Есть книги, которые приходится не столько читать, сколько выдерживать, как выдерживают долгий ветер в лицо: они не ведут читателя от тезиса к выводу, а обрушивают на него каскад парадоксов, анекдотов, мысленных экспериментов и афоризмов, пока у него не закружится голова. «Фатальные стратегии» именно такая книга, и головокружение здесь не побочный эффект, а сознательный прием: сам автор называет его главным переживанием современной культуры и пытается воспроизвести его в форме собственного письма. Изданная в 1983 году в парижском издательстве Grasset и выпущенная по-русски в 2017 году в «Авторской серии Жана Бодрийяра» издательства «РИПОЛ классик» в переводе А. Качалова под научной редакцией Д. Дамте, эта работа заслуживает внимания участников богословского клуба по причине, которую легко упустить за ее эпатажной поверхностью: в ней с редкой откровенностью сформулирована метафизика мира, переставшего верить и в субъекта, и в истину, и в Бога, причем сформулирована она на языке, то и дело заимствующем богословские понятия ради того, чтобы вывернуть их наизнанку. Обложка русского издания с «Сушилкой для бутылок» Марселя Дюшана точно передает настроение: банальный предмет, выставленный в галерее, вдруг начинает светиться пустым, но завораживающим сиянием, и это сияние, по мысли автора, и есть единственная оставшаяся нам форма тайны.
Интеллектуальный фон книги определяется концом той эпохи, когда французская мысль еще жила надеждой на освобождение. После мая 1968 года, после взлета и усталости марксизма, после того как психоанализ стал массовым языком самоописания, а структурализм объявил субъекта эффектом языка, Бодрийяр, некогда социолог потребления, а в этой книге уже скорее эссеист-метафизик и член парижского Коллежа патафизики, ставит вопрос, которым завершает целую эпоху: что если критическая мысль, разоблачавшая отчуждение, сама стала частью того мира, который она разоблачала? Отчуждение предполагало, что где-то существует подлинная человеческая сущность, подлинная потребительная стоимость, подлинное общество, которые можно освободить. Бодрийяр утверждает, что ничего подобного больше нет и, возможно, никогда не было. Главный вызов, на который отвечает книга, состоит поэтому не в том, как вернуть утраченную реальность, а в том, как мыслить и жить, когда реальность растворилась в собственном преувеличении. Метод автора полностью подчинен этому вызову. Он отказывается от диалектики, то есть от движения через противоречие к синтезу, и заменяет ее тем, что сам называет потенциализацией, возведением явления в степень, доведением его до предела, где оно переходит в свою противоположность. Аргумент заменяется гиперболой, доказательство заменяется сближением далеких явлений, будь то американское ожирение, похищение Альдо Моро, квантовая запутанность фотонов, Законы Ману или анекдот о женщине, отправившей поклоннику собственный глаз. Читатель, ожидающий системы, будет разочарован; читатель, готовый к игре, найдет в книге внутреннюю логику, которая разворачивается от первой страницы до последней с почти музыкальной последовательностью.
Открывающий раздел «Экстаз и инерция» задает эту логику в программном виде. Вещи, пишет автор, нашли способ ускользнуть от диалектики смысла: вместо того чтобы противостоять своим противоположностям, они разрастаются до бесконечности и становятся «более» самими собой. Отсюда центральная формула всей книги: «Более истинному, чем истина, мы противопоставим более ложное, чем ложь». Мода есть красота, поглотившая всю энергию безобразного, симуляция есть подлинность, поглотившая энергию подделки, массы есть социальное, поглотившее энергию антисоциального, порнография есть секс, ставший сексуальнее секса. Это состояние превосходной степени автор называет экстазом и дает ему определение, которое стоит запомнить, потому что на нем держится весь последующий текст: «Экстаз — это специфическое качество всякого тела, обращающегося вокруг себя самого вплоть до потери смысла». Рядом с экстазом стоит его двойник, инерция. Системы, переросшие свою цель, впадают в то, что Бодрийяр, заимствуя биологический термин, называет гипертелией: рост сменяется разрастанием, функция становится гиперфункцией, причинность становится истерией поиска причин. Образ ракового метастаза здесь не метафора, а модель: американское правительство требует от корпорации Exxon полного отчета о ее деятельности и получает двенадцать томов по тысяче страниц, которые невозможно прочесть, так что информация, умноженная до предела, перестает информировать. Тот же механизм автор находит в ядерном сдерживании: разрушительный потенциал стал столь избыточным, что применять его бессмысленно, и война переходит в чистую, гиперреальную форму вечного ожидания. Особенно показателен спор с Элиасом Канетти, мечтавшим найти точку, после которой история перестала быть реальной: Бодрийяр отвечает, что такую точку нельзя обнаружить по определению, ибо мы уже за ней, и что попытки вернуться к морали, вере и смыслу являются лишь очередным симулякром. Раздел завершается размышлениями о катастрофе как о событии без последствий, о мысленном замедлении света, о сейсмической форме современных катастроф, когда небо больше не падает на голову, а земля уходит из-под ног, и наконец о Помпеях, где повторное землетрясение, разрушившее руины, выглядит пародией на великую первую катастрофу. Уже здесь появляется фраза, которую богослов не может пропустить: автор предлагает представить добро, воссиявшее всей мощью зла, и называет это неким извращенным богом, творящим мир как вызов. Бог в этой книге с самого начала оказывается не Творцом, а фигурой парадокса.
Второй раздел, «Формы трансполитического», переносит этот анализ на общество. Если эпоха политического была эпохой аномии, то есть нарушения известного закона, то эпоха трансполитического есть эпоха аномалии, отклонения от нормы, которое уже не имеет ни трагизма, ни опасности и даже не знает, какое правило оно нарушает. Три большие главы раздела посвящены ожирению, заложникам и обсценному. Ожирение, наблюдаемое автором в Соединенных Штатах, интересует его не как медицинский факт, а как способ исчезновения тела: тело, утратившее свою «сцену», то есть дистанцию, жест, игру и соблазн, разрастается без образа, как и информационные системы, которые никогда не разродятся накопленными данными. Афоризм «Каждому по его недостаткам», завершающий череду формул, где прежде говорилось о заслугах, затем о потребностях и о желаниях, остроумно схватывает переход общества от управления кризисом к самоуправлению дефицитом. В главе о заложниках автор доводит мысль до предельной резкости. Заложник ни жив ни мертв, он подвешен в состоянии вечной чрезвычайности, и в этом положении оказываемся мы все, объектные заложники ядерного равновесия и субъектные заложники страхового общества, где каждый риск должен быть покрыт. Похищение Моро «Красными бригадами», захват самолета в Могадишо, циркуляция заложников, сравниваемая с меланезийским обменом кула и с плавающими нефтедолларами, служат иллюстрацией того, что старая констелляция господина и раба сменилась констелляцией заложника и террориста. Глубочайшая мысль главы заключается в анализе шантажа, который, по Бодрийяру, хуже запрета: запрет говорит «Ты не сделаешь этого» и тем самым допускает трансгрессию, шантаж же произносит лишь условную угрозу и оставляет человека в бесконечном саспенсе. Сюда же автор относит шантаж идентичностью, когда от человека требуют быть собой, реализовать себя, отвечать головой за собственное «я», и аффективный шантаж межличностных отношений. Глава об обсценном подводит итог: обсценность у Бодрийяра означает не просто непристойность, но, как поясняет русский редактор, отсутствие сцены, утрату дистанции и иллюзии, когда всё выставлено напоказ, всё прозрачно и всё лишено тайны. Автор прослеживает историю этой утраты на примере театра, от барочной иллюзии через критическую репрезентацию XVIII века и «театр жестокости» Арто к нынешнему антитеатру, где сцены нет, потому что она повсюду; на примере политики, морализовавшейся с эпохи Просвещения и ставшей ныне пустым жестикулированием; на примере немецких заводов-симулякров, где безработным платят за имитацию бесполезного труда. Он формулирует квазибиблейскую генеалогию: вначале была тайна, затем вытесненное, наконец настало обсценное. И подытоживает тем, что мы переживаем уже не драму отчуждения, а экстаз коммуникации, в котором человек, подобно шизофренику, лишен защитной ауры и открыт всем сетям сразу.
Третий раздел, «Иронические стратегии», совершает поворот от диагноза к тому, что можно было бы назвать контрстратегией, хотя сам автор избегает этого слова. Мы перешли по ту сторону, рай утопии сошел на землю, транспарентность осуществилась в виде гиперинформации, и никакого Страшного суда не будет, потому что мы миновали его, не заметив. Но за экстазом социального, секса и информации нас подстерегает то, что автор называет принципом Зла, понимая под ним не моральное зло, а злой дух, «malin génie», то есть иронию, обратимость, непокорность вещей. Три главы раздела разбирают злой дух социального, злой дух объекта и злой дух страсти. В первой Бодрийяр, опираясь на «Басню о пчелах» Мандевиля и на Батая, утверждает, что общество движется не моралью и не прогрессом, а соперничеством, модой, соблазном и безудержностью знаков; что народ, по словам Ривароля, хотел не революции, а ее зрелища; что Италия с ее Красными бригадами, мафией и ложей П2 живет в «радостной симуляции», а Франция в унылой. Во второй главе автор берется за науку: квантовая физика признала, что наблюдение искажает объект, но не решилась предположить, что объект отвечает наблюдателю хитростью. Бодрийяр делает это предположение и переносит его на социологию опросов, которые ничего не отражают, потому что массы отвечают на них пародией, молчанием, симуляцией в ответ на симуляцию. Именно здесь звучит фраза, которую можно считать сердцевиной книги: «Дело в том, что объект вовсе не невинен, он существует и он мстит». Массы перестают быть жертвой манипуляции и становятся чистым объектом, молчаливым антителом, которое поглощает всю энергию информации и подводит власть к пропасти. Автор доходит до утверждения, что глубочайшее желание человека состоит в том, чтобы передать свое желание другому, и иллюстрирует это анекдотом о денди Браммеле, спрашивавшем у слуги, какое из озер ему больше нравится; философия, обрекающая человека на выбор и волю, объявляется источником отчаяния. Третья глава посвящена любви и соблазну и для христианского читателя является, пожалуй, самой важной во всей книге. Бодрийяр открыто противопоставляет соблазн любви и столь же открыто связывает любовь с христианством. Любовь для него размытый, «газообразный» раствор, универсальная и невнятная форма, сентиментальное слияние, тогда как соблазн есть дуальная, кристаллическая игра вызова и дистанции. Он с иронией вспоминает заповедь «Любите друг друга» и спрашивает, говорил ли кто-нибудь когда-нибудь «Соблазняйте друг друга». Любовь для него есть «наше Евангелие сентиментальности», и он пишет, что соблазн языческий, а любовь христианская, ибо любовь рождается из разрушения ритуальных форм: «Бог начинает любить своих ближних, чего он никогда ранее не делал, и мир перестает быть игрой». Анализ Тристана и Изольды, у которых любовь пробуждается лишь благодаря зелью, анекдот о супругах, обменивающих секс на любовь, и рассуждение о том, что единственная по-настоящему смертельная депривация есть лишение соблазна, завершаются образом злого духа страсти, который даже в самом опьянении любовью прокладывает «ироническую дорогу в ад».
Четвертый, самый обширный раздел, «Объект и его судьба», разворачивает обещанное в аннотации верховенство объекта. Эпиграф раздела, гласящий, что субъект способен лишь желать, а соблазнять может только объект, сразу переворачивает многовековую иерархию европейской метафизики, в которой блистал субъект, а объект оставался отчужденной, проклятой долей. Субъект, по Бодрийяру, был выдуман как защита от уязвимости, смерти и соблазна, и сегодня его позиция стала несостоятельной: никто не может взять на себя роль субъекта власти, знания или истории. Отсюда вывод, ради которого написана вся книга: в этой ситуации «единственно возможной позицией является позиция объекта. И единственно возможная стратегия — это стратегия объекта». Объект не верит в собственное желание, не знает стадии зеркала, он сам является зеркалом, о которое разбивается суверенитет субъекта; формула «Кристалл мстит» станет названием одной из глав. В главе об абсолютном товаре автор, опираясь на «Стансы» Джорджо Агамбена, видит в Бодлере пророка этой стратегии: искусство спасается не критическим отрицанием товара, а превращением в товар более товарный, чем сам товар. «Похвала сексуальному объекту» развивает ту же мысль на материале отношений полов, и здесь книга, надо сказать прямо, становится наиболее уязвимой и для этической, и для интеллектуальной критики: женщина возводится в образец фатального объекта, который владеет игрой благодаря безразличию, а требование признать ее полноправным субъектом объявляется ироничной ловушкой для мужчины. Глава «Тайная неотвратимость», построенная на анализе реального художественного проекта Софи Калль, следившей за малознакомым человеком в Венеции, на истории князя Палагонии с его кривыми зеркалами, на рассказе о матери, тайно переписывавшейся с принцем от имени дочери, и на новелле Альфонса Алле, где двое влюбленных срывают маски и обнаруживают, что это «ни тот, ни другая», приходит к мысли, что моя тайна находится вне меня и что ее знает лишь другой, лишь язык, лишь судьба. В главе «Кристалл мстит» Бодрийяр атакует психоанализ, который, по его словам, переоценил биологическое рождение и забыл второе, инициационное, совершаемое соблазном; психоанализ, по его формуле, есть «несчастное сознание знака», превращающее каждый сон в симптом, а Эдип, убивший Сфинкса, предстает виновником замены загадки на смертоносную истину. Две завершающие главы раздела строят онтологию судьбы. В «Фатальном, или Неотвратимой обратимости» под эпиграфом «Случай утомляет меня. Бог» автор доказывает, что случая не существует: его изобрел разум, разрушив исходную связанность форм, и не случайно, по его мнению, понятия случая и пустоты появляются одновременно в XVII веке у Паскаля и Торричелли, когда начинают отступать фатальность и благодать. Мир по природе своей не хаотичен, а переполнен связями, и судьба определяется как предварение следствием собственных причин. В «Мировом церемониале» на примере Законов Ману, японской чайной церемонии, пекинской оперы и толпы восточного рынка Бодрийяр славит строгий, произвольный, лишенный психологии порядок ритуала, в котором вещи не соприкасаются и знаки обретают предельную интенсивность, и с сожалением констатирует, что мы больше не желаем судьбы, а желаем истории.
Заключительный раздел, «К принципу Зла», неожиданно открывается сомнением: существуют ли вообще эти фатальные стратегии, удалось ли автору хотя бы коснуться их? Ответ звучит так: возможно, единственная фатальная стратегия есть теория, причем такая, которая предполагает объект более коварным, циничным и гениальным, чем субъект. Принцип Зла определяется здесь как непокорность объекта символическому порядку, как его проницаемость для зла в противоположность метафизике, которая стремится выделять добро и отсеивать зло. Именно в этом разделе автор формулирует наиболее радикальные тезисы, касающиеся христианской веры напрямую: мир был соблазнен еще прежде, чем был создан; «Бог-человек — это абсурд», ибо боги могут скрываться лишь в нечеловеческом; теория предопределения превосходит теорию свободы души; повторное наступление событий жизни подобно воскресению тел, но без Страшного суда, который стал ненужным, когда был упразднен случай. Нас спасет, по иронической логике автора, не рациональный принцип, а влечение к зрелищу, которое сильнее инстинкта самосохранения, так что ядерной войны не будет потому, что она уничтожила бы зрелище. Книга завершается образом Сфинкса, которому теперь человек задает вопрос о нечеловеческом, фразой «Истина лишь все усложняет» и вопросом о том, с кем разделить иронический финал, если Страшный суд есть лишь бесконечно растянутый миг нашей жизни. Такова траектория, которую автор проходит от экстаза вещей к их мести, от исчезновения субъекта к царству объекта, от критики к иронии.
Кому может быть полезна эта книга? Прежде всего тем, кто профессионально или пастырски занят пониманием современной культуры: преподавателям апологетики, богословам, работающим на стыке с философией и медиаисследованиями, студентам, которым предстоит говорить о вере с поколением, выросшим внутри описанного здесь мира. Для них Бодрийяр незаменим как свидетель изнутри: он не моралист, обличающий постмодерн, а его поэт и диагност, и потому его описание точнее многих благочестивых жалоб на кризис ценностей. Пастор, размышляющий о том, почему прихожане, полностью информированные о бедствиях мира, остаются парализованными, найдет здесь беспощадно точную формулу информированного бессилия. Проповедник, думающий о том, как говорить о святости и тайне в культуре тотальной прозрачности, получит язык для описания того, что утрачено. Христианский психолог и консультант обнаружит резкую и во многом справедливую критику терапевтической культуры, превращающей каждую жизнь в историю симптомов. Вместе с тем книга почти бесполезна, а иногда и вредна для читателя без философской подготовки и без устойчивых богословских оснований: ее жанр поощряет некритичное очарование, ее эротизированные страницы требуют трезвости, а ее блестящие инверсии легко принять за глубину. Это чтение для зрелых, для тех, кто способен читать с карандашом и с Писанием под рукой, и, пожалуй, лучше всего его читать в группе, где у каждого парадокса найдется собеседник.
Сильные стороны книги очевидны, и было бы нечестно преуменьшать их. Прежде всего это зоркость. Написанная за десятилетие до массового интернета, книга с поразительной точностью предвосхищает мир социальных сетей, где все выставлено напоказ, где опросы и рейтинги заменили суждение, где информация не просвещает, а утяжеляет, где человек становится «экраном», а не зеркалом. Анализ шантажа идентичностью, когда от человека требуют предъявлять и реализовывать себя под угрозой символического исключения, звучит сегодня актуальнее, чем в 1983 году. Наблюдение, что новая неуверенность рождается не из недостатка информации, а из ее избытка, должно стать общим местом любой серьезной педагогики. Во-вторых, ценна критика наивного прогрессизма и наивной эмансипации. Бодрийяр показывает, что освобождение желания привело не к полноте, а к пустоте, что сексуальная революция завершилась усталостью и неоромантической симуляцией любви, что общество, отменившее запреты, не стало свободнее, а погрузилось в мягкий террор безопасности. Христианская антропология, всегда знавшая, что человек не может спасти себя освобождением своих влечений, находит здесь неожиданного союзника. В-третьих, книга дает сильный язык для разговора о тайне, дистанции и благоговении. Мысль о том, что взгляд никогда не обсценен, а обсценно то, что больше не может быть охвачено соблазном взгляда, что лицо, лишенное масок и церемониала, становится непристойным, что любая культура держится на дистанции и ритуале, перекликается с библейским пониманием святости как отделения и с литургическим опытом Церкви. Когда автор пишет, что литургия вовсе не катарсис, он высказывает истину, которую стоило бы услышать многим реформаторам богослужения, превращающим его в терапевтическое шоу. Наконец, сильна сама форма книги: ее афористичность, ее эрудиция, простирающаяся от Гераклита до теории хаоса, ее умение увидеть метафизику в банальном предмете делают ее литературным событием, а не только философским трактатом.
Но именно потому, что книга так талантлива, ее ошибки опаснее, и критика должна быть столь же основательной, как и похвала. Начнем с метода. Бодрийяр заменяет аргумент гиперболой, а доказательство аналогией, и эта замена позволяет ему никогда не отвечать за свои утверждения. Утверждение о том, что фотоны «коммуницируют» и хитрят с наблюдателем, есть поэтическая вольность, выдаваемая за философский тезис; утверждение о том, что ядерной войны не будет, потому что она лишит человечество зрелища, есть игра ума, к которой невозможно относиться серьезно, но которая подается как вывод. Автор сам признает в последнем разделе, что не сумел ни очертить фатальные стратегии, ни даже коснуться их, и это признание честнее многих страниц книги. Логика инверсии, по которой каждое явление при доведении до предела переходит в свою противоположность, неопровержима именно потому, что ничего не утверждает: любой контрпример можно объявить еще одним проявлением обратимости. Для мысли, претендующей на описание реальности, это не сила, а слабость.
Гораздо серьезнее богословская сторона дела. Книга не просто равнодушна к христианству, она ведет с ним последовательную полемику, и эту полемику необходимо назвать по имени. В центре ее стоит отказ от личного Бога и замена Его безличной судьбой, обратимостью, правилом игры, которому, по словам автора, подчиняется и Сам Бог. Бог, который у Бодрийяра то утомляется от случая, то умирает, оставив мир «слепому божеству по имени Случай», то должен быть соблазнен, как соблазняет игрок свою удачу, есть не Бог Писания, а карикатура на рационалистического бога философов XVII века. Библейское откровение не знает ни слепого случая, ни безличного фатума: жребий бросается в полу, но всё решение его от Господа (Притч 16:33). Промысл, о котором говорит апостол, когда пишет, что Бог все «производит по изволению воли Своей» (Еф 1:11), не есть ни детерминизм причин, ни магическая связанность знаков, но верность Личности, которая любит, обещает и исполняет обещанное. Тезис автора, будто теория предопределения превосходит теорию свободы души, лишь внешне напоминает августиновскую или реформатскую традицию: у Бодрийяра предопределение есть очарование безличного порядка, снимающего с человека ответственность, а в Писании предопределение есть избрание во Христе, которое не отменяет, а созидает ответственного человека. Когда автор утверждает, что каждый втайне предпочитает жестокий и произвольный порядок мукам свободы, он описывает не Божий закон, а то самое бегство от свободы, которое Библия называет идолопоклонством; не случайно он сам характеризует соблазн церемониала как идолопоклонническое и варварское насилие, противостоящее культуре смысла. Евангельский ответ здесь прост и глубок: истинная свобода не есть ни алеаторная свобода частиц, ни подчинение фатуму, а свобода детей Божиих, призванных к общению с Тем, Кто «прежде возлюбил нас» (1 Ин 4:19).
Особого разбора заслуживает противопоставление соблазна и любви. Бодрийяр, по существу, следует Ницше, которого цитирует в сноске: Христос пришел соблазнить людей психологией и любовью и положил конец великой языческой игре знаков. Но любовь, против которой полемизирует автор, есть не новозаветная агапе, а романтическая и сентиментальная любовь XVIII и XIX веков, которую он сам датирует рубежом этих столетий. Смешивая их, он совершает подмену, которая обесценивает его критику. Агапе в Писании не есть «газообразный раствор», размывающий всякие формы; она «не ищет своего» (1 Кор 13:5), она есть жертва, а не слияние, и она сохраняет предельную дистанцию святости, ибо любящий Бог остается Богом, а возлюбленный человек остается человеком. Утверждение, что любить можно без взаимности, а соблазнять нельзя, которое автор приводит как довод в пользу соблазна, на самом деле указывает на превосходство любви: только любовь способна дарить, не требуя ответа, и именно так Бог любит мир, отвергший Его. Соблазн же, который Бодрийяр так красноречиво прославляет, в библейской перспективе имеет вполне определенное лицо: это стратегия змея в Эдеме, обольстившего Еву хитростью (2 Кор 11:3), стратегия того, кто «принимает вид Ангела света» (2 Кор 11:14). Автор не скрывает, что знает это: в одной из сносок он замечает, что в христианском понимании соблазн есть дьявольское колдовство, призванное возмутить божественный порядок, а в главе о тайной неотвратимости пишет, что даже Бога соблазняет Дьявол. Проблема в том, что эта констатация у него не служит предостережением, а становится программой.
Не менее важна полемика с Боговоплощением и с эсхатологией. Формула «Бог-человек — это абсурд» есть, по сути, повторение древнейшего возражения против христианства, но в новой мотивировке: Бог, приняв человеческий облик, якобы утратил иронию нечеловеческого и приобрел «коварную человеческую психологию». Для христианского читателя здесь проходит граница, за которой диалог с книгой превращается в исповедание противоположной веры. Евангелие возвещает именно то, что Бодрийяр считает невозможным: Слово стало плотью и обитало с нами, полное благодати и истины (Ин 1:14). Истина, которая у автора «лишь все усложняет», в Евангелии есть Личность, назвавшая Себя путем, истиной и жизнью (Ин 14:6). Тайна, утрату которой книга оплакивает, в Писании не исчезает от откровения, но углубляется им: апостол называет Воплощение «великой благочестия тайной» (1 Тим 3:16), открывшейся, но не исчерпанной. Здесь лежит ключ к христианскому ответу на весь бодрийяровский диагноз обсценности. Автор прав, что тотальная прозрачность убивает тайну, но он не знает третьего пути между сокрытием и обнажением, а именно откровения, в котором Бог являет Себя, оставаясь Святым. Мир, где все стало видимее видимого, есть падший мир, лишенный благоговения, но ответ на него не в культе иллюзии и кажимости, а в том зрении лицем к лицу, которое апостол противопоставляет нынешнему гадательному видению сквозь тусклое стекло (1 Кор 13:12).
Самым поразительным с богословской точки зрения представляется тезис о мире, соблазненном прежде своего сотворения и потому навсегда неспособном оправдаться. «Еще прежде чем он был создан, мир уже был соблазнен», пишет автор, и это утверждение стоит рядом с ироническим упоминанием утопии Страшного суда и утопии первоначального крещения. Перед нами своеобразная антитеология: вместо благого творения, искаженного грехопадением и искупленного Христом, автор предлагает мир, изначально испорченный, где зло не есть искажение добра, а его необходимая изнанка. Это не что иное, как возрождение манихейства, и Бодрийяр прямо об этом говорит, призывая пробудить принцип Зла, живший в манихействе и во всех великих мифологиях, и описывая мир как манихейский, где ничто не определено, но все антагонистично. Церковь отвергла это мировоззрение еще во времена Августина, и отвергла не из-за недостатка мужества, а потому, что оно отнимает у человека надежду. Если мир не может быть оправдан, то не может быть оправдан и человек, а тогда Евангелие лишается своего центра, того, что Бог оправдывает нечестивого (Рим 4:5). Отказ автора от Страшного суда, который он объявляет ненужным, есть, по сути, отказ от надежды на справедливость. Библейский Суд есть не утопия морализаторов, а обещание, что зло не останется вечной изнанкой бытия, что слезы будут отерты, а смысл восстановлен. Точно так же «второе, истинное рождение», о котором автор говорит как о посвящении через соблазн, является пародией на слово Христа Никодиму о том, что без рождения свыше невозможно увидеть Царствие Божие (Ин 3:3). Рождение свыше дается Духом, а не соблазном, и оно освобождает человека не от ответственности, а для ответственности.
Наконец, нужно сказать и об этических слабостях книги, которые нельзя списать на жанр. Эстетизация терроризма, при которой похищение и убийство человека превращаются в изобретательный и «самый причудливый сериал», морально невыносима, сколь бы иронична ни была интонация. Тезис о том, что терроризм лишь доводит до предела идею всеобщей ответственности, которую автор приписывает либеральному и христианскому гуманизму, переворачивает реальность: христианская солидарность с бедствующими требует любви к ближнему, а не взятия его в заложники, и отождествлять одно с другим значит смешивать жертву и палача. Страницы о женщине как фатальном объекте и о ребенке, которому якобы нет дела до различия между взрослым и детским, представляют опасную апологию безразличия, лишающую слабого защиты под видом признания его иронического суверенитета. Христианская антропология, учащая, что каждый человек есть образ Божий, а не объект и не стратегия, должна здесь твердо возразить. Человек не обречен выбирать между ролью отчужденного субъекта и ролью торжествующего объекта; его достоинство заключено в том, что он есть личность, к которой обращено слово Божие и которая способна ответить.
Если подвести итог, «Фатальные стратегии» оказываются книгой одновременно блестящей и трагической. Блестящей, потому что ее диагноз культуры экстаза, прозрачности, информационного ожирения и мягкого террора безопасности сохраняет и даже наращивает свою точность спустя четыре десятилетия, и пастырь или апологет, желающий понять, в каком мире живут его слушатели, найдет здесь больше, чем во многих социологических отчетах. Трагической, потому что, правильно увидев болезнь, автор предлагает в качестве лекарства саму болезнь, возведенную в степень: если субъект исчез, станем объектом; если истина утрачена, будем наслаждаться иллюзией; если любовь стала сентиментальной, вернемся к языческому соблазну; если история кончилась, предадимся судьбе. Это не стратегия, а капитуляция, облеченная в элегантную иронию. Христианский читатель может и должен пройти по этой книге, как по выжженной земле, отмечая каждый верно увиденный разлом, но он знает то, чего не знает ее автор: что за пределами экстаза и инерции, обсценности и иронии стоит не безличная обратимость вещей, а Бог, Который творит из ничего, любит прежде нашего ответа и обещает не бесконечно растянутый миг, а новое небо и новую землю, на которых обитает правда.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!