следует прежде всего сказать, что она обращена не к академическому сообществу, и автор сама подчеркивает, что пишет книгу, а не академический труд. Наибольшую непосредственную пользу она способна принести тем, кто служит среди еврейского народа или в израильских общинах, а также пасторам русскоязычных евангельских церквей, чьи прихожане нередко несут в себе бессознательные остатки старого церковного антииудаизма и унаследованную от позднесоветского быта неприязнь. Для таких читателей книга станет прививкой сострадания и предостережением против синдрома утешителей Иова, то есть против готовности объяснять чужое горе чужим грехом. Проповедники найдут в ней богатый гомилетический материал, особенно в главах об Иосифе и Лазаре, где наблюдения над деталями текста, над четырьмя стихами, отделяющими появление Вениамина от взгляда Иосифа, над безмолвием Вениамина и Лазаря, над формулой сестер о том, кого Ты любишь, обладают подлинной проповеднической силой. Студенты богословия смогут использовать книгу как первоисточник по мессианско-иудейской теологии Израиля, как образец того, как в этой среде переживается и осмысляется вопрос о теологии замещения и о страданиях еврейского народа, но не как экзегетический авторитет. Наконец, книга адресована людям, особенно евреям, для которых собственное или семейное страдание стало преградой на пути к вере, и автор прямо обращается к ним в предисловии; для такого читателя ее главная мысль о Боге, плачущем вместе со страдающим, может стать первым шагом к примирению с Ним. Мирянам же, не имеющим навыка различать типологию, аллегорию и откровение, книгу лучше читать при участии наставника, ибо сила образов в ней нередко превосходит строгость доводов.
Переходя к сильным сторонам труда, нельзя не начать с его нравственного пафоса. Блюм с полным основанием напоминает, что христианская мысль, прекрасно знающая из истории креста, что богооставленность может быть частью Божьего избрания, применила к Израилю тот же самый ход мысли, которым толпа у креста судила о Христе. Это наблюдение принадлежит к самым глубоким в книге: если Сам Мессия был сочтен пораженным и наказанным Богом, то вывод от страдания к отвержению вообще не может считаться надежным богословским аргументом, и это справедливо независимо от того, как мы оцениваем роль Израиля в Божьем замысле. Для баптистской традиции, которая в своей славянской ветви никогда не разделяла жесткой теологии замещения и, в значительной мере под влиянием премилленаризма, всегда хранила надежду на будущее обращение Израиля, эта часть книги звучит как подтверждение собственного прочтения Рим 11:1, 11:18 и 11:29 о том, что Бог не отверг народа Своего и что дары и призвание Божье непреложны. Второе достоинство книги заключается в возвращении христианскому читателю еврейского контекста Писания. Указание на то, что Акеда читается в синагогах в начале года, мидраш из Берешит Раба, сравнивающий дрова на плечах Исаака с крестом на плечах осужденного, ремарка о еврейских мудрецах, не побоявшихся этого сравнения вопреки полемике с христианством, наблюдения над глаголом удерживаться, над словом святой в значении отделенный и над свадебной формулой, произносимой женихом под хупой, обогащают чтение и показывают, что Ветхий Завет для автора не набор прообразов, а живой язык, на котором Бог говорит со Своим народом. Третье достоинство состоит в литературном мастерстве. Книга написана прекрасным, взволнованным русским языком, ее композиция продумана, лейтмотивы внутренней комнаты, удерживаемой любви и двух реальностей проходят через все главы, и читатель действительно испытывает то ощущение многократно отраженного образа, которого добивается автор. Наконец, нельзя не оценить пастырской честности, с которой Блюм признает собственное прошлое бесполезного врача, когда она, только что уверовав, считала себя вправе поучать израильтян, и ее неоднократные оговорки о том, что Израиль нуждается в покаянии и что встреча, описанная у Захарии, будет сопровождаться плачем о Пронзенном. Тонкое замечание о том, что в Зах 12:10 сочетаются слова воззрят на Меня и рыдать будут о Нем, она по праву считает одним из сильнейших ветхозаветных свидетельств о единстве Иешуа с Богом, и в этом ее христология остается вполне ортодоксальной.
Однако именно потому, что книга глубока и искренна, она заслуживает серьезной критики, и первой проблемой оказывается сама природа ее аргументации. Автор не раз заявляет, что не собирается никому ничего доказывать и уповает на то, что Дух Сам подтвердит читателю истинное. Ключевые повороты книги обоснованы ссылками на откровения: на прямую речь Бога, на мокрую подушку в ночь выборов, на ушибленное колено и раскрытый после этого стих Михея о хромающем остатке, на свидетельства верующих, видевших над Израилем сонмы ангелов, и даже на так называемые библейские коды, давно отвергнутые серьезной наукой как статистический артефакт. С позиции евангельского богословия, исповедующего достаточность Писания и призывающего испытывать духов, такая опора делает центральные тезисы непроверяемыми: несогласие с ними неизбежно выглядит не экзегетическим спором, а противлением Духу, и само построение книги, увы, это подразумевает, когда автор вспоминает слова Господа к Петру об отступлении от того, что Божие. Особенно тревожно, что личное откровение здесь сплетено с политическим суждением: поражение одной израильской партии описано как суверенное вмешательство Бога против партии, названной бесстыдно безбожной, а мирный процесс назван идущим против Бога. Можно по-разному оценивать события израильской политики, но отождествление исхода выборов с Божьей волей есть именно тот способ читать видимые события как письмо Божье, против которого автор так убедительно предостерегает в главе об Иове.
Вторая проблема касается тезиса о том, что Израиль не должен был узнать Мессию. Блюм справедливо указывает на загадку мессианской тайны в синоптических Евангелиях, но ошибается, полагая, что ни проповедники, ни ученые не дали ей внятного объяснения; эта тема обстоятельно обсуждается в библеистике по меньшей мере с начала двадцатого века, и наиболее распространенное объяснение, что Иисус уклонялся от политически нагруженного титула, чтобы наполнить его смыслом страдающего Раба, гораздо лучше согласуется с евангельскими текстами, чем гипотеза о намеренном сокрытии. Евангелия не позволяют сказать, что Иисус никогда не открывал Своего мессианства соотечественникам: перед синедрионом Он на прямой вопрос первосвященника отвечает Я, а в Ин 10:24–25 говорит иудеям, что сказал им, и они не верят. Еще важнее, что тот самый плач над Иерусалимом из Лк 19:41, на котором строится третья глава, в следующих стихах сопровождается словами о бедствиях за то, что город не узнал времени посещения своего; воскресший Христос упрекает учеников в несмысленности и медлительности сердца, не уверовавшего в написанное пророками; Петр в Деян 3:17–19 признает неведение народа, но тут же призывает его покаяться. Новый Завет держит вместе Божий суверенитет и человеческую ответственность так, как это сделано в Деян 2:23, где предание Христа совершилось по определенному совету Божьему и одновременно руками беззаконных. У Блюм же эта диалектика нарушена: в одном месте она пишет, что Израиль был обвинен в том, за что прежде всего нес ответственность Сам Автор плана. Такая формулировка опасно приближается к тому, чтобы сделать Бога виновником неверия, а неверие лишить характера греха, тогда как Павел в той самой одиннадцатой главе говорит, что ветви отломились неверием и будут привиты, если не пребудут в неверии, а в Рим 10:21 приводит слова о народе непокорном и упорном. Тот же упрек можно отнести и к прочтению Рим 11:9–10: деление на стихи действительно позднее, но ход мысли Павла от избранных к прочим, которые ожесточились, а затем к цитатам из Исаии, Второзакония и Псалма, слишком очевиден, чтобы перенести адресата проклятий на язычников; к тому же Деяния применяют тот же псалом к Иуде, то есть к одному из своих, а не к внешним гонителям.
Третья и самая серьезная проблема связана с понятием искупительного страдания Израиля. Автор многократно и искренне исповедует, что искупительная жертва Агнца есть основа спасения каждого верующего, и оговаривает, что сравнение Израиля с Иешуа касается не праведности, а предназначения. Но избранная ею типология говорит сама за себя. Козел отпущения в Лев 16 не составляет отдельного от искупления служения, он есть вторая половина одного обряда очищения народа, и Послание к Евреям видит исполнение всего Дня искупления в единственной жертве Христа, Который однажды явился для уничтожения греха и одним приношением навсегда сделал совершенными освящаемых. Нести на себе беззакония многих есть, по Ис 53:6 и 53:12, именно служение Раба, которое Новый Завет относит ко Христу. Когда автор утверждает, что страдания и смерть миллионов евреев нужны были для того, чтобы спасение достигло всех, и что язычники обогатились оскудением Израиля так же, как обогатились нищетой Христа, она, вопреки собственным оговоркам, вводит второго посредника примирения, о котором молчат и Деян 4:12, и 1 Тим 2:5. Павел действительно говорит, что падение Израиля стало богатством для мира, но говорит это в историко-миссионерском смысле: непринятие Евангелия синагогой обратило апостолов к язычникам, как это видно по всей книге Деяний. Из этого никак не следует, что само страдание еврейского народа имеет искупительную ценность. Здесь проявляется и внутреннее противоречие книги. Начав с решительного отказа объяснять страдание, с урока Иова о том, что посторонний наблюдатель не вправе читать вслух чужое письмо, автор завершает книгу весьма определенным объяснением того, для чего Бог допустил Катастрофу. Объяснение это, конечно, исполнено любви, а не осуждения, но с пастырской точки зрения оно не менее рискованно, чем объяснение через вину: оно превращает газовые камеры в часть Божьего сценария спасения народов и тем самым рискует утешить теорией там, где, по собственному слову автора, бессильны все человеческие слова.
С этим связана и более общая типологическая неосторожность. Перенос образа Исаака с Христа на Израиль, превращение Израиля в жертвенник на основании Мф 27:25, отождествление двух дней промедления Иисуса с двумя тысячелетиями, прочтение Вениамина и Лазаря как фигур народа выводят толкование за пределы того, что могут вынести сами тексты. Сопоставление народа и Мессии как двух сыновей Божьих имеет основание в Писании, и Мф 2:15 действительно применяет к Иешуа слова, сказанные об Израиле, но новозаветная логика этого переноса противоположна той, которую предлагает автор: Христос есть истинный Израиль, Который в Себе совершает то, чего не смог совершить сын-первенец, а не параллельный сын, разделяющий с народом искупительное служение. В книге встречаются и досадные фактические неточности, снижающие доверие к ее экзегетическим наблюдениям. Утверждение, что вне Откровения Иисус назван Агнцем лишь в первой главе Иоанна, не учитывает ни Деян 8:32, где Филипп относит к Нему слова Исаии об агнце перед стригущим, ни 1 Пет 1:19 о непорочном и чистом Агнце. Указание на то, что Евангелия упоминают слезы Иешуа только дважды, оставляет без внимания Евр 5:7 о сильном вопле и слезах. Довод об однолетнем агнце как подтверждении того, что Иоанн описывает годичное служение в отличие от трехлетнего у синоптиков, переворачивает действительное положение дел, ибо именно Иоанн упоминает три Пасхи. Святоотеческие цитаты приведены без ссылок, а одна из них приписана Илариону Великому с датами жизни, не соответствующими предполагаемому автору, что выдает пользование вторичными подборками; в книге, которая обвиняет Церковь в бросании камней, точность в обращении с источниками была бы особенно уместна. Наконец, книга почти не вступает в разговор с существующей литературой по Рим 9–11, хотя вопрос о тайне всего Израиля, который автор решает по-своему, давно и подробно обсуждается в протестантской и мессианской экзегетике, и знакомство с этой дискуссией помогло бы ей избежать впечатления, будто ее прочтение есть первое и единственно открытое свыше.
Подводя итог, следует признать, что книга Юлии Блюм принадлежит к тем трудам, которые важнее читать, чем принимать без остатка. Как свидетельство верующей израильтянки, пережившей годы террора, как исповедь, обращенная к Церкви с призывом увидеть в страдающем народе не отвергнутого грешника, а возлюбленного брата, как литературно совершенный опыт медитации над историями Иосифа и Лазаря, она заслуживает самого внимательного и благодарного чтения. Ее главный нравственный урок о том, что из страдания нельзя вывести вину, и ее главный образ Бога, плачущего во внутренней комнате и удерживающего Свою любовь до времени, способны изменить отношение многих христиан к еврейскому народу и к собственным испытаниям. Но как богословская система книга требует трезвого рассуждения: евангельский читатель вправе разделить надежду автора на день, когда Израиль воззрит на Пронзенного, и ее непримиримость к теологии презрения, но должен держаться того, что единственная жертва, примиряющая мир с Богом, уже принесена, что неверие остается неверием, требующим покаяния и благодати, а не только частью непостижимого сценария, и что тайна Израиля, о которой говорит Павел, завершается не апологией страдания, а славословием о глубине богатства, премудрости и ведения Божьего.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!