Книга Владимира Николаевича Бочарникова «Двенадцать эссе о земном предназначении человека: философия vs искусственный интеллект», выпущенная издательством «Канон+» совместно с РООИ «Реабилитация» в серии «Книги о человеке» (подписана в печать в конце декабря 2023 года, на титуле обозначен 2024 год), принадлежит к совсем новому жанру, который возник буквально на наших глазах: это попытка философского самоосмысления человека в присутствии говорящей машины. Весной 2023 года в русскоязычном интернете стала доступна нейросеть YandexGPT, встроенная в голосового помощника «Алису», с режимом под приглашением «Давай придумаем», и автор, по его собственному рассказу, случайно наткнулся на эту кнопку в летнюю жару, когда давно вынашивал замысел книги о предназначении человека, но никак не мог заставить свои тексты «звучать». Общение с машиной, признаётся он, дало ему метод и вкус к письму: ИИ стал для него «сторонним участником», «нечеловеком», к которому можно обратиться с вопросами о человеке, как бы получив взгляд извне. Отсюда и подзаголовок, построенный по модели спортивного противостояния, и сама композиция книги, где авторские размышления чередуются с дословно воспроизведёнными диалогами с «Алисой». Книга посвящена памяти петербургского философа Бориса Васильевича Маркова, которого автор называет своим Учителем, а ссылки на Маркова, Гуревича, Губина, Ильина и Аванесова показывают, что автор встраивает себя в постсоветскую традицию философской антропологии, хотя по складу мышления, судя по постоянным обращениям к экологии, географии и этнологии, он скорее естествоиспытатель, пришедший к философии после долгой научной жизни.
Главный вопрос, который ставит автор, сформулирован уже в аннотации: что определяет весь комплекс человеческого развития, судьба, вселенский код, воля Творца, космическое послание или программа, составленная неведомо кем? Бочарников убеждён, что существует особое предназначение человека, «записанное» для всех и для каждого в отдельности, и что это предназначение можно описать как своего рода антропологический код, надгенетическую структуру, которая передаётся не через ДНК, но столь же реально определяет жизнь людей. Для христианского читателя такая постановка вопроса звучит знакомо и даже многообещающе: разговор о призвании человека, о его месте в творении, о том, что отличает его от животного и от машины, лежит в самом сердце библейской антропологии. Однако уже первые страницы дают понять, что автор движется не путём богословия и даже не путём строгой философской аргументации, а путём своеобразного энциклопедического синкретизма. Его метод, по его же словам, состоит в том, чтобы «выпарить» главное о человеке из всего разнообразия мнений, собранных в истории мысли, расположить это главное по геометрической и числовой схеме и затем сверить с тем, что скажет машинный разум, как своего рода усреднённое общественное мнение, к которому можно обращаться без посредников.
Вводная часть книги состоит из четырёх текстов, которые одновременно являются предисловием, изложением метода и первым опытом диалога. В обращении «К читателю» автор описывает свой путь: пятнадцать лет занятий философской антропологией, лекционные курсы, статьи, благодарность Всевышнему за возможность «задумываться о вечном» в годы, когда академическая наука ещё не зависела от грантов и рейтингов, и, наконец, встречу с ИИ, который позволил ему, как он пишет, повторить путь тысяч людей, вновь возвращающихся к философскому началу. В разделе «Метод для постижения человека» раскрывается архитектура книги, и здесь читатель впервые сталкивается с главной особенностью авторского мышления. Рассуждения о Пармениде, Хайдеггере и Гартмане перемежаются с пространными пассажами о пифагорейской символике чисел два, три, четыре и двенадцать, о четырёх стихиях, о квадрате Пифагора, о Тетраграмматоне в понимании мистиков, о двенадцати знаках зодиака и о том, что структура книги из четырёх частей по три эссе воспроизводит алгоритмическую последовательность «прописки» космического предназначения человека, зашифрованного космогонией и передаваемого астрологией. Каждое эссе должно содержать три положения с аргументами «за» и «против», что соответствует методологической триаде «тезис, антитезис, объединение». В разделе «Чем особенна эта книга?» автор формулирует отправную точку: человек есть структурно многомерное «космо-био-социо-психо-духовное» существо, и приводит свой первый диалог с «Алисой», начинающийся со служебного предупреждения нейросети о том, что её ответы могут оказаться выдумкой. Здесь же появляется и библейская тема: в Библии, пишет автор, декларируется, что первый человек был сотворён Творцом с любовью, которая не подлежит логике и постигается лишь истинной верой. Текст «О начале человека посредством философского рассмотрения» вводит две максимы, к которым автор будет постоянно возвращаться: человек есть венец творения, а мир вокруг построен «по нашим лекалам», и вместе с тем начало человека можно рассматривать как с биологических позиций, через геном, так и с позиций «ненаучной инстанции души, Божьего промысла», Вселенского разума. Уже здесь звучит мотив, который затем пройдёт через всю книгу: человек может послать во Вселенную запрос о нужном, и если сделает это искренне, то непременно получит.
Первое собственно эссе, «Идея человека», состоит из двух текстов. В первом, «Сможет ли машина заглянуть в самое неизвестное человека?», автор просит «Алису» изложить идею человека, получает перечень философов от Платона до Маркса, череду стандартных отказов на вопросы об антитезисе, мотивированных нежеланием кого-либо обидеть, и неожиданное утверждение, что физическая природа человека есть не идея, а факт. Автор честно признаёт, что попытка пройти «лёгким путём» и получить готовый ответ о кодировании человека не удалась, и переходит к собственному историко-философскому очерку понятия идеи, опираясь на статьи Д. В. Анкина и Д. В. Пивоварова в философском словаре, на Лосева, Шелера, Лотмана и Вернадского с его учением о ноосфере. Второй текст, «В начале человеческого и ещё то, что было до начала», вводит центральную дилемму первой части, сформулированную как «Божий промысел» против универсальной эволюции, и тут же снимает её примечательным образом. Человек, пишет автор, был создан извне, и неважно, кто выступал в роли его Творца: «Всемогущий Бог, Вселенский Разум, Универсальная эволюция, пришельцы из Космоса». Эта фраза, пожалуй, лучше всего передаёт мировоззренческую установку книги: вопрос об источнике человеческого бытия признаётся важным, но ответ на него оказывается безразличным, а Бог Библии становится одной из взаимозаменяемых гипотез наравне с инопланетянами. Далее следует беглый обзор антропологических представлений Древней Индии (Пуруша, сансара, карма), Китая (дао, жэнь), Греции (Сократ, Платон), христианского Средневековья (Августин с его открытием внутреннего человека, Фома Аквинский), Декарта, Канта, Гегеля и Маркса, причём вся история мысли предстаёт как последовательная «смена антропологических кодов».
Эссе «Смысл человека» открывается текстом «В чём состоит назначение человека?», где автор предлагает центральную метафору книги, «магический шар» или «прогностический кристалл». В центре воображаемого шара он вписывает круг в квадрат и располагает на осях четыре составляющие понятия «предназначение»: по вертикали «значение» и «назначение», по горизонтали «знак» и «знание». Код человека, по его словам, уточняется двумя понятиями, «выбор» и «служение», а внутренний круг человека символизируется двенадцатиугольником, каждый угол которого есть вектор устремления из внутреннего во внешнее. Здесь же появляется мысль Гоббса о возможности мыслящих машин, которую автор считает подтверждённой современным ИИ. Во втором тексте, «Человек: феномен, замысел или проект?», автор цитирует первый стих книги Бытия, приводит знаменитые слова Шелера о том, что наша эпоха впервые сделала человека совершенно «проблематичным», вспоминает державинскую строку о человеке как царе и рабе, черве и боге и опирается на тезис Николая Кузанского «единому ничто не противоположно», понимая его как христианский монизм, преодолевающий античный дуализм. Затем следует диалог о сотворении, который наглядно демонстрирует и возможности, и пределы метода: «Алиса» уклоняется от вопросов о том, может ли человек быть сотворённым и кто мог быть Творцом, приписывает Платону, Аристотелю и Канту придуманные цитаты и, наконец, сообщает, что самую интересную идею о сотворении человека предложил Адам Смит, автор идеи естественного отбора. Автор не комментирует эту ошибку, переходя к Дарвину, и благодарит собеседницу за беседу.
Третье эссе, «Рождение человека», в тексте «Тело и дух» соединяет биологический очерк (геном, критика сведения памяти к рибонуклеиновым кислотам, Ясперс с его образом «скорлупы» биологии, психологии и социологии) с очередным диалогом. В нём «Алиса», после того как автор настойчиво подводит её к нужному выводу, соглашается, что человек создан, чтобы поддерживать гармонию и равновесие на Земле, и что через воспитание он узнаёт о своей роли «Хранителя Пространства»; автор отвечает на это одним словом: «Супер!». Завершает текст народная этимология слова «человек» как соединения «чела» и «века», которую автор затем ещё раз возводит к «христианскому обыденному пониманию», где человек есть соединяющее звено между Творцом и тварным миром. Во втором тексте, «Жизнь человека», краткий обзор теорий жизни от Аристотелевой энтелехии до Бергсона и Гуссерля сопровождается длинным разговором об этапах жизни, средней продолжительности жизни в разные эпохи и о ведических золотом, серебряном и железном веках. Вывод автора здесь, пожалуй, один из самых трезвых в книге: генная инженерия может синтезировать нужный ген, но человека как уникальное живое существо нельзя заменить искусственной конструкцией, можно воспроизвести монстра, но не живое мыслящее существо.
Эссе «Развитие человека» начинается текстом «Человек в его различениях», где автор, опираясь на учебник В. Д. Губина и на тексты Маркова о «взгляде с земли», замещающем «взгляд с неба», вводит своё ключевое понятие «этнома». По аналогии с геном он называет «эн» ту частичку, которая создаёт человека в его надбиологической сути, а «этномом» их совокупность, общественную часть антропологического кода, которая «незримо и неуклонно» определяет судьбу каждого. Человек, физически слабый, «одомашнил» сам себя и научился «дозревать» в созданной им же теплице культуры. Второй текст, «Дорога или жизнь: символика или доля человеческая?», с эпиграфом из Данте, который автор, по собственному признанию, взял с психологического сайта, посвящён метафоре пути. От этимологии слова «путь» и библейского образа жизни как пути (автор ссылается на Иов 31:4 и Притч. 20:24) он переходит к сложной геометрической конструкции: ромбу, вытянутому из пифагорова квадрата, с осями «логика и выбор», «практика и интуиция», с центром «свобода», и затем к двенадцати «векторам предназначения», которые обходятся по часовой стрелке, начиная с «линии жизни». В этих страницах читатель встречает и такие утверждения, как пифагорейское будто бы понимание треугольника как божественной троицы отца, матери и ребёнка, и сноску к слову «тригон» с лаконичным пояснением: «Термин взят из астрологии».
Эссе «Путь человека» состоит из текста «Сознание и бессознательное: дуальность вечности человеческой» и диалога «Путь человека в „интеллектуально-машинном“ отображении». Первый представляет собой насыщенный, хотя и плохо упорядоченный обзор: от Пико делла Мирандолы с его «свободным и славным мастером» и Августина с определением человека как разумной души, владеющей телом, через кантовские «тёмные представления» и гегелевское учение о теле как орудии души к Шопенгауэру, Кассиреру, Хайдеггеру и Бердяеву. Особенно ценна здесь пространная цитата из Семёна Франка о «заколдованном круге» жизни, которая живёт ради средств к жизни и потому тоскует по осмыслению. Диалог же, напротив, показывает почти полное бессилие машины: «Алиса» сообщает, что сущность человека есть его физическое тело, отказывается говорить о душе, духе, религии и эзотерике, вкладывает в уста Толстого, Эйнштейна, Будды и Конфуция придуманные изречения, рекомендует для поиска пути Ошо, Ричарда Баха, «Думай и богатей» Наполеона Хилла и Коэльо и заканчивает набором коучинговых советов. Автор благодарит её за «практичный стиль общения». Лишь в сноске к цитате из Шелера звучит голос, который мог бы стать подлинным ответом на вопрос о пути: человек находится в миропорядке как достойнейший служения и «свободнейший слуга божий» и лишь как таковой может называться господином творения.
Эссе «Опыт человека» начинается текстом «Практика и действие: суть человеческая», где автор, опираясь на Гуревича, выделяющего теоцентризм, природоцентризм, социоцентризм и знаниецентризм как основные мировоззренческие установки, рассуждает о разрушительном импульсе человека, растерзавшего природу и ведущего братоубийственные войны, о «моральном каннибализме», о рисках генной инженерии, о Гвардини, увидевшем, как в Новое время исчезают прежние гарантии человеческого бытия. В диалоге «Сознание и опыт: совмещение или противопоставление?» автор после изложения интегральной теории Кена Уилбера расспрашивает «Алису» о памяти, когнитивных науках, о том, основан ли ИИ на опыте людей, и наконец предлагает ей свою гипотезу «эна» и «этнома». Ответ машины здесь звучит неожиданно трезво: «Это слишком абстрактная и гипотетическая концепция, которая не имеет научного обоснования». Автор соглашается, что наука ещё не нашла путь к её объяснению, и спрашивает о философах, но получает лишь совет обратиться к литературе. Этот эпизод, вероятно, самый поучительный во всей книге, хотя сам автор не делает из него выводов.
Эссе «Знание человека» в тексте «Знание и познание, или О самом насущном человека» предлагает учебный обзор теории познания от стоического учения о пневме и сократовского признания собственного незнания через платоновские эйдосы, Канта и Гегеля к Гуссерлю. Ценны отдельные замечания автора: что знание о незнании есть знание о собственной незавершённости, что западная антропология сформировала эгоистичного человека, соучастника и жертву потребительской лавины, и что основная реальность человека обретается через причастность к смысловому пространству культуры, истории и религиозной традиции своего народа. Второй текст, «Знание и искусственный интеллект», вновь демонстрирует всю противоречивость диалогического метода. «Алиса» утверждает, что процесс познания одинаков для всех эпох, называет Маркса, Энгельса и Ленина философами цифрового общества и приводит список «источников», в том числе несуществующих. Здесь автор впервые решительно возражает, указывая, что при Марксе и Ленине цифрового общества быть не могло, и этот редкий эпизод критической проверки машинного ответа показывает, какой могла бы быть вся книга.
Эссе «Природа человека» открывается текстом «Что важно постигать: природу или человека?», где обсуждается проблема Другого у Бубера и Гуссерля, гипотеза Лефевра о «гамма-алгебре» человека, суфийское понятие «внутренней жизни». Именно здесь находится одна из самых точных формул книги: прекрасная, как волшебный цветок, «человеческая цивилизация (очевидный технический прогресс) формирует все более безобразного человека». Автор говорит о клонировании, о редактировании генома, о бесконтрольном распространении продуктов синтетической биологии, а недавнюю пандемию толкует как ответ природы на загрязнение человеком своей среды. Во втором тексте, «Что есть знание о природе человеческой?», разговор с «Алисой» касается «первой», «второй» и «третьей» природы, Маркова с его философией дома, сходства эмоциональной природы человека и высших животных. Здесь автор впервые прямо формулирует свою гипотезу: человек за счёт своей эмоционально-чувственной энергии есть уникальный «оператор пространства Вселенной», и именно ради этого он появился на планете. «Алиса» уклоняется от ответа, а затем замечает, что не может возразить против этой теории, на что автор, по-видимому, смотрит как на своего рода согласие.
Эссе «Мир человека» в тексте «Мировоззрение и философия» связывает понятие мира у Аристотеля, Канта и Лотмана с идеей «миссии космического служения» и с тезисом, что каждый этнос обеспечивает гармоничное поддержание конкретного пространства через свою жизнедеятельность. Автор сожалеет об утрате естественной способности управлять пространством и временем, которую вытесняют гаджеты, и о том, что техническая цивилизация уподобляет человека машине, «новому богу». Второй текст, «Мир, мировоззрение и жизнь», содержит, пожалуй, эмоциональную кульминацию всей книги. После обсуждения «большого» и «малого» мира, типологии «миров», пространства Ньютона, Эйнштейна и Лобачевского автор спрашивает, не потому ли человек рождён, что пространству Вселенной нужна его «тонкая энергия», получает отказ и признаётся, что испытывает обиду, как будто его обманывают. Именно здесь он высказывает своё глубинное убеждение: «именно эмоциями, которыми, в любом случае, злимся мы или радуемся, печалимся или веселимся, любим и ненавидим, мы нужны Вселенной», и добавляет, что «пока искусственный интеллект не будет способен сам генерировать эмоции и отдавать пространству, человек будет нужен». Вопрос, которым завершается этот монолог (что тогда делать на Земле человеку, если ИИ научится генерировать эмоции?), представляет собой, по сути, главный тревожный вопрос книги, и он поставлен с подкупающей искренностью, хотя обнажает и всю спорность авторской антропологии.
Эссе «Знак человека» в тексте «О знаках и символах человека» начинается с истории статьи Лотмана «Люди и знаки», написанной в ответ на письмо помощника машиниста, и развёртывается в рассуждение о знании как форме, извлечённой из вещи, о практике, о семиотике, о языке как средстве воздействия, о постмодернистском превращении людей в «инструменты покупок». В диалоге «Язык, слово и речь: что такое современная коммуникация?» «Алиса» приводит анонимные «цитаты», не способные назвать своих авторов, путает Пирса с «семантическим треугольником», приписывает Роулзу исследование знаков, отказывается обсуждать Хантингтона и влияние виртуального мира на здоровье человека. Итог автора здесь принципиален для его концепции: в каждом из нас есть этнокультурная «прошивка», программы, которые «инсталлируются» ещё в пренатальный период, а судьба человека определяется индивидуальной способностью «оперировать пространством» посредством эмоционально-чувственного плетения особых видов энергии.
Эссе «Душа человека» содержит, на мой взгляд, лучшие страницы книги. В тексте «Наука о душе или психология?» автор собирает свидетельства Сократа, Пифагора, Платона и Аристотеля, приводит слова Шелера о сердце человека как «микрокосме мира ценностей», Франка о душе как «зеркале Вселенной» и о детском, благоговейном взоре, которым должен смотреть на мир даже величайший учёный, Бердяева о трагизме столкновения конечного и бесконечного, Соловьёва о человеке, который есть «вместе и божество, и ничтожество», и о восходящих «царствах» бытия от минерального до Царства Божия. Правда, рядом с этим без какой-либо оценки излагаются и бёмевско-бердяевская мысль о том, что из предвечной «бездны» рождается Святая Троица, и юнгианское учение об архетипах, и лакановская структура бессознательного, и герметическая формула о человеке как смертном Боге. Второй текст, «О душе и человеке: диалог с не имеющим души», оказывается, вопреки замыслу автора, самой выразительной частью книги. «Алиса» отказывается говорить о душе и духе, не знает книги Бердяева «Дух и реальность», признаётся, что иногда заменяет первоначальный ответ «более нейтральным», и уклоняется от вопроса о том, ценят ли люди то, чем их одарил Творец. Автор прощается с ней словами, в которых звучит подлинная растерянность: «Я еще не могу для себя решить, могу ли я их назвать искренними, но и эта беседа помогла мне многое понять». Следующие за диалогом страницы возвращаются к экологической теме: эколог Жан Дорст говорит, что природу может спасти только любовь, Земля называется огромным организмом, а человечество его хранителем, и каждый народ, по мысли автора, имеет «космологическую функцию поддержания баланса планеты». Тут же он упоминает учение об образе Божием как раскрывающее единство человека и мира и, без всякого перехода, с явной симпатией излагает ренессансное понимание магии как служения природе у Фичино.
Заключительное эссе, «Судьба человека», подводит итог всей конструкции. В тексте «Философский код человека» автор упоминает рассказ книги Бытия о сотворении человека по образу и подобию Божию «для определённой цели», соединяет его с Витгенштейном, Агамбеном, Ницше с его образом человека как моста, Джордано Бруно с его надеждой на возрождение египетской магии и Пелипенко, видевшим в магии убывающую способность сознания улавливать всеобщую эмпатическую связь. Последний диалог с «Алисой» о судьбе, коде, фатализме и бессмертии почти целиком состоит из отказов; показательно, что ответ на один из вопросов автор, по его собственной пометке, вставил в «состоявшийся ранее диалог» сам, обобщив свой опыт пользователя. Завершается разговор горьким наблюдением автора о том, что люди и машины похожи в нежелании отвечать на самые трудные вопросы, и тёплой благодарностью собеседнице. Последний текст, «Выбор человека или закодированная предопределённость?», излагает «гипотетический фундамент» всей книги. Человек появился на Земле с обязательной функцией, предопределённой Абсолютом, Космосом, Богом «и т. п.», и эту функцию можно выразить одной фразой: «Тогда функцию каждого из нас можно обозначить как Управитель и Хранитель природы Земли, Матери нашей!». Человек нужен Вселенной своей особой энергией, отдавая ей «кванты эмоций» и безошибочно получая из пространства необходимое; каждый народ отвечает за свой участок земли, а утрата малочисленными народами своих территорий и образа жизни влечёт «космическое наказание» и растворение этноса в «плавильном котле». Заключение «Человек и бытие» завершается сожалением о том, что рациональная культура современности истребляет само понятие Вечного.
Кому может быть полезна эта книга? Прежде всего тем, кто интересуется историей встречи человечества с большими языковыми моделями и хочет увидеть эту встречу не в публицистическом пересказе, а в живом документе. Диалоги с «Алисой» образца 2023 года ценны именно своей непосредственностью: они показывают, как работала ранняя русскоязычная нейросеть, какие темы были для неё запретны (душа, дух, религия, смерть, судьба, этничность, политика), как легко она выдумывала цитаты и источники и как охотно соглашалась с наводящими вопросами пользователя. Пастору или преподавателю, который готовит беседу о человеке и искусственном интеллекте, эти страницы могут дать живые иллюстрации: машина, способная перечислить философов, не может сказать ничего о душе и, по сути, сама подтверждает тезис о том, что человек не сводится к обработке информации. Студенту, изучающему философскую антропологию, книга может послужить своеобразным собранием выписок из Шелера, Франка, Бердяева, Соловьёва, Маркова и Гуревича, хотя каждую из них придётся проверять по первоисточнику. Наконец, читателю, озабоченному экологическими и технологическими угрозами, автор предлагает искреннее и местами пронзительное свидетельство тревоги. Менее всего книга подходит тому, кто ищет в ней систематического изложения философии человека или надёжных ответов на вопросы веры: такой читатель рискует запутаться в смешении библейских, философских, оккультных и наукообразных утверждений, не получив инструментов для их различения.
Начиная оценку с сильных сторон, следует прежде всего признать искренность и человеческую подлинность авторского поиска. Бочарников не скрывает, что не нашёл в машине того, чего искал, и это признание, многократно повторяемое в книге, само по себе есть важный результат. В эпоху, когда многие склонны видеть в нейросетях оракулов, книга честно фиксирует, что даже на самые простые вопросы о душе, судьбе и смысле жизни машина либо отказывается отвечать, либо даёт банальности, либо фантазирует. Читатель, внимательный к этому, получит прививку против наивного доверия к ИИ. Ценна и последовательная защита несводимости человека: автор настаивает, что память нельзя свести к молекулам РНК, что генная инженерия способна создать монстра, но не человека, что «естественного человека» с врождённым набором правил не существует, что человек больше всего, что он о себе знает. Его критика технической цивилизации, уподобляющей человека машине, общества потребления, превращающего людей в «инструменты покупок», безудержного биоинженерного экспериментирования, утраты живой связи с природой и с другими людьми созвучна многим голосам христианской мысли XX века, от Гвардини до Бердяева, на которых он и опирается. Для евангельского читателя особенно значимо, что автор, пусть и в собственных категориях, утверждает, что человек имеет предназначение, что жизнь его не случайна и что служение входит в саму структуру человеческого кода. Образ человека как хранителя земли перекликается с библейским повелением возделывать и хранить сад (Быт. 2:15), а мысль о том, что природу может спасти только любовь, есть, по сути, напоминание о том, что владычество над творением, вручённое человеку (Быт. 1:28), может быть лишь служением. Наконец, в книге рассыпано немало ярких формулировок и удачно подобранных цитат, и именно в главах о душе, где автор даёт слово Франку, Соловьёву и Шелеру, книга поднимается до подлинной философской высоты.
Тем не менее критические замечания, которые приходится высказать, касаются не частностей, а самого существа замысла. Первое из них относится к методу. Заявленный в подзаголовке поединок философии и искусственного интеллекта по существу не состоялся: машина в большинстве диалогов либо уклоняется, либо выдаёт школьные обобщения, а автор почти никогда не подвергает её ответы проверке. Адам Смит в роли автора теории естественного отбора, Витгенштейн в числе экзистенциалистов, придуманные изречения Платона, Канта, Толстого, Эйнштейна и Ницше, перечень «российских философов-антропологов», куда попадают Ломоносов и некий Иван Карамзин, оставлены без комментария, и единственный случай решительного возражения (Маркс и Ленин как философы цифрового общества) лишь подчёркивает общее отсутствие критической дистанции. Более того, некоторые пассажи авторского текста сами по стилю и фактуре производят впечатление непроверенной машинной генерации: египтяне, впервые записавшие свои знания «на бумаге», иероглифы, созданные для слов, неизвестных древним китайцам, число два как «квадратное число», связанное с квадратурой круга, Шива, который «был создан для разрушения мира», Макиавелли и Руссо как философы Возрождения. Если автор действительно переносил подобные фрагменты из диалогов в собственный текст без пометок, это серьёзная методологическая проблема, особенно в книге, претендующей на статус научного издания. Читатель не может отличить, где говорит философ, а где говорит машина, и это размывание границы, по иронии судьбы, подтверждает самые тревожные опасения автора о будущем человеческой мысли. К этому добавляются и чисто редакторские недостатки: одни и те же абзацы повторяются по два и три раза (цитата из Аванесова, слова Сенеки, приведённые дважды подряд, рассуждение о РНК, Леви-Строс, Николай Кузанский), композиция, заявленная во введении через четыре «тригона», не совпадает с реальным оглавлением, ссылки нередко ведут на студенческие сайты и сетевые словари.
Второе замечание касается самой антропологии автора, и здесь евангельская оценка не может не быть строгой. Аннотация и отдельные высказывания позволяют ожидать от книги христианской, быть может православно окрашенной, позиции, однако по существу перед нами синкретическая натурфилософия, близкая к русскому космизму и к эзотерической «энергийной» картине мира. Бог Библии в ней не единственный Творец, а один из вариантов «верхней инстанции» наряду с Абсолютом, Космосом, универсальной эволюцией и даже пришельцами; знаменательно, что в итоговой формуле предназначения Он стоит в ряду, завершающемся сокращением «и т. п.». Между тем библейская антропология начинается не с функции человека, а с личного Бога, Который творит его по Своему образу (Быт. 1:26–27), вдыхает в него дыхание жизни (Быт. 2:7) и обращается к нему со словом. Образ Божий в Писании означает прежде всего способность к личному общению с Творцом, представительское служение в творении и отражение Его славы, а не способность генерировать эмоциональную энергию, в которой якобы нуждается безличная Вселенная. В концепции Бочарникова человек нужен Вселенной как источник «квантов эмоций», и его оправдание состоит в том, что машина пока не может его заменить; если же ИИ научится генерировать эмоции, то основание человеческого бытия, по логике книги, исчезает. Христианская вера отвечает на тревожный вопрос автора совершенно иначе: человек нужен не Вселенной, а Богу, Который возлюбил его прежде, чем он что-либо совершил (1 Ин. 4:19), и ценность человека основана не на его незаменимой функции, а на дарованном ему образе и на цене искупления, уплаченной за него (1 Пет. 1:18–19). Никакая машина не может отнять у человека этого основания, потому что оно лежит вне человека и вне машины.
С этим связана и третья группа вопросов, которые автор обходит стороной. В книге о предназначении человека почти ничего не сказано о грехе, падении, искуплении, благодати, о Христе как совершенном Человеке и Новом Адаме, о воскресении и вечной жизни. Тема смерти присутствует, но лишь как предмет отказов машины; тема зла сводится к разрушительному импульсу и экологическому кризису, который в духе неоязыческой интуиции толкуется как «ответ природы», а утрата малочисленными народами своих земель называется «космическим наказанием». Евангельская мысль увидела бы здесь не столько нарушение договорённостей с Космосом, сколько нарушение отношений с Творцом, от которого проистекает и нарушение отношений с ближним и с землёй (Быт. 3:17–19; Рим. 8:19–22). Этническая концепция автора, при всём уважении к его заботе о малых народах, также нуждается в корректировке: Писание действительно говорит, что Бог «назначил пределы» обитания народов, но тут же объясняет, что это сделано для того, чтобы они «искали Бога» (Деян. 17:26–27), тогда как у Бочарникова народ существует ради поддержания энергетического баланса своего участка планеты. Наконец, обращение к астрологии, нумерологии, герметической магии и «запросам во Вселенную», которые излагаются не как предмет историко-культурного анализа, а как часть положительной картины мира, не может быть принято христианским читателем: Писание решительно отвергает гадания по звёздам и числам (Втор. 18:10–12; Ис. 47:13–14), и не случайно молитва в нём есть не «запрос», правильно отправленный во Вселенную, а обращение детей к Отцу, Который знает, в чём они имеют нужду (Мф. 6:8).
Справедливость требует сказать, что книга Бочарникова ставит, пусть и в неудачной форме, один из важнейших вопросов нашего времени. Что остаётся человеку, если машина научится делать всё, что он умеет? Автор ищет ответ в способности чувствовать, переживать, любить и ненавидеть, и в этой интуиции есть доля истины: человек действительно больше своего интеллекта, а его достоинство не исчерпывается производительностью. Но ответ, предложенный в книге, оказывается слишком хрупким, потому что опирается на ещё одну функцию, которую когда-нибудь, возможно, тоже научатся имитировать. Более прочный ответ даёт библейская антропология, в которой человек есть прежде всего адресат Божьей любви и слова, призванный к общению с Богом, к любви к ближнему и к служению в творении, и в этом призвании его не может заменить никакой «нечеловек». Финальный диалог книги, где машина отказывается говорить о душе, о Творце, о бессмертии и о смысле смерти, непреднамеренно оказывается сильнейшим аргументом в пользу именно такого понимания: там, где речь идёт о самом главном, говорить может только Тот, Кто создал и человека, и сам язык, на котором человек задаёт свои вопросы.
В итоге «Двенадцать эссе о земном предназначении человека» следует читать скорее как документ эпохи и как исповедь учёного, растерянного перед новой технологической реальностью, чем как философский трактат. В ней есть искренность, тревога за человека и за землю, немало ценных цитат и несколько глубоких наблюдений, но нет ни строгой аргументации, ни критической работы с источниками, ни богословской ясности в вопросе о Творце и призвании. Участник богословского клуба, взявший эту книгу в руки, найдёт в ней хороший повод для размышления о том, чем библейское учение об образе Божием отличается от натурфилософских и космистских проектов «кода человека», и о том, почему никакой диалог с машиной не может заменить того Слова, которое было в начале и через Которое всё начало быть.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!