Боченков - Старообрядчество советской эпохи. Биобиблиографический словарь

Книга Виктора Боченкова «Старообрядчество советской эпохи. Епископы Русской Православной старообрядческой Церкви, советский период (1918–1991 гг.)» представляет собой труд, жанровое определение которого — «биобиблиографический словарь» — одновременно точно и недостаточно. Точно потому, что основную часть издания действительно составляют расположенные по алфавиту статьи о сорока девяти архиереях Русской Православной старообрядческой Церкви, снабженные подробными указателями сочинений, публикаций и исследований. Недостаточно потому, что совокупность этих статей образует не просто справочник персоналий, а документально насыщенную историю церковного организма, пережившего революцию, Гражданскую войну, последовательные волны государственного террора, почти полное разрушение епархиальной структуры, военную мобилизацию общества, послевоенное ограниченное восстановление, хрущевскую антирелигиозную кампанию, десятилетия административного контроля и, наконец, позднесоветское освобождение от наиболее жестких форм давления. Исторический горизонт книги задан самим фактом ее появления: автор пишет тогда, когда церковные и государственные архивы уже позволили существенно уточнить даты, маршруты ссылок, обстоятельства хиротоний, конфликтов, запрещений и смертей, однако целостная история РПСЦ в XX веке все еще оставалась ненаписанной. Поэтому труд Боченкова следует воспринимать как фундаментальную просопографию, то есть исследование истории через совокупность человеческих судеб, в которых институциональное, каноническое и духовное измерения Церкви оказываются неразделимы.

Автор формулирует замысел предельно ясно: «Эта книга ставит перед собой цель объединить и обобщить сведения о епископах Русской Православной старообрядческой Церкви советских лет». Но уже следующая формула показывает, что речь идет не о механическом сведении биографий: задача состоит в том, чтобы «через призму отдельных людей, отвечавших за принятие решений, взглянуть и исследовать историю одной из самых многочисленных российских православных конфессий». Здесь заключен основной метод книги. Боченков не начинает с заранее построенной схемы отношений Церкви и советского государства, а реконструирует эту схему снизу, через письма, соборные постановления, следственные дела, делопроизводственные печати, газетные публикации, некрологи, устные свидетельства и позднейшие церковные предания. Такой подход особенно плодотворен применительно к старообрядчеству, чья история долгое время описывалась либо языком дореволюционной миссионерской полемики, либо советской этнографии, склонной видеть в нем преимущественно социально-бытовой реликт. Боченков возвращает старообрядцам их собственное церковное самосознание. Именно поэтому во вступлении столь важна цитата Федора Мельникова, согласно которой старообрядчество «есть не ересь, не раскол и не секта, а чистое вселенское православие, но вправленное в русскую самобытность». Автор не просто воспроизводит конфессиональную самооценку, но показывает, что без ее учета невозможно понять ни настойчивость старообрядцев в сохранении дониконовского обряда, ни их отношение к Белокриницкой иерархии, ни значение епископского преемства, ни болезненность внутренних разделений.

Вступительная часть книги потому и разрастается в самостоятельный историко-богословский очерк, что читателю необходимо объяснить, о какой именно Церкви идет речь. Боченков последовательно напоминает о выступлении епископа Павла Коломенского против никоновской реформы, об утрате старообрядцами собственной иерархии, о расхождении поповцев и беспоповцев, о присоединении митрополита Амвросия в Белой Кринице в 1846 году и об утверждении Московской кафедры в 1863 году. Проблема названия оказывается при этом не терминологической мелочью, а экклезиологическим вопросом. Старообрядцы называли себя единой, святой, соборной и апостольской древлеправославной Церковью, но в переписке нередко употребляли более краткое определение — Церковь Христова. Боченков замечает: «Церковь Христова — скорее понятие мистическое, оно созидается крестной жертвой Спасителя и уже не зависит от человеческих страстей и интриг». Эта фраза задает богословскую глубину всему словарю. Институциональные структуры могут быть разрушены, кафедры — вдовствовать, архиереи — оказаться в тюрьмах, а церковное имя — меняться в зависимости от юридических обстоятельств, но основание Церкви не выводится из государственного признания. Тем самым книга, хотя и не является догматическим трактатом, фактически исследует историческую явленность учения о неодолимости Церкви и апостольском преемстве в условиях, когда внешние гарантии ее существования почти исчезают.

Историческая периодизация во вступлении отличается ясностью и убедительностью. Накануне революции старообрядчество переживало подъем, вызванный указом 1905 года о веротерпимости; его управление было соборным, миряне участвовали в решении церковных вопросов, а государственная опека, бюрократизировавшая господствующую Церковь, для старообрядцев была нехарактерна. Гражданская война разорвала связи между епархиями, однако, как подчеркивает автор, старообрядческая Церковь не пережила в эти годы раскола, сопоставимого с обновленческим. В 1922–1928 годах еще удавалось созывать Освященные Соборы, восстанавливать кафедры и вести переговоры о примирении с другими поповскими согласиями. Период 1929–1938 годов обозначен как катастрофа: были разгромлены братства, прекратились Соборы, закрывались храмы, духовенство подвергалось массовым арестам, а из двадцати архиереев к 1938 году на свободе оставались фактически двое. Затем наступило осторожное потепление, усиленное военной необходимостью: архиепископ Иринарх обращался к верующим с антифашистскими посланиями, архиепископия собирала средства в Фонд обороны, восстанавливались общины и появлялись новые епископы. Послевоенный подъем сменился с 1958 года новой кампанией закрытий и административного давления. После 1964 года открытая атака ослабла, но хиротонии, изменение границ епархий и другие важнейшие решения по-прежнему зависели от Совета по делам религий. Лишь перестройка и Собор 1988 года, преобразовавший архиепископию в митрополию, открыли качественно иной этап. Эта периодизация становится скрытым хронологическим каркасом последующего алфавитного словаря.

Главный богословский вызов, который обнаруживает книга, можно определить как вопрос о форме церковной полноты в эпоху вынужденной неполноты. Старообрядческое сознание придавало исключительное значение видимому преемству архиерейского рукоположения, но советская политика последовательно уничтожала условия, в которых это преемство могло осуществляться канонически бесспорно и административно устойчиво. Отсюда повторяющиеся в биографиях ситуации чрезвычайного выбора: допустима ли единоличная хиротония, если второго епископа невозможно вызвать; следует ли рукополагать малоиспытанного кандидата, когда целая область остается без архипастыря; можно ли признавать поставление, совершенное в раздорной среде; где проходит граница между икономией ради спасения церковного строя и нарушением правил, способным породить новый раскол. Боченков не сводит эти вопросы к одной формуле и обычно не выносит богословского приговора от собственного имени. Он показывает решения в их конкретной исторической цене: иногда чрезвычайная хиротония действительно сохраняла епархию, иногда поспешность приводила к запрещению, конфликту или появлению параллельной иерархии. Тем самым епископат предстает не сакральной декорацией, а служением различения, где верность Преданию требует одновременно твердости и способности принимать ответственность в обстоятельствах, не предусмотренных нормальной канонической жизнью. Не менее существенна тема соборности. Старообрядческие Соборы включали духовенство и мирян, епархиальные общины участвовали в избрании кандидатов, а переписка заменяла невозможное очное собрание. После прекращения Соборов соборность не исчезла мгновенно, но была вынуждена существовать в усеченных формах — через советы архиепископии, письма, согласование голосов и память о прежних постановлениях. Поэтому книга позволяет увидеть советскую эпоху как испытание не только отдельных исповедников, но и самой церковной способности принимать решения совместно.

Первая статья посвящена Александру Богатенкову, и выбор алфавита неожиданно совпадает здесь с логикой церковной истории. Канонист, знаток брачного права, секретарь архиепископов и участник разработки дореволюционного законодательства о старообрядческих общинах, он соединяет эпоху легализации с первыми советскими годами. После революции именно его переписка и административная работа помогали удерживать связь между разорванными епархиями; некоторое время он был местоблюстителем Московского престола. Александр Чунин представляет уже иное поколение: образованный советский специалист, прошедший арест и северную ссылку по делу братства имени протопопа Аввакума, он стал епископом в 1958 году, столкнулся с отказом в прописке, газетной травлей, закрытием приходов и в конечном счете с церковным запрещением, снятым незадолго до смерти. Его биография особенно важна тем, что показывает сложное переплетение внешнего давления и внутренних конфликтов. За ним следует Алимпий Гусев, будущий первый митрополит Московский и всея Руси. Его путь от семьи, в доме которой совершались тайные богослужения, через многолетнее диаконское служение к архиерейству и избранию предстоятелем в 1986 году символизирует переход от эпохи выживания к эпохе восстановления. Именно при нем в 1988 году была учреждена митрополия, а потому биография, выходящая за границы 1991 года, позволяет увидеть последствия советского опыта в постсоветской Церкви.

Статьи об Амфилохии Журавлеве, Анастасии Кононове, Андриане Бердышеве и Антонии Паромове создают широкую дугу от сибирского монашества конца XIX века до последних лет СССР. Амфилохий, воспитанный в таежной обители, после революции фактически нес ответственность за огромные пространства Урала и Сибири, участвовал в восстановлении кафедр, неоднократно подвергался арестам и был расстрелян в 1937 году. Анастасий, напротив, принадлежит позднесоветскому поколению архиереев: рукоположенный во епископы в 1973 году, он стал местоблюстителем после смерти Никодима и успел принять участие в подготовке преемства, прежде чем сам скончался в 1986 году. Андриан Бердышев, сельский священник и затем епископ Семипалатинский и Миасский, пережил суды еще при империи, а при советской власти — заключение и ссылку; его жизнь показывает, что юридическое преследование старообрядческого духовенства изменило идеологический язык, но сохранило логику подчинения религиозной жизни внешней власти. Антоний Паромов, аскет, основатель монастырей и автор полемического «Святоотеческого сборника», умер в 1918 году, успев увидеть конфискацию монастырского имущества. Его защита обетования о неодоленности Церкви вводит в словарь явную догматическую тему, которая затем получает историческое подтверждение в судьбах преемников.

Два Арсения раскрывают два разных географических и политических мира. Арсений Давыдов, епископ Минусинский, Урянхайский и Семипалатинский, принадлежит к группе сибирских архиереев, поставленных в начале 1920-х годов для восстановления разрушенной сети церковного управления; его жизнь завершилась расстрелом в 1937 году. Арсений Лысов, выходец из Бессарабии и епископ Измаильский, оказался в пограничной реальности, где государственные границы, советская и румынская юрисдикции и военная оккупация многократно менялись. Его единоличная хиротония епископа Сергия для оккупированной Украины показывает, как страх полного исчезновения иерархии мог порождать канонически спорные решения. Афанасий Федотов, сельский книжник и епископ Иркутско-Амурский, ради рукоположения переходивший китайскую границу, воплощает миссионерскую стойкость дальневосточного старообрядчества; его расстрел и последующее местное почитание ставят перед читателем вопрос о соотношении документальной биографии и церковной памяти мученика.

Вениамин Агальцов, рукоположенный после войны и затем временно запрещенный за ошибки управления, вводит тему церковной дисциплины: Боченков не превращает иерархов в безупречные символы, а показывает, что каноническая ответственность сохранялась даже в условиях малочисленности епископата. Викентий Никитин, местоблюститель Московского престола, погибший после допроса на Лубянке, становится одной из центральных фигур великого террора; особенно выразительно сопоставление пасквильной статьи в «Известиях», ареста и позднейшей реабилитации. Геннадий и Геронтий Лакомкины образуют уникальную братскую пару. Геннадий, епископ Донской, был репрессирован и умер в заключении; Геронтий, епископ Петроградский и Тверской, организовал братство имени протопопа Аввакума, поддерживал пастырско-богословские курсы, управлял несколькими епархиями, отбыл десять лет лагерей и после освобождения стал одним из главных участников послевоенного восстановления. В его судьбе соединяются соборность, просвещение, мученичество и административное созидание. Не случайно именно подобные биографии убеждают, что советская история старообрядчества не сводится к пассивному страданию: репрессируемые архиереи продолжали писать, рукополагать, примирять, обучать и создавать формы церковной солидарности.

Гурий Спирин, епископ Нижегородский и Костромской, прошедший через арест, представляет дореволюционное приходское духовенство, вынужденное осваивать новые формы служения. Евтихий Кузьмин, рукоположенный во епископы в 1975 году, показывает крайнюю редкость позднесоветских хиротоний и роль немногочисленных архиереев в сохранении преемства. Иннокентий Силкин, епископ Донецко-Донской и Кавказский, представляет послевоенную попытку быстро восполнить кадровый дефицит, но его последующее извержение из сана напоминает, что поспешность могла приводить к тяжелым каноническим последствиям. Наиболее объемная и интеллектуально насыщенная статья посвящена Иннокентию Усову — апологету, полемисту, епископу Нижегородскому и Костромскому, затем Кишиневскому и митрополиту Белокриницкому. Его многочисленные труды, участие в спорах о соборности и правах мирян, эмиграция и служение в Румынии выводят книгу за пределы узкой политической истории СССР. Через Иннокентия раскрывается внутренняя богословская жизнь старообрядчества: вопрос о власти епископа, пределах участия мирян, каноничности хиротоний и церковном единстве оказывается не второстепенным фоном, а содержанием церковного существования.

Иоанн Витушкин, начавший трудовую жизнь во время войны и ставший епископом в 1988 году, связывает позднесоветский и постсоветский периоды; его дальнейшее служение на Украине и в Ярославле показывает долговременность сформированного тогда епископата. Иоанникий Иванов, рукоположенный в Сибири единолично Амфилохием, и Иоанникий Исаичев, пришедший из противоокружнической среды и позднее сосланный за неуплату налога, иллюстрируют каноническую чрезвычайность начала 1920-х годов и экономические механизмы давления на духовенство. Иоасаф Журавлев, епископ Томский и Алтайский, завершает дореволюционную эпоху сибирского церковного строительства и умирает в 1919 году, тогда как Иоасаф Карпов, переживший аресты и лагерь, становится епископом лишь в 1964 году. Это сопоставление особенно сильно: одна и та же традиция передается от архиерея, действовавшего в условиях относительной свободы, к человеку, которого десятилетия репрессий подготовили к служению в Церкви, уже лишенной большинства прежних институтов.

Иосиф Антипин, выходец из беспоповской среды, присоединившийся к Белокриницкой иерархии и ставший епископом Восточной Сибири, оказался после закрытия границы в Харбине. Его биография открывает трансграничное измерение старообрядчества и показывает, что советская изоляция раскалывала епархии не только административно, но и географически. Иосиф Моржаков, напротив, прошел путь от нижегородского священника через карагандинские лагеря к Кишиневской кафедре и Московскому архиепископству. Он возглавил Церковь после смерти Флавиана, в период, когда открытая хрущевская атака еще не закончилась, и мог действовать главным образом в логике сохранения имеющегося. Его участие в миротворческих конгрессах автор не трактует однозначно как приспособленчество: в книге видно, что публичная лояльность была одновременно требованием государства, средством легального присутствия и ограниченным каналом защиты церковной структуры.

Краткая статья об Ипатии Басо-Скокове честно фиксирует отрывочность сведений и тем самым демонстрирует научную этику автора: отсутствие данных не заполняется благочестивой легендой. Иринарх Вологжанин представляет послевоенное восстановление Киевской, Винницкой и Одесской епархии, а Иринарх Парфенов — один из важнейших узлов всей книги. Прошедший лагеря, он был в 1941 году возведен в сан Московского архиепископа, выпускал антифашистские обращения, восстанавливал связи с приходами, содействовал хиротониям и регистрации общин. В его письме звучит богословие смерти, рожденное не отвлеченной спекуляцией, а опытом утрат: «мы родимся на смерть, а умираем в живот», то есть, оставляя земную суету, вступаем в вечную жизнь. Каллист Макаров, пришедший из противоокружнического разделения и поставленный на новую Владимирско-Иваново-Вознесенскую епархию, свидетельствует о стремлении к единству. Кирилл Политов, также имевший противоокружническое прошлое, в конце жизни оказывается тяжело больным и удаленным от управления; документированное прощание с архиепископом Мелетием придает его статье редкую человеческую интимность.

Климент Логвинов — одна из наиболее сложных фигур словаря. Бывший иеромонах господствующей Церкви, миссионер против старообрядцев, затем противоокружник, участник присоединения обновленческого архиепископа Николы Позднева и, наконец, епископ Иркутско-Амурский, он заставляет автора подробно разбирать каноническую спорность переходов и хиротоний. Его судьба завершается в заключении на Дальнем Востоке. Рядом помещен Климент Москвин, чье епископское служение продолжалось лишь несколько месяцев и оборвалось смертью от холеры; такое соседство показывает, насколько неоднороден материал словаря: за одним именем стоит сложный церковно-политический конфликт, за другим — почти мгновенно исчезнувшее служение, восстановленное по нескольким письмам. Лукиан Абрамкин, последний епископ, хиротонисанный в советские годы, символически замыкает период. Его поставление в 1989 году уже относится к начавшемуся возрождению, но само его духовное формирование принадлежит десятилетиям ограничений.

Мелетий Картушин, Московский архиепископ с 1915 по 1934 год, занимает в книге место предстоятеля переходной эпохи. При нем Церковь прошла от дореволюционной легализации через Гражданскую войну и Соборы 1920-х годов к началу тотального разгрома. Его отсутствие на Дону в первые послереволюционные годы, возвращение в Москву, руководство Соборами и смерть накануне пика репрессий позволяют увидеть пределы даже сильного личного управления в ситуации разрушения коммуникаций. Следующая статья о Михаиле Захарьичеве принципиально разрушает возможность прочесть словарь как собрание житий. После епископской хиротонии он вступил во второй брак, отказался от сана и был извержен; позднее его публичные антирелигиозные заявления соседствовали с признанием, что от Бога и Христа он не отрекался, а причиной падения называл обиды, презрение, материальную нужду и церковное одиночество. Боченков не оправдывает его, но сохраняет трагическую многомерность личности. Здесь особенно отчетливо видно, что историк Церкви обязан исследовать не только стойкость, но и слом, не только мученичество, но и нравственную катастрофу.

Никодим Латышев, выросший в бедной бессарабской семье, служивший при румынской и советской власти и пострадавший за сопротивление навязыванию нового стиля, стал архиепископом в 1971 году. Его шестнадцатилетнее предстоятельство внешне выглядит малособытийным: Соборы проводились редко, новых хиротоний почти не было, сам он значительную часть времени жил в Молдавии. Однако именно эта сдержанность выражает стратегию позднесоветского выживания, когда чрезмерная активность могла вызвать новые ограничения. Павел Силаев и Рафаил Воропаев вновь возвращают читателя к противоокружнической проблеме: первый пришел к примирению и стал Калужским епископом, второй после противоокружнической хиротонии присоединился к Московской архиепископии, а в 1937 году был расстрелян. Паисий Петров, возведенный в епископы единолично в обстановке почти полного исчезновения иерархии, воплощает крайнюю форму канонической икономии, продиктованной страхом пресечения рукоположений.

Савва Ананьев, один из двух архиереев, остававшихся на свободе к концу террора, участвовал в восстановлении Московского предстоятельства и возвел Иринарха в сан архиепископа. Савватий Никитин, епископ Ярославский, Вологодский и Архангельский, интересен не только своей малоизвестной биографией, но и тем, что его сын Викентий также стал архиереем и погиб в 1938 году: семейная преемственность здесь превращается в преемственность исповедничества. Статья о безымянном Сергии, единолично поставленном для оккупированной Транснистрии, почти целиком состоит из осторожных оговорок и тем самым показывает пределы источника. Сергий Кулагин, епископ Уральский и Оренбургский, прошел аресты и казахстанскую ссылку, где, вероятно, умер. Тимон Домашов, ставший епископом лишь в 1986 году, за короткое время рукоположил священников и восстановил несколько общин, подтверждая, насколько быстро церковная жизнь оживлялась при ослаблении государственного контроля. Тихон Сухов, епископ Томский и Алтайский, возрождал епархиальные съезды, жил в таежных скитах, был осужден как участник «Сибирского братства» и расстрелян в лагере; рассказ об аресте его беременной дочери превращает статистику репрессий в историю разрушенной семьи.

Завершающие статьи о Феодосии Монакове, Филарете Паршикове и двух Флавианах подводят итог нескольким линиям книги. Феодосий, кавказский архиерей и монастырский устроитель, принадлежит еще к дореволюционному типу аскетического епископа-миссионера. Филарет, отступавший вместе с армией Колчака и затем вернувшийся в Казань, показывает, как Гражданская война делала архиерея одновременно пастырем, беженцем и подозреваемым обеими сторонами. Флавиан Разуваев олицетворяет устойчивость местной Клинцовской традиции. Флавиан Слесарев, ставший Московским архиепископом в 1952 году, вынужден был сочетать церковное управление с предписанной государством миротворческой риторикой и встретил начало хрущевских гонений уже больным и престарелым. Боченков не обвиняет его в бессилии и не идеализирует: закрытие храмов, невозможность защитить епископа Александра Чунина и спорные кадровые решения представлены как реальные пределы личной ответственности предстоятеля внутри системы, где почти каждое действие зависело от государственного разрешения.

Отдельный заключительный раздел посвящен противоокружническим епископам 1920–1930-х годов. Краткие статьи о двух Варсонофиях, Вениамине Балтском, Виталии Колотове, Геннадии Московском, Иоасафе Калужском, Ионе Зубове, Павле Туркине, почти неизвестном Папиле, Петре Глазове, Савве Суржикове, Филагрии Кизине и Филарете Московском показывают внутреннюю раздробленность не как отвлеченную схему, а как цепь параллельных хиротоний, спорных титулов, попыток примирения и локальных общинных лояльностей. Особенно важны истории Виталия, примирившегося с Московской архиепископией, Павла Туркина, репрессированного за антиколхозные взгляды, и Петра Глазова, который перед смертью стремился к примирению. Этот раздел не только дополняет основной корпус, но и предохраняет читателя от упрощенной картины единого старообрядческого пространства. Вместе с тем он подтверждает центральную интуицию книги: даже церковный раздор в условиях гонений не уничтожает стремления к евхаристическому и каноническому единству.

Наибольшую пользу труд принесет историкам Церкви, исследователям религиозной политики СССР, студентам богословия, пастырям и образованным мирянам, желающим понять старообрядчество не по полемическим стереотипам. Для специалиста книга ценна архивными уточнениями, библиографиями и редкими документами; для богослова — материалом о соборности, апостольском преемстве, икономии и границах церковной дисциплины; для пастыря — свидетельством того, как служение сохраняется без институциональной безопасности; для обычного читателя — возвращением имен людям, которых советская система пыталась превратить в безымянные единицы следственных дел. Особенно полезен словарь тем, кто изучает локальную историю: география епархий охватывает Центральную Россию, Поволжье, Урал, Сибирь, Дальний Восток, Кавказ, Украину, Бессарабию, Румынию и Китай, показывая старообрядчество как трансрегиональную церковную сеть.

Сильнейшая сторона книги заключается в соединении конфессиональной чуткости с источниковедческой осторожностью. Боченков принимает всерьез старообрядческое понимание Церкви, но не подменяет историю агиографией. Он сообщает о запрещениях, ошибочных хиротониях, конфликтах, втором браке и отпадении Михаила, сомнительных действиях Климента Логвинова, административной пассивности и неизбежных компромиссах. Там, где сведения противоречат друг другу, варианты дат и обстоятельств сохраняются; там, где доказательств нет, автор прямо пишет, что судьба не прослеживается или вывод остается предположением. Не менее значим библиографический аппарат: он позволяет увидеть не только жизнь каждого архиерея, но и историю формирования памяти о нем. Фотографии, печати, автографы и документы выполняют не декоративную, а доказательную функцию, возвращая историческим фигурам телесность и административную конкретность. Благодаря этому словарь становится своего рода архивом церковного присутствия.

Конструктивная критика должна прежде всего учитывать жанр, но именно жанр создает главные ограничения труда. Алфавитное расположение разрушает хронологическую непрерывность, а вступительная периодизация лишь частично компенсирует постоянные переходы от конца СССР к началу века и обратно. Книге недостает итоговой синтетической главы, которая сопоставила бы поколения архиереев, типы их образования, каналы хиротонического преемства, динамику числа кафедр и основные модели отношений с государством. Епископоцентричность закономерна для заявленной темы, однако она создает риск отождествления истории Церкви с историей управления. Миряне, женщины, церковные советы, певцы, книжники, благотворители и тайные домашние общины часто появляются лишь постольку, поскольку соприкасаются с архиереем, хотя именно они нередко обеспечивали повседневную непрерывность церковной жизни. Богословские идеи также реконструируются преимущественно косвенно. Автор верно выделяет экклезиологическое самосознание старообрядцев, но мог бы подробнее связать конкретные решения о единоличных хиротониях, запрещениях, примирении противоокружников и участии мирян с каноническими источниками и богословием соборности.

Определенную осторожность вызывает и использование следственных материалов. Боченков обычно понимает их репрессивную природу, однако читателю было бы полезно получить более развернутую методологическую оговорку о том, как отличать фактическое ядро протокола от навязанных обвинительных конструкций. Конфессиональная перспектива книги является ее достоинством, потому что исправляет столетия внешнего описания, но временами она могла бы быть дополнена сравнением с историей других религиозных сообществ СССР и с более широкой социальной историей. Наконец, границы 1918–1991 годов неизбежно нарушаются: многие герои сформировались до революции, а служение Алимпия, Иоанна и Лукиана продолжалось после распада СССР. Это не ошибка, а свидетельство того, что церковная история не укладывается в политические рамки, однако автор мог бы сделать данное напряжение предметом отдельного вывода.

Несмотря на эти ограничения, книга Боченкова имеет фундаментальное значение. Ее главный результат заключается не только в уточнении биографий сорока девяти архиереев и нескольких параллельных иерархов, но и в восстановлении видимости самой РПСЦ как Церкви, обладавшей внутренним правом, соборной памятью, богословскими спорами, дисциплиной, миссией и способностью к историческому действию. Перед читателем проходит не галерея одинаковых мучеников и не цепь административных должностных лиц, а люди различного духовного масштаба: канонисты и крестьяне, апологеты и малообразованные уставщики, исповедники и сломленные, осторожные администраторы и решительные миссионеры. Через их несовершенство и верность раскрывается парадокс церковного существования в советскую эпоху: институционально ослабленная община могла сохранять убеждение в своей полноте, потому что источник этой полноты видела не в государственной регистрации, а в таинствах, преемстве и крестной жертве Христа. Финальное признание автора — «Советские времена ушли в прошлое, однако история Русской Православной старообрядческой Церкви еще не написана, осмыслена отрывочно, не обобщена» — остается точной оценкой состояния исследовательского поля. Сам словарь не завершает эту историю, но создает для нее незаменимый фундамент и одновременно напоминает, что подлинная церковная историография начинается там, где архивный документ читается не отдельно от богословия, а как свидетельство того, каким образом вера принимает историческую плоть.