Поиск
Настройки
Тема

Боас - Антропология и современность

Боас Ф. - Антропология и современность
Это обзор книги «Боас - Антропология и современность» Перейти к книге

Книга Франца Боаса «Антропология и современность» принадлежит к тем немногим текстам XX века, которые одновременно являются научным трудом, гражданским манифестом и документом эпохи. Она выросла из публичных лекций, прочитанных Боасом в 1927 году в нью-йоркской Новой школе социальных исследований, вышла отдельным изданием в 1928 году, затем перерабатывалась автором (в русском тексте встречаются наблюдения, датированные зимой 1930/1931 года, что указывает на позднюю редакцию) и в 1962 году была переиздана в серии с характерным названием «Books That Live» с введением ученицы Боаса Рут Банзл. Русский перевод, выполненный группой переводчиков МГЛУ и выпущенный в 2024 году в серии «Методы антропологии» Института этнологии и антропологии РАН, снабжён кратким предисловием Игоря Кузнецова и, что особенно ценно, приложением из шести мемориальных статей, написанных учениками Боаса вскоре после его смерти в 1942 году: Альфредом Крёбером, Рут Бенедикт, Мюрреем Эмено, Мелвиллом Херсковицем, Глэдис Рейчард и Олденом Мейсоном. Тем самым русский читатель получает не просто перевод одной книги, но своего рода портрет целой научной школы, определившей облик американской культурной антропологии.

Чтобы понять, против чего направлена эта книга, нужно вспомнить интеллектуальный климат Америки и Европы двадцатых годов. Это время торжества так называемого научного расизма: иммиграционное законодательство США 1924 года строилось на представлениях о превосходстве «нордической» расы, евгенические общества пользовались поддержкой образованной элиты, во многих штатах действовали законы о принудительной стерилизации, а криминология всё ещё находилась под обаянием ломброзианской идеи «прирождённого преступника». Кузнецов в предисловии напоминает, что борьба Боаса имела и личное измерение: его собственный ученик Кларк Уисслер вошёл в нью-йоркское Общество Гальтона и писал о «нордической расе» как хранительнице факела цивилизации. Сам Боас, немецкий еврей по происхождению, получивший образование физика в Гейдельберге, Бонне и Киле и пришедший в этнологию через экспедицию к эскимосам Баффиновой Земли, видел в расовых теориях не просто научную ошибку, но опасное орудие политики. Через пять лет после выхода книги его сочинение «Kultur und Rasse» будет сожжено нацистами, а брошюра «Ариец и неариец» будет распространяться антинацистским подпольем. Главный вызов, который принимает Боас, можно сформулировать так: насколько оправданы наиболее прочно укоренившиеся убеждения современного западного общества о расе, нации, наследственности, преступности, воспитании и морали, если взглянуть на них с более широкой, сравнительно-антропологической точки зрения? Его собственный ответ состоит в том, что многие из этих убеждений оказываются предрассудками.

Метод аргументации Боаса последователен и узнаваем на протяжении всей книги. Во-первых, он систематически разводит врождённое и приобретённое, то есть то, что передаётся биологически, и то, что усваивается в культуре. Во-вторых, он переносит бремя доказательства на того, кто утверждает биологическую причину социального различия: не антрополог должен доказывать, что расы равны, а сторонник расовой иерархии должен доказать, что наблюдаемые различия не объясняются средой и историей. В-третьих, он настойчиво различает групповое распределение признака и индивида: средние величины, полученные для группы, ничего не говорят о конкретном человеке. Наконец, Боас постоянно прибегает к сравнительному материалу, выводящему читателя за пределы привычного: эскимосы, индейцы северо-западного побережья, пуэбло, народы Полинезии и Африки становятся своего рода зеркалом, в котором западная цивилизация должна увидеть условность собственных норм. Это и есть ядро той установки, которую позднее назовут культурным релятивизмом и которая станет предметом наших критических размышлений.

Введение Рут Банзл, написанное в 1962 году, служит удачным мостом между эпохой Боаса и эпохой гражданских прав в США. Оно открывается резолюцией Американской антропологической ассоциации 1961 года, отвергающей утверждения о биологической неполноценности чернокожих, и представляет Боаса как основателя научной этнологии, заменившего бессистемные описания путешественников и спекулятивные схемы истории цивилизации методичной полевой работой. Банзл даёт и мировоззренческий портрет учителя: воспитанный в духе немецкого либерального романтизма, он был, по её выражению, «абсолютным протестантом» в смысле независимости суждения, рационалистом, верившим в способность человека освободиться от суеверий. Особенно важна для нашего разговора её оговорка, что Боас не был склонен к такому релятивизму, при котором в этике не существует никаких абсолютов, и что он не был противником эволюции, а отвергал лишь этноцентрическую однолинейную схему, ведущую от «дикости» к викторианской Англии. Банзл подчёркивает, что, сделав единицей наследственности семейную линию, а не расу, Боас создал научную основу индивидуализма. Вместе с тем во Введении прозвучит и мысль, к которой нам ещё придётся вернуться: благополучные общества, не знающие голода и ритуального кровопролития, могут, по её словам, позволить себе роскошь ценить каждую человеческую жизнь.

Первая глава, «Что такое антропология?», задаёт рамку всей книги. Боас разрушает представление об антропологии как о собрании экзотических курьёзов и показывает, что её предмет — не типичный индивид, как у анатома или физиолога, а группа: распределение признаков, диапазон различий, соотношение наследственного строения и функций, зависящих от среды. Он приводит примеры того, как люди одного происхождения ведут себя совершенно различно в разных социальных условиях, и указывает, что в экономике, общественном устройстве, религии и искусстве индивидуальный подход вообще невозможен, поскольку эти явления социальны по природе. Заявленная цель книги состоит в том, чтобы рассмотреть проблемы современности в свете антропологического анализа, а ключевыми понятиями объявлены раса и постоянство культуры.

Вторая глава, «Проблема расы», самая объёмная и аргументативно насыщенная. Боас начинает с распространённого убеждения, будто каждой расе присущ особый духовный характер, и с политики, на нём основанной. Он показывает, что строго расовым можно назвать лишь признак, общий всем представителям группы, тогда как по большинству характеристик распределения рас перекрываются, а «тип» оказывается субъективной абстракцией повседневного опыта. Центральное понятие главы — семейная линия: всякая популяция состоит из множества разнородных линий, и наследственность есть наследственность линий, а не рас. Боас формулирует это с подчёркнутой ясностью: «Опыт позволяет нам утверждать, что различия между разными семейными линиями гораздо существеннее, чем между расами». Отсюда его скепсис к попыткам реконструировать «чистые расы предков» и внимание к пластичности человеческого тела под влиянием среды, будь то рост европейцев за последние поколения или изменение формы головы у детей иммигрантов, установленное в его знаменитом исследовании 1911 года. Далее Боас показывает, что по разным признакам расы выстраиваются на воображаемой «эволюционной лестнице» в разном порядке, а значит, единой иерархии не существует; что размер мозга — плохой показатель интеллекта; что человека, возможно, следует считать самым древним одомашненным видом, и многие «примитивные» черты могут быть следствием самоодомашнивания, а не отсталости. Физиологические и психические функции, по Боасу, гораздо пластичнее анатомии, и подробный разбор тестов интеллекта, прежде всего опытов его ученика Отто Клайнберга, показывает, что результаты чернокожих мигрантов в Нью-Йорке улучшаются пропорционально сроку жизни в городе, а гипотеза селективной миграции не подтверждается. Вывод главы категоричен: культурные формы не зависят от расы. При этом Боас отмежёвывается и от крайнего бихевиоризма Уотсона: биологическое строение влияет на психику, но среда способна перекрывать его воздействие.

Третья глава, «Взаимосвязь рас», ставит естественный вопрос: если раса биологически не целостна, откуда берётся расовое сознание? Боас проверяет тезис об «инстинктивной» расовой неприязни и отвергает его, указывая на огромные различия в её интенсивности между США, с их резкой границей между белыми и чёрными, и Бразилией или Доминиканской Республикой. Ключевая модель главы — «закрытое сообщество», знакомое ещё по животному миру: первобытное племя, для которого убийство чужака было честью, аристократия, уличная банда, нация. Раса отличается от этих групп лишь тем, что принадлежность к ней видна сразу; сходные функции исполняли средневековая еврейская одежда, тюремная форма или пренебрежительные клички. Боас ставит в этот ряд и вероисповедные общины, требующие «чистоты» через запрет смешанных браков, что для христианского читателя звучит упрощённо, поскольку библейский запрет на неравный брак (2 Кор 6:14) мотивирован верой, а не происхождением. Глава завершается рядом практических соображений, в том числе спорной рекомендацией, о которой мы скажем ниже, и предложением воспитывать детей в межрасовых группах с общими принципами сплочённости.

В четвёртой главе, «Национализм», Боас разводит национальность как общность языка и культуры и нацию как государство и показывает, как их смешение с расой порождает мифы: о белокурых пришельцах, которым Греция обязана своими достижениями, о «нордическом» Колумбе и, что особенно важно для христианского читателя, о попытках некоего Гаупта доказать, что Иисус был не евреем, а арийцем. Этот пример расовой псевдонауки Боас приводит без богословского комментария, но читатель, знакомый с историей «немецких христиан» и нацистской «арийской» теологии, легко оценит его вес. По Боасу, европейские антропологические типы залегают поперёк государственных границ, и по крови народы Европы едины; национальность есть общность духовной среды, абстракция, наделённая огромной эмоциональной силой. Он сочувствует объединительному национализму XIX века, но обличает пангерманизм, панславизм и подобные движения как оправдание жажды власти. Исторический тезис главы — закономерное расширение мирных политических единиц от орды к племени, государству и федерации, откуда следует решительный прогноз: объединение наций Боас объявляет следующим неизбежным шагом в эволюции человечества. Глава завершается критикой школьного патриотизма, окружённого ореолом святости, при котором долг перед государством вступает в противоречие с долгом перед человечеством.

Пятая глава, «Евгеника», демонстрирует, пожалуй, лучшие качества Боаса как учёного. Он признаёт внешнюю привлекательность евгенической идеи и аналогию с селекцией животных, но требует прежде всего эмпирически установить, какие признаки действительно наследуются, и показывает, что статистика «вырождающихся семей» смешивает наследственность и среду, а тезис о всеобщем вырождении сомнителен. Существенная часть главы направлена против рационалистического утопизма: человек движим эмоциями, и закон, вторгающийся в продолжение рода, встретит отпор. Вопрос о том, какой человеческий тип желателен, логик или художник, наука решить не может, он зависит от этических норм. Здесь же звучит неожиданная для секулярного учёного апология страдания: многие возвышенные произведения искусства, пишет Боас, рождены душевными муками, и человечество обеднело бы, утратив готовность страдать; стремление же избавиться от всякого страдания ведёт к тому, что грядущее поколение приносится в жертву эгоизму живущих, как это уже было на закате Античности с её падением рождаемости. Итог главы сформулирован афористично: «Евгеника – это не панацея, способная излечить человеческие недуги, а скорее опасный меч, который может обратить свое острие и против тех, кто рассчитывает на его силу». Следует, однако, заметить, что Боас не отвергает евгенику целиком и допускает предотвращение браков, неизбежно ведущих к рождению больного потомства, если наследственность доказана строго научно.

Шестая глава, «Криминология», разбирает ломброзианскую теорию прирождённого преступника. Так называемые стигмы вырождения встречаются у законопослушных граждан не реже, чем у заключённых, а исследование Чарльза Горинга показало, что отличия преступников сводятся главным образом к меньшему росту и более низкому интеллекту. Боас подчёркивает историческую и культурную относительность самого понятия преступления: ересь каралась смертью, Ян Гус и Джордано Бруно стали «преступниками» за независимость ума, а в других обществах кровная месть почитается добродетелью. Преступность как таковая не может наследоваться, хотя могут наследоваться задатки, и методологически ценный разбор знаменитой «семьи Калликаков» показывает, что концентрация признака в семьях ещё не доказывает его наследственной природы, ведь и фермерство передаётся от отца к сыну.

Седьмая глава, «Устойчивость культуры», составляет теоретическое сердце книги. Боас начинает с наблюдения, что культура палеолита менялась чрезвычайно медленно, а затем темп изменений всё ускоряется, и показывает, как под влиянием европейской цивилизации древние верования индейцев Мексики и Нью-Мексико сохраняются за фасадом католицизма, без серьёзного внутреннего конфликта уживаясь с воскресной мессой и днями святых. Центральное различение главы — между инстинктивным, то есть врождённой способностью, и автоматическим, то есть формой, привитой в детстве. Способность к речи, ходьбе, изготовлению орудий врождённа, но конкретная форма всякий раз есть привычка, и отклонение от неё вызывает смех или негодование. На этом основании Боас истолковывает преследование еретиков: инквизицию, по его мнению, точнее объяснять не фанатизмом, а неспособностью изменить ставшую автоматической привычку мышления, отчего новое казалось антисоциальным и преступным. Он показывает, что язык подчиняется культуре, и приводит любопытный довод: миссионеры, переводя Библию и Молитвенник на языки туземцев, вынуждают эти языки к абстракциям, которых в них прежде не было, и это всегда оказывается возможным. Слова-символы и предметные символы, от флага до креста и молитвы, действуют консервирующе, поскольку опираются на эмоцию. Для богословского читателя ключевым является пассаж о рационализме: «Жесткое применение метода требует сведения каждого явления к его причине. Высшая цель, Промысел Божий, случайность исключаются». Привлекательность дарвинизма Боас видит именно в замене вопроса «Зачем?» вопросом «Почему?», однако тут же неожиданно допускает, что всеобщий рационализм не является конечной формой мышления и что направление, сопротивляющееся отрицанию цели, может вскоре получить признание. Далее он показывает роль личностей в культурных переменах, от изобретательных эскимосских мастеров до знаменитых гончарих пуэбло, и рассматривает новые религиозные движения, такие как пляска духа или культ пейота, как рефлекс гибридной культуры. Важнейший тезис главы состоит в том, что действия устойчивее мыслей: обряд сохраняется, а его смысл меняется, и последующие толкования оказываются вторичными рационализациями. Здесь Боас приводит и библейский пример, утверждая, что пищевые запреты Моисеева закона древнее Моисея и не связаны с развитием монотеизма, а лишь вторично истолкованы как элемент религии Яхве.

Восьмая глава, «Развитие», начинается с антропометрии детства: различия физиологического и хронологического возраста, опережающего развития девочек, влияния социального положения родителей. Главный её методологический урок повторяет основную мысль книги: групповые нормы неприменимы к индивиду, и прогноз индивидуального развития по средним величинам невозможен. Во второй половине главы Боас переходит к воспитанию и формулирует дилемму: если мы хотим массового неосознанного поведения, нужно прививать жёсткие привычки; если интеллектуальной свободы, нельзя позволять неконтролируемым разумом действиям укореняться. Здесь он делает одно из наиболее резких своих утверждений, связывая католицизм Италии, протестантизм Скандинавии, ислам Турции и ортодоксальный иудаизм с отсутствием свободы мысли, то есть с автоматизмом детских впечатлений, и полагая, что религиозное воспитание в семье и школе затрудняет формирование религиозной свободы. Он ссылается на «Взросление на Самоа» Маргарет Мид, предполагая, что подростковые кризисы порождены культурой, а не физиологией, и завершает главу размышлением о социальных классах, заявляя, что по фундаментальным вопросам скорее доверяет суждениям масс, чем интеллектуалов, чья мысль сужена специализацией и контролируется традицией. Финальная оговорка, однако, смягчает этот радикализм: Боас не призывает отбросить наследие предков и строить жизнь на чисто интеллектуальной основе, ибо достижения каждого поколения со временем сами становятся сковывающей традицией, и задача состоит в том, чтобы находить в прошлом полезное и правильное.

Девятая глава, «Современная цивилизация и примитивная культура», представляет собой философский итог книги. Она открывается перечнем конфликтов современности: индивидуализм против социализации, национализм против интернационализма, рационализм против эмоциональности, традиция против логики фактов. В физике и химии цели общепризнанны, поэтому прикладное знание бесспорно, но в социальной сфере нет согласия о самом благе: «“Желательное” определяют на основе системы ценностей, однако общепризнанных ценностей не существует». Отсюда методический императив: исследователь должен освободиться от оценок, основанных на родной культуре, и изучать каждую культуру на основе её собственных ценностей. Боас доказывает невозможность социальных законов в строгом смысле: подобно тому, как знание законов эрозии не объясняет конкретный овраг, направление которого определил случайно скатившийся валун, знание общих закономерностей не объясняет конкретную историю общества, во многом определяемую внешними событиями. Поэтому антропология никогда не станет точной наукой, способной предсказывать будущее. Бесспорный прогресс существует лишь в знании и власти над природой; прочие стороны культуры в линию не выстраиваются. В разделе об этике Боас спорит с Вестермарком и Хобхаусом и приходит к выводу, который заслуживает пристального внимания: «Мы не наблюдаем эволюции моральных идей. Все известные нам пороки – ложь, воровство, убийство, изнасилование – в жизни равных людей в закрытом обществе не одобряются». Прогресс есть лишь в расширении круга тех, на кого распространяются эти нормы, и Боас обличает двойной стандарт для «своих» и «чужих», сохраняющийся в законах о гражданстве и протекционистских пошлинах. Вместе с тем грех в его изложении предстаёт как нарушение эмоционально значимых обычаев, и он прямо приравнивает христианские понятия благочестия, воскресного покоя и сексуальной чистоты до церковного брака к первобытным табу. Далее Боас рассматривает статус, равенство, лидерство, положение женщины (предупреждая, между прочим, что общество всегда будет нуждаться в женщинах, готовых рожать и с любовью воспитывать детей), брак и собственность. О браке он пишет, что он основан прежде всего на экономике, что религиозной санкции брака у первобытных племён практически нет и что человек не является абсолютно моногамным существом; итоговый вывод звучит так: «традиционное требование целомудрия до заключения моногамического брака не имеет законной силы, ибо противоречит природе большей части человечества». В разделе о собственности Боас, напротив, выступает против мифа о первобытном коммунизме, а в заключении отвергает и географический, и экономический детерминизм, утверждая, что фундаментальные убеждения человечества невозможно свести к экономическим факторам, и критикует представление о культуре как о «сверхорганической» сущности, действующей помимо своих носителей. Книга заканчивается скромно: всё, что мы можем, это наблюдать и оценивать наши действия день за днём и поступать сообразно тому, что узнали.

Мемориальные статьи приложения существенно обогащают книгу. Крёбер рисует яркий психологический портрет Боаса как человека, навсегда оставшегося «физиком в душе», аналитика, недоверчивого к интуиции и историческому синтезу, наделённого «ледяным энтузиазмом» и почти пуританской строгостью к себе; он сообщает, что Боас, еврей по происхождению, отказывался заявлять о конфессиональной принадлежности, которой у него, по сути, и не было, и описывает его внезапную смерть за обедом в кругу коллег, в присутствии Поля Риве. Бенедикт показывает единство его этнологии в проблеме соотношения объективного и субъективного миров в разных культурах и сообщает примечательную деталь: в юности Боас считал себя убеждённым материалистом, но год жизни среди эскимосов убедил его, что материализм не объясняет человеческого восприятия реальности. Эмено представляет Боаса как основоположника американской описательной лингвистики, свободной от индоевропейских предвзятых моделей, не скрывая и слабостей его исторической лингвистики. Херсковиц подробно излагает физико-антропологические работы учителя и его борьбу с нацизмом, Рейчард — вклад в изучение фольклора и принцип записи текстов на языке оригинала, а Мейсон — археологические труды, прежде всего стратиграфические раскопки в Мексике, впервые установившие последовательность архаической, теотиуаканской и ацтекской культур. Тон приложения в целом агиографический, но благодаря ему абстрактный автор книги становится живым человеком с его страстями, упрямством и мужеством.

Кому может быть полезна эта книга? Прежде всего студентам и преподавателям антропологии, социологии, истории науки, для которых она является первоисточником, без знания которого невозможно понять становление концепции культуры в XX веке, а также споры о расе, интеллекте и наследственности, не утихшие и сегодня. Для историков идей она бесценна как документ, позволяющий увидеть, как либеральный гуманизм межвоенной эпохи противостоял расизму и евгенике и какими средствами он располагал. Для пасторов, преподавателей библейских школ и христианских апологетов книга полезна вдвойне. С одной стороны, она даёт прочное эмпирическое оружие против любых попыток возродить расовые теории, в том числе в церковной среде, где они нередко маскируются под «богословие народов». С другой стороны, она позволяет из первых рук познакомиться с истоками культурного релятивизма, который сегодня, в значительно более радикальной форме, определяет мировоззрение университетов, медиа и законодательства, и понять его сильные и слабые стороны лучше, чем по популярным пересказам. Миссиологам и переводчикам Писания будут интересны наблюдения Боаса о языке и культуре, о синкретизме и о вторичной рационализации обрядов: многие проблемы контекстуализации Евангелия обсуждаются здесь, пусть и с внешней по отношению к Церкви точки зрения. Мирянам, ищущим интеллектуальных ответов, книга доступна благодаря лекционному стилю и обилию живых примеров, хотя без руководства и критического чтения она может произвести обезоруживающее впечатление, будто наука окончательно свела мораль и религию к обычаю.

Переходя к оценке, следует прежде всего признать подлинные достоинства труда. Методологическая строгость Боаса в разведении наследственности и среды, его требование эмпирических доказательств там, где современники довольствовались правдоподобными аналогиями, его разбор статистических ловушек, от смешения среднего и разброса до концентрации признака в семьях, остаются образцом научной добросовестности. Концепция семейной линии как единицы наследственности предвосхитила популяционную генетику, а позднейшая наука о человеческом геноме подтвердила центральную мысль Боаса: генетическое разнообразие внутри так называемых рас значительно превышает различия между ними. Для христианского читателя здесь открывается удивительное созвучие с библейским учением о единстве человечества. Апостол Павел говорил афинянам, что Бог «от одной крови Он произвел весь род человеческий» (Деян 17:26), и вся книга Бытия построена на том, что все народы происходят от одного Адама и несут в себе образ Божий (Быт 1:27). Боас приходит к сходному выводу иным путём, путём измерений и статистики, и это делает его свидетельство тем более весомым: наука, честно следующая за фактами, не нашла оснований для иерархии рас, которую пытались ей приписать. Его разоблачение мифа об «арийском Иисусе», его критика евгеники за несколько лет до того, как она стала программой нацистского государства, его предостережение о том, что медицинская и социальная инженерия может обратить своё острие против самих инженеров, исторически подтвердились самым трагическим образом. Поразительно уместна и апология страдания в главе о евгенике: отказ от утопии мира без боли и предупреждение, что эгоизм живущих готов пожертвовать будущими поколениями, звучат сегодня, в эпоху демографического кризиса и культа комфорта, почти пророчески и вполне созвучны христианской интуиции о плодотворности креста. Ценен и принцип, согласно которому групповые нормы нельзя применять к личности: он защищает человека от растворения в статистике и косвенно согласуется с христианским персонализмом, утверждающим неповторимость каждой души перед Богом. Наконец, заслуживает уважения интеллектуальная скромность заключительной главы: отказ от законов истории, признание её непредсказуемости, оговорка о ценности наследия предков.

Особого внимания заслуживает вывод Боаса об отсутствии эволюции моральных идей. Он, по существу, утверждает, что ложь, воровство, убийство и насилие внутри любого сообщества осуждаются повсеместно, а прогресс состоит лишь в расширении круга тех, на кого эти нормы распространяются. Сам Боас не делает отсюда метафизических выводов, но христианский читатель узнает здесь то, что апостол называет делом закона, написанным в сердцах язычников (Рим 2:14–15), а богословская традиция — естественным нравственным законом. В этом пункте эмпирические наблюдения антрополога оказываются ближе к библейской антропологии, чем его же релятивистские декларации, и это внутреннее напряжение составляет, пожалуй, самую интересную точку для обсуждения книги в богословском клубе. Равным образом ценен вывод о невозможности свести фундаментальные убеждения человечества к экономике: это прямой и весомый аргумент против марксистской редукции религии, тем более примечательный, что Боас в иных местах относится к советским экспериментам с наивной симпатией.

Вместе с тем книга вызывает и серьёзные возражения, как научные, так и богословские. Начнём с того, что неизбежно состарилось. Терминология и часть данных принадлежат эпохе: рассуждения о весе мозга и о расовых признаках на «эволюционной лестнице», устаревшая расовая схема, заниженные датировки палеолита, гипотеза о самоодомашнивании, изложенная спекулятивно. Выводы о пластичности формы черепа у потомков иммигрантов, которые Банзл называет полностью подтверждёнными, в начале XXI века были оспорены и вновь защищены, так что спор нельзя считать завершённым. Работа Мид о Самоа, на которую Боас опирается в вопросе о подростковых кризисах, позднее подверглась жёсткой критике. «Семья Калликаков» упомянута без указания, что само исследование Годдарда было методологически недостоверным. Сочувственные отзывы о советской национальной политике и советском законодательстве о разводе 1920-х годов свидетельствуют о политической наивности, а уверенный прогноз о неизбежном объединении наций, высказанный накануне 1930-х годов, был жестоко опровергнут историей. Здесь обнаруживается и внутреннее противоречие: Боас справедливо отвергает однолинейную эволюцию культур, но вводит однолинейную эволюцию политического единения, своего рода секуляризованную эсхатологию, в которой место Царства Божьего занимает всемирная федерация человечества. Неловкой выглядит и рекомендация увеличить число союзов белых мужчин с цветными женщинами ради смягчения расового контраста: это социальная инженерия, плохо согласующаяся с его собственным либерализмом и с историей сексуальной эксплуатации в рабовладельческом обществе. Русскому изданию недостаёт научного комментария, который предупреждал бы читателя об устаревших местах; предисловие Кузнецова информативно, но слишком кратко, а в тексте перевода встречаются шероховатости, такие как «Спайер» вместо общепринятого «Сепир» и ошибочные даты в мемориальных статьях.

Однако главное возражение касается не данных, а философских предпосылок. Боас последовательно рассматривает религию исключительно функционально: как систему эмоционально закреплённых в детстве автоматизмов, как церемониальную реакцию на риск, как социальный контроль через страх сверхъестественного наказания. Вопрос об истинности религиозных утверждений, об откровении, о свободном обращении взрослого человека, о личной вере, рождённой не привычкой, а встречей с Богом, у него не возникает вовсе. Отсюда редукция, наиболее отчётливо проявившаяся в утверждении, что приверженность католицизму, протестантизму, исламу или иудаизму объясняется отсутствием свободы мысли. Этот аргумент обращается против самого Боаса: его либеральный рационализм, вера в прогресс знания и освобождение личности от традиции точно так же были привиты ему воспитанием, о чём свидетельствует рассказ Крёбера о матери, стороннице революции 1848 года. Рефлексивную проблему собственной культурной обусловленности Боас не ставит, и потому его релятивизм оказывается асимметричным: условны все нормы, кроме норм либерального индивидуализма. Объяснение инквизиции одной лишь психологией привычки игнорирует богословские и институциональные причины, а замечания о пищевых законах и о воскресенье отличаются поверхностностью: нет различения субботы и дня Господня, нет упоминания о том, что для христиан воскресенье есть прежде всего память о Воскресении Христа. Показательно и то, что, называя источники европейской цивилизации, Боас указывает лишь на Грецию и Рим, полностью умалчивая об иудео-христианском корне, без которого нельзя понять ни европейскую мораль, ни, между прочим, тот самый идеал единства человечества, который он так страстно защищает.

Наиболее уязвимо в богословском отношении понимание греха и брака в последней главе. Приравнивая христианские понятия греха к первобытным табу, Боас не различает ритуальную норму, нравственный закон и личные отношения человека с Богом, которые составляют суть библейского понятия греха как беззакония и отпадения от Творца (1 Ин 3:4; Пс 50:6). Он объясняет изменение представлений о грехе ростом знаний, но не замечает, что вывод об отсутствии эволюции моральных идей плохо совмещается с утверждением, будто «общепризнанных ценностей не существует». Если ложь и убийство осуждаются везде, то какие-то ценности всё же общепризнанны, и честный эмпирик должен был бы задаться вопросом об их источнике. Ещё отчётливее натуралистическая ошибка проявляется в рассуждении о браке. Декларировав ценностную нейтральность науки, Боас тут же делает нормативный вывод: раз строгая моногамия этнографически редка, а люди часто нарушают супружескую верность, требование добрачного целомудрия лишено законной силы. Но из того, что люди нередко нарушают норму, никак не следует, что норма неверна; по той же логике можно было бы упразднить заповеди против лжи и воровства, ибо и они нарушаются повсеместно. Христианская антропология объясняет этот разрыв между нормой и поведением не простой природной склонностью большинства людей, а падшестью этой природы, и именно поэтому видит в браке не только экономический институт, но завет, установленный Творцом «от начала» (Мф 19:4–6). Указание на то, что первобытные племена почти не знают религиозной санкции брака, ничего не говорит о том, какова истинная природа брака, так же как отсутствие у них представлений о расовом равенстве ничего не говорило бы против самого этого равенства.

Наконец, следует обратить внимание на основание человеческого достоинства. Боас и его ученики защищают равенство людей с огромной нравственной силой, но это равенство повисает в воздухе. Если ценность каждой человеческой жизни, как пишет во Введении Банзл, есть роскошь, которую могут позволить себе сытые общества, то она так же легко может быть утрачена, когда общество окажется в нужде, и история XX века это показала. Библейское учение об образе Божьем в каждом человеке и о единстве человеческого рода в Адаме и во Христе даёт тому, что Боас доказывал статистически, прочное онтологическое основание, которого не может дать ни антропометрия, ни либеральная вера в прогресс. Показательно, что сам Боас, по свидетельству Банзл, не был этическим релятивистом и говорил о долге перед человечеством, а в главе о рационализме допускал, что отрицание цели в мироздании не является последним словом мысли. В этих оговорках проступает то, что христианский читатель может назвать неосознанной тоской по абсолютному, которое его метод не позволял ему признать.

В итоге «Антропология и современность» остаётся книгой, которую стоит читать внимательно и с карандашом в руках. Она убедительно разоблачает расизм, евгенику и биологический детерминизм, учит методологической честности и смирению перед сложностью человеческой истории, а её эмпирические выводы о единстве человечества и о повсеместности базовых нравственных норм неожиданно подтверждают библейскую картину человека. Но та же книга демонстрирует пределы натуралистического подхода, который, отказавшись от вопроса об истине, сводит веру к привычке, грех к табу, а брак к имущественному договору, и при этом незаметно протаскивает собственные нормативные убеждения под видом научных выводов. Для участников богословского клуба этот классический труд может стать превосходным материалом для разговора о том, как христианин может с благодарностью принимать подлинные открытия науки о человеке и в то же время трезво различать, где кончается наблюдение и начинается мировоззрение.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!