Если первый том «Диалога с Хайдеггером» уводит читателя к досократикам, Платону и Аристотелю, то второй, посвящённый новоевропейской философии, приводит его прямо к порогу нашего собственного мира, где наука, техника, язык «ценностей» и «смерть Бога» давно стали общим местом. Жан Бофре (1907–1982) не нуждается в долгом представлении: это тот самый французский собеседник, которому Хайдеггер адресовал «Письмо о гуманизме», многолетний преподаватель подготовительных классов парижских лицеев и, пожалуй, главный проводник хайдеггеровской мысли во Франции второй половины XX века. Он не оставил собственной системы и не стремился к ней. Его жанр составляет комментарий, «прочтение», терпеливое вслушивание в великие тексты под руководством учителя, которого он считал единственным подлинно мыслящим философом столетия. Четырёхтомный «Диалог с Хайдеггером», начавший выходить в 1973 году, собирает статьи, доклады и лекции разных десятилетий. Второй том, изданный по-русски в 2007 году петербургским издательством «Владимир Даль» в переводе и с послесловием В. Ю. Быстрова, включает очерки о «христианской философии», Декарте, Паскале, Лейбнице, Канте, Гегеле, Марксе и технике, а также два текста о Ницше в хайдеггеровском освещении. Сборник разнороден по происхождению: здесь есть речь, произнесённая в декабре 1964 года перед прихожанами парижской церкви Сен-Жак-дю-О-Па, журнальная статья о Паскале, юбилейный очерк о Лейбнице и несколько текстов, впервые опубликованных именно в этой книге. Однако разнородность материала не мешает единству замысла, и это единство нужно ясно увидеть с самого начала, иначе книга покажется собранием изящных, но разрозненных эссе.
Интеллектуальный фон книги определён хайдеггеровской «историей бытия». Согласно ей, западная метафизика с Платона и Аристотеля имеет «онто-теологическую» структуру: она мыслит сущее как таковое и одновременно сущее высшее, божественное, и тем самым забывает само бытие, то есть ту непотаённость, в которой сущее впервые является. Новое время, по этой схеме, представляет собой метафизику субъективности. Начиная с Декарта истина понимается не как открытость, а как достоверность, которой субъект удостоверяется и которую он присваивает. Этот путь, пролегающий через Лейбница, Канта и Гегеля, завершается у Ницше волей к власти, а в историческом измерении оборачивается господством современной техники. Задача Бофре состоит в том, чтобы показать эту судьбу на конкретных текстах, провести по ней французского читателя, воспитанного на картезианском культе ясности и на университетском неотомизме, и одновременно защитить Хайдеггера от упрёков в иррационализме, враждебности к Декарту или неспособности обосновать этику. Метод его аргументации последовательно герменевтический. Бофре почти никогда не опровергает классиков, он их «размещает», если воспользоваться хайдеггеровским различием Erörterung и Erklärung, указывает каждому мыслителю его место в истории бытия, а затем намечает «шаг назад» к грекам или к поэзии Гёльдерлина как к возможности «другого начала». Для участника богословского клуба важно, что эта история с первых страниц касается христианства. Ведь если метафизика есть онто-теология, то вопрос о том, как Бог вошёл в философию и что с Ним там произошло, становится одним из центральных вопросов всей книги.
Именно с этого вопроса Бофре и начинает, и первая глава, «Христианская философия», остаётся, вероятно, самой богословски насыщенной во всём томе. Отправной точкой служит знаменитое определение Этьена Жильсона из «Духа средневековой философии»: христианской называется философия, которая различает порядки откровения и разума, но видит в откровении необходимого помощника разума. Бофре разбирает это определение с изощрённой иронией. Под него, показывает он, подпадает Кант, признававший, что понятие веры и чистой нравственности вошло в философию через христианство; подпадает Гегель; подпадает даже Ницше, ибо сама идея господства человека над землёй восходит к Быт 1:28. Если так, то любая философия после появления христианства оказывается христианской, и определение теряет различительную силу. Затем Бофре переходит к главному: Жильсон молча предполагает, что философия есть дело разума, ratio, тогда как вслед за Хайдеггером следует спросить, не является ли сам «разум» поздним продуктом определённой философии. Перевод греческого мира на латынь, когда логос стал ratio, а энергейя стала actus, был не просто сменой словаря, а переходом из одного мира в другой. Вершиной этой мысли становится анализ Септуагинты: «Когда в первом стихе Книги Бытия bârã было заменено ἐποίησεν, произошло непоправимое». Библейский Творец, переведённый на язык греческого «пойэзиса», оказался субъектом изготовления, а схоластика затем истолковала Его как первую действующую причину и чистый акт бытия. То, что Жильсон считал прогрессом по сравнению с греками, которые якобы не знали действующей причины, Бофре считает двойным забвением, библейским и романским, подлинной мысли греков.
Отсюда и резкая полемика. Бофре приводит хайдеггеровскую формулу о том, что «христианская философия» есть «деревянное железо», то есть понятие противоречивое по существу, поскольку вера и философия разделены пропастью. Наиболее серьёзное возражение, возражение иезуита И. Б. Лотца о том, что Фома мыслит Бога как ipsum esse, а значит, уже знает онтологическое различие, Бофре признаёт доксографически точным, но, по его мнению, оно приписывает Фоме мысль самого Хайдеггера. У Фомы Бог отличается от сущего превосходством и удалённостью, как безбрежное море сущности у Иоанна Дамаскина, но это не то различие бытия и сущего, о котором идёт речь у Хайдеггера. Вывод главы парадоксален и для богословского читателя чрезвычайно интересен. Схоластическая «активистская онтология», уподобившая Бога действующей причине, оказывается, по Бофре, прелюдией к ницшеанскому богоубийству: Бог, низведённый до ранга высшей причины среди причин, может быть однажды и «отменён» как гипотеза. Бофре даже допускает, что «сердечный» Бог Паскаля окажется ещё одним Богом философов, зеркальным отражением картезианской субъективности. А в финале он прямо ставит вопрос, который звучит почти по-бартиански: «Возможно, более пристойно было бы отказаться от философского обоснования христианства. Нуждается ли оно на самом деле в такой опоре, как философия?» Для подкрепления он дважды ссылается на 1 Кор 1:20 и заканчивает иронической отсылкой к ленивцу из Притч 26:14, который ворочается на ложе, как дверь на петлях: таков, по Бофре, любой «христианский философ», уклоняющийся от открытой встречи с противоречием «деревянного железа».
Вторая глава, «Заметки о Декарте», состоит из двух частей и обращается к самому основанию новоевропейской мысли. В первой части Бофре оспаривает ходячее мнение комментаторов, будто у Декарта истина нуждается в «гарантии» Бога и потому картезианское доказательство движется по порочному кругу. Опираясь прежде всего на «Беседу с Бурманом», он показывает, что обращение к Богу требуется лишь тогда, когда мы вспоминаем, что некогда видели нечто ясно, а не тогда, когда созерцаем очевидность в настоящем. Гипотеза злого гения предполагает не подделку самой очевидности, а сверхъестественно наведённую невнимательность, и Бофре замечает, что в атмосфере христианства такое предположение совсем не абсурдно, если вспомнить о libido sciendi как одном из трёх вожделений из 1 Ин 2:16. Защитой от обмана служит одновременность нескольких очевидностей: существование «я», аксиома причинности и бытие Бога схватываются одним взглядом. Против предполагаемого Бога-обманщика мыслитель, по выразительному образу Бофре, становится как Иаков, fortis contra Deum. Подлинный круг, утверждает он, не картезианский: это круг самой метафизики, движущейся от сущего к бытию и обратно, и у Спинозы и Мальбранша в отказе подчинить истину воле Бога вновь прорывается греческий опыт, для которого не божественное властвует над бытием, а скорее наоборот.
Во второй части, посвящённой cogito, Бофре раскрывает новоевропейский поворот во всей его широте. Мир Декарта есть мир «иудео-христианского обета», который философ стремится прикрыть с флангов другим, столь же достоверным миром, и поэтому всё, вплоть до явления божества, должно стать теоремой. Именно здесь звучит формула, в которой схвачено существо всей книги: «Удостоверившись в своем Боге, узнав, что он не обманщик, ego cogito уже в корне предрасположено к методическому господству сущего». От этой точки Бофре проводит прямую линию к Паскалю, чьё «сердечное чувство» оказывается ответвлением той же субъективности, к Канту с его трансцендентальной апперцепцией, к Гегелю, у которого субстанция становится субъектом, и к Ницше, у которого cogito превращается в ego volo. Тонкое различение трёх «я» картезианского cogito, субстанции, субъекта мышления и психологического «я» внутреннего чувства, позволяет показать двойное потомство Декарта: метафизику субъекта и психологию сознания. Хайдеггеровское Dasein, напротив, Бофре понимает как отступление за Декарта, к греческой психе, которая, по Аристотелю, некоторым образом есть всё сущее и которая, по остроумному замечанию автора, ещё не знала «переживаний». Попутно Бофре отмечает, что христианская душа многим обязана греческой психе, но, возможно, как её радикальное забвение. Глава завершается защитой Хайдеггера от обвинения в ненависти к Декарту и насмешкой над французским культом «героя» философии.
Третья глава, «Паскаль как ученый», заметно выбивается из общего тона. Это почти чисто историко-научный очерк, где хайдеггеровский аппарат отступает на второй план. Бофре разбирает легенду о юном Паскале, самостоятельно открывшем Евклида, показывает связь «Опыта о конических сечениях» с проективной геометрией Дезарга в противовес картезианскому анализу, излагает опыты с пустотой и знаменитый эксперимент на Пюи-де-Дом, работы о вероятностях и арифметическом треугольнике, к которым примыкает текст о пари, и, наконец, исследования бесконечно малых, вплоть до задачи о рулетте и «Писем Амоса Деттонвиля». Повторяя слова Лейбница о Паскале как человеке «с завязанными глазами», не обобщившем собственного метода, Бофре предлагает неожиданное объяснение: Паскаль, возможно, сознательно оставил единство конечного и бесконечного в области тайны, связанной с искуплением. Бесконечно малое, ничтожное само по себе и всё же способное образовать площадь, изображает ничтожество человека перед Божьей справедливостью, а милосердие, превосходящее справедливость, спасает его от небытия. «В необычной вере такого гения современного мира, каким был Паскаль, математическая ясность и религиозная истина являются двумя лицами одной и той же мистерии, но так, что первая была чем-то вроде изображения второй». Геометрия площадей подготавливает к Богу, воспринимаемому сердцем, геометрия случая к Богу пари, а геометрия бесконечного изображает Бога сокрытого, распределяющего милосердие. Это, бесспорно, самые тёплые по отношению к христианской вере страницы тома.
Четвёртая глава, «Сказание о мире», посвящена Лейбницу и открывается описанием портрета Декарта с надписью Mundus est fabula. Предмет очерка составляет принцип достаточного основания, который Бофре толкует не как требование минимального объяснения, а как требование полноты, как нечто среднее между необходимостью и случайностью и даже превосходящее необходимость. Если Декарт разрубает гордиев узел учением о сотворении вечных истин, а Спиноза упрощает всё до тождества Бога и природы, то Лейбниц «гибок»: мир есть бесконечный ряд, каждая субстанция есть зеркало вселенной, а последнее основание ряда находится вне его и одним словом называется Богом. Бог выбирает наилучший из возможных миров, Он склоняется к нему, а не принуждается. Ключ к такому мышлению Бофре находит в математике максимумов и минимумов, где наибольшее совпадает с наилучшим. Отсюда и вопрос, на котором держится вся лейбницевская метафизика: почему существует скорее нечто, чем ничто. Но в хайдеггеровской перспективе принцип основания означает ещё и новое соответствие человека и бытия, вступление в эпоху тотального планирования, когда всякая вещь должна предъявить основание своего существования. Из этого рождается философия как «система», затем кантовская архитектоника, гегелевский абсолют как организация, марксистский переворот и «сверхсистема» воли к власти, по отношению к которой, утверждает Бофре, американизм и коммунизм оказываются лишь яркими эмпирическими проявлениями.
Пятая глава, «Кант и понятие Darstellung», самая объёмная и, пожалуй, самая трудная для неподготовленного читателя. Бофре исходит из кантовского различия знания и мышления: мышление без созерцания есть игра по правилам, и докритическая метафизика Декарта, Спинозы и Лейбница в этом смысле «играет». Только созерцание непосредственно относится к предметам, причём созерцание человеческое конечно и воспринимает, тогда как лишь Божье созерцание было бы творящим. Центральной, хотя нигде прямо не тематизированной проблемой критической философии оказывается, по Бофре, Darstellung, представление понятия в созерцании, и потому кантовский словарь здесь так расплывчат. Автор классифицирует модусы такого представления: пример, символ, тип, конструкцию и схему. Для богослова особенно ценны страницы о символе и аналогии. Бог, по Канту, примеров не имеет; даже евангельский праведник должен быть сначала сопоставлен с идеалом разума. Аналогия есть совершенное сходство двух отношений между совершенно несходными вещами, как сходство монархии с ручной мельницей, и потому наше знание о Боге может быть лишь тем, что Кант называет «символический антропоморфизм», в отличие от догматического. Бофре формулирует это так: «Мысль о Боге как об отце ни в коей мере не превращает в отца истинного Бога. Отцом для нас он является лишь символически». Сюда же относится разбор кантовского толкования жертвоприношения Авраама из «Спора факультетов»: мнимому голосу Бога Авраам должен был бы ответить, что убивать сына нельзя, а в том, что с ним говорит Бог, он совсем не уверен, ибо религия есть дело разума. Бофре справедливо называет эту позицию антикьеркегоровской. Завершается глава хайдеггеровским прочтением двух редакций «Критики чистого разума» и смелой гипотезой: во втором издании Кант ослабил роль воображения ради своего рода богоравности рассудка. Когда Бог перестаёт мыслиться как подлинно бесконечный, его место занимает человек, а вещи становятся объектами господства. Тем не менее Кант, спасающий явление и границу познания, остаётся, по словам Бофре, крепостью, которую Гегель так и не завоевал.
Шестая глава, «Гегель и спекулятивное суждение», начинается с «Философии права» и с тонких филологических замечаний о гегелевском словоупотреблении, а затем переходит к теории суждения. Кант знал троичность суждения через апперцепцию, но Аристотель знал «третий термин» в виде самой непотаённости, и его суждения были ещё «апофантическими», позволяющими явиться. Гегель доводит суждение до силлогизма и до спекулятивного предложения, примерами которого служат «Бог есть бытие» и «Бог умер»: субъект проходит ночь исчезновения в предикате и возвращается иным. Здесь Бофре воспроизводит жильсоновскую череду имён Бога, от неподвижного двигателя Аристотеля через ipsum esse Фомы и бесконечное Дунса Скота к непогрешимому Богу Декарта, высшей активности Лейбница и Абсолюту Гегеля, и показывает, что гегелевская «теология абсолюта» есть оборотная сторона спекулятивной логики. Особенно выразителен кенотический мотив: у Гегеля Бог становится духом, лишь спускаясь ниже собственной сущности, и история оказывается падением духа во времени, причём без уничижительного смысла. Марксизм предстаёт переворотом той же метафизики. Бофре проводит смелую параллель между христианством и социализмом, которые оба, имея более непосредственное отношение к изначальному мифу, были подчинены философской «школе», первое в схоластике, второй в марксизме. Маркс, по его словам, относится к Гегелю так же, как средневековые богословы к Аристотелю: берёт готовое и «вербует» на службу. Отсюда остроумное продолжение формулы Пико делла Мирандолы Sine Thoma mutus esset Aristoteles: «И без Маркса Гегель». Подобно базилике Сакре-Кёр, последнему памятнику романо-византийского стиля, марксизм назван последним памятником стиля гегелевского, и потому, иронизирует автор, оба привлекают толпы паломников.
Этот мотив подготавливает седьмую главу, «„Диалог с марксизмом“ и „вопрос о технике“», самый обширный текст второй половины тома. Отправляясь от хайдеггеровского призыва к продуктивному разговору с марксизмом из «Письма о гуманизме», Бофре показывает, что Маркс понимает технику инструментально, как нейтральное средство в руках класса. Поэтому в «Манифесте» субъектом всех свершений Нового времени выступает буржуазия. Хайдеггер же спрашивает, не является ли подлинным субъектом сама техника, по отношению к которой буржуазия и пролетариат суть лишь предикаты. Если так, то смена одного класса другим есть революция лишь относительная, а Советский Союз есть лишь «другая Америка». Машина, по замечательной формуле Бофре, является не улучшенным инструментом, а «овеществленной теоремой»: её смысл заключён в математическом проекте природы, который Декарт выразил в намерении сделать людей как бы хозяевами и господами природы. Греческий ремесленник имел дело с деревом, современный рабочий имеет дело с «первичной материей». Отсюда противопоставление Парфенона и Эйфелевой башни, произведения и продукта. Столь же интересен разбор отношения теории и практики: ни Маркс, сводящий науку к промышленности, ни Конт, делающий науку основанием практики, не правы, и Бофре привлекает размышления В. Ф. Отто о единстве мифа и культа как общего «обнаружения божественного». Теория и практика изменяются вместе, вслед за изменением отношения к бытию, и подлинные революции совершаются «на голубиных лапках»: картезианское превращение сущего в объект, по Бофре, важнее Французской революции. Завершается очерк разговором о Юнгере и Ницше, о технике как «воле к воле», вершиной которой оказываются вычислительные машины, и тезисом о том, что сущность современной метафизики и сущность современной техники имеют одну и ту же тайну. Технику, заключает Бофре, нельзя поставить под контроль или прочитать ей мораль от имени метафизики или религии; остаётся терпеливое ожидание, которое мыслится не как пассивность, а как научение через страдание, и надежда, выраженная в строках гёльдерлиновского «Патмоса» о спасении, растущем там, где опасность.
Две заключительные главы посвящены Ницше. В очерке «Хайдеггер и Ницше: понятие ценности» Бофре утверждает, что язык ценностей у Ницше есть не дань моде, а имя судьбы, тогда как современная аксиология есть лишь вырождение философии в идеологию. Греки «уважали иначе»: их благо не было ценностью, а бытие было для них «страной выбора». Ценность как философское понятие появляется у Декарта, где «точная ценность» благ вычисляется из ego cogito, причём из расчёта исключаются блага, которыми мы обязаны безвозмездности божественного слова. Решающий сдвиг происходит в учении о суждении как акте воли: достоверность становится делом воли, и отсюда открывается дорога через Лотце, Виндельбанда и Риккерта к Ницше. Вторая линия возводит ценность к Платону, подчинившему истину благу как идее идей, и потому Ницше для него — «самый отъявленный платоник». Здесь Бофре делает ход, затрагивающий самое существо христианского богословия: учение о творении, по его словам, созвучнее Платону, чем Аристотелю, а Бог-Творец как Summum Bonum есть не столько прообраз «Бога добрых детей», сколько отзвук платоновского приоритета блага над бытием. Бог Фомы становится затем Богом Декарта и Спинозы, кантовским «я мыслю», гегелевским Абсолютом и, наконец, ницшевской «точкой зрения ценности», последним прибежищем Блага.
Последняя глава, «Замечания о связи двух „фундаментальных изречений“ Ницше», разбирает соотношение воли к власти и вечного возвращения сначала по очерку «Слова Ницше „Бог умер“» из «Лесных троп», затем по двухтомному «Ницше» Хайдеггера. В первой части эти изречения соотнесены как сущность и существование, и Бофре прослеживает генеалогию этого различия от Парменида через Платона и Аристотеля к схоластике, где оно возникает как осмысление тварности: у Бога сущность и существование совпадают, у твари различаются. Это различие, по выражению автора, буквально падает с неба. «Тень, отбрасываемая библейским откровением на философию, простирается настолько далеко, что даже когда философия намеревается освободиться от откровения, ей ничто не кажется таким очевидным, как различие в бытии сущности и существования». Тем, кем для старого мира был Бог, в котором сущность есть существование, для нового мира становится Дионис, вечное «да» бытию. Во второй части Бофре развивает онто-теологическую интерпретацию: воля к власти соответствует сущему как таковому, вечное возвращение соответствует сущему в целом, ницшевской версии вечности. История вечности ведёт от Боэция и Фомы с их «стоящим теперь» к ницшевскому «возвращающемуся теперь», к ответу Августину, и Ницше предстаёт как «последнее эхо платонизма». Наконец, Бофре настаивает, что Ницше не атеист в банальном смысле: атеистами для него были приверженцы «морального Бога», а его собственная мысль, как предвестие «смерти Бога», есть «разновидность негативной теологии», возможность для божественного возродиться в игре по ту сторону добра и зла. Том завершается послесловием В. Ю. Быстрова о «новой истории философии» Бофре, которое, впрочем, больше говорит о положении философии в России и о природе философского дискурса, чем о содержании самой книги.
Кому может быть полезен этот труд? Прежде всего преподавателям и студентам истории философии, которые найдут здесь не учебное изложение, а образец медленного и чрезвычайно внимательного чтения классиков, с латинскими и греческими формулами, с опорой на малоизвестные тексты вроде «Беседы с Бурманом» или кантовского ответа Берлинской академии. Читателям Хайдеггера книга даёт, пожалуй, одно из самых ясных и литературно живых изложений его истории метафизики применительно к Новому времени; хайдеггеровские тексты о технике и о Ницше здесь пересказаны и продолжены так, что становятся понятнее, чем в оригинале. Для богословов, занимающихся проблемой веры и разума, эллинизации христианства, соотношения Иерусалима и Афин, книга полезна как сильный и последовательный внешний голос, который заставляет заново продумать привычные схемы. Евангельский читатель, привыкший противопоставлять живого Бога Писания «Богу философов», найдёт у Бофре неожиданного союзника и одновременно неудобного собеседника. Союзника, потому что тот с беспощадной филологической остротой показывает, как схоластический синтез подменил библейского Творца первопричиной. Неудобного собеседника, потому что вместе со схоластикой под подозрение у него попадает и само учение о творении, и различие Творца и твари, без которых библейской веры не существует. Пастору книга нужна скорее как вызов, чем как источник проповеднического материала, хотя размышления о технике, о языке «ценностей» и о «смерти Бога» как о плоде самой метафизики могут существенно углубить понимание секулярной культуры, с которой церковь ведёт разговор. Мирянам, не имеющим философской подготовки, том будет труден: он предполагает знакомство с основными текстами Декарта, Канта, Гегеля и хотя бы общее представление о Хайдеггере.
Сильные стороны книги очевидны и значительны. Первая из них заключается в связности большого замысла: разрозненные очерки складываются в единую генеалогию модерна, где Декарт, Лейбниц, Кант, Гегель, Маркс и Ницше оказываются не просто сменяющими друг друга авторами, а этапами одной судьбы, ведущей от метода к технике и от достоверности к воле к воле. Для понимания истоков секулярного модерна это чрезвычайно плодотворная оптика. Она объясняет, почему «смерть Бога» у Ницше есть не внешнее нападение на христианство, а внутренний итог той истории, в которой Бог был сначала превращён в гарантию достоверности и высшую причину, а затем стал не нужен. Такое понимание позволяет христианской апологетике избежать наивности: если секуляризм вырос из определённой философской обработки веры, то ответ на него не может сводиться к восстановлению той же обработки. Вторая сильная сторона состоит в филологической остроте. Наблюдение о переводе Быт 1:1 в Септуагинте, разбор перехода от энергейи к actus, анализ греческих слов «пойэзис» и «теория» заставляют увидеть за привычными терминами целые миры. Третья сильная сторона связана с оригинальными историко-философскими интерпретациями. Снятие «картезианского круга» через различие наличной очевидности и воспоминания основательно и опирается на текст. Классификация модусов Darstellung у Канта и разбор символического познания Бога составляют готовый материал для богословской дискуссии об аналогии. Генеалогия понятия ценности от Платона через Декарта и неокантианцев к Ницше заставляет иначе услышать распространённые в церковной среде разговоры о «христианских» или «традиционных ценностях»: если ценность есть понятие, рождённое волей субъекта, полагающего условия собственного сохранения, то, возможно, вере следует говорить о благе, истине и заповеди, а не о ценностях. Четвёртая сильная сторона касается анализа техники. Тезис о машине как «овеществленной теореме» и критика инструментального понимания техники показывают её как духовный, а не только этический вызов, и это важно для церкви, которая слишком часто ограничивается моральными советами по поводу технологий. Наконец, глава о Паскале, с её образом бесконечно малого как знака ничтожества человека перед справедливостью и благодатью, представляет собой небольшое, но подлинное достижение и показывает, что Бофре способен слышать веру изнутри.
Однако именно с евангельской позиции к книге возникает ряд серьёзных вопросов. Главный из них касается центрального спора о возможности «христианской философии». Бофре сводит библейскую сторону этого спора по существу к одному эпизоду, к переводу Быт 1:1, и обходит молчанием тот текст, на который опирался Жильсон, а именно Исх 3:14, «Я есмь Сущий», ставший основанием его «метафизики Исхода». Можно спорить с тем, насколько Жильсон был прав, отождествляя библейское самооткровение Бога с бытием в схоластическом смысле, но рецензируемая книга не даёт этого спора вовсе. Ещё важнее другое. Нигде в томе не рассматривается возможность того, что библейское откровение несёт собственную, не метафизическую мысль о бытии, о Боге, который открывает Своё имя в истории завета, говорит, обещает, судит и спасает. Бофре колеблется между двумя тезисами: либо Писание есть только «изначальный миф», подчинённый затем философской школе, либо учение о творении и различие сущности и существования суть лишь «тень» откровения на философии. Ни в одном из этих вариантов откровение не становится полноправным участником «диалога». Для евангельского богословия, утверждающего, что Слово Божье есть не сырьё для философии, а самостоятельный и судящий её источник, именно здесь пролегает граница пользы хайдеггеровской критики. Она полезна там, где разоблачает превращение живого Бога в первопричину, гарантию достоверности или высшую ценность; эта критика созвучна Паскалю, Лютеру и Карлу Барту. Но она несовместима с библейской верой там, где само различие Творца и твари, то есть сердцевину библейского учения о Боге, считает производным от греческого «пойэзиса» или платоновского приоритета блага. Бог Писания не есть ни высшее сущее онто-теологии, ни безличное «бытие» Хайдеггера; Он есть личный Господь, Творец из ничего, и Его трансцендентность не вписывается ни в одну из этих схем.
С этим связана и вторая проблема. Позиция Бофре по отношению к Хайдеггеру почти лишена критической дистанции. Он прямо утверждает, что досократиков по-настоящему понял лишь Хайдеггер, и никто другой, а в первой главе, споря с Жильсоном о вине и мехах, роняет замечание, что Хайдеггер, «как и всегда, следует Евангелию». Для читателя, знающего, насколько далёк поздний Хайдеггер от христианской веры и насколько сомнительно его ожидание «последнего бога» через поэзию Гёльдерлина, эта фраза звучит тенденциозно. Оппоненты, будь то Жильсон, Валь, Геро, Вюйемен или Альтюссер, нередко не опровергаются, а высмеиваются. Тревожнее, что в книге, которая с жаром разоблачает логику московских процессов и «объективного предательства», ректорская речь Хайдеггера 1933 года цитируется без малейшего упоминания политического контекста, а отсутствие Хайдеггера на Картезианском конгрессе 1937 года объясняется так, что вопрос о его отношении к режиму вовсе обойдён. Учитывая позднейшую историю самого Бофре, известную по его переписке с отрицателем Холокоста Р. Фориссоном, это молчание нельзя считать случайным, и читатель вправе требовать от философа, говорящего о судьбе Запада, большей нравственной трезвости.
Третья проблема касается доказательности самой генеалогии. Вывод ницшевского богоубийства из схоластического понятия Бога как действующей причины эффектен, но исторически не доказан: между Фомой и Ницше лежат номинализм, Реформация, религиозные войны, деизм, Просвещение, и сводить всё это к одной мутации понятия энергейи значит подменять историю схемой. Точно так же утверждение, будто господство над землёй было обещано человеку «одним изречением Ветхого Завета», повторяет популярный тезис о библейских корнях экологического кризиса, не входя в экзегезу. Между тем Быт 1:28 говорит о владычестве как о служении наместника перед лицом Творца, а Быт 2:15 о возделывании и хранении сада, и именно утрата этого теоцентрического контекста, а не сам библейский текст, порождает технический произвол. Бофре сам признаёт, что о времени утверждения перевода энергейи как actus мы почти ничего не знаем, и всё же строит на этом переходе огромное здание. Немало в книге и внутренних напряжений. В первой главе Бог Паскаля оказывается очередным Богом философов, а в третьей звучит сочувственное прочтение Бога сокрытого и благодати. В последней главе две интерпретации вечного возвращения так и не примирены.
Четвёртая проблема наиболее существенна для богословского клуба, носящего имя «Эсхатос». Хайдеггеровский ответ на технику и нигилизм сводится к терпеливому ожиданию и надежде на тайну самого бытия, которую Бофре ставит выше любой вести о новом божестве. Это ожидание без обетования, эсхатология без Пришествия. Ницшевская вечность, понимаемая как возвращение «этой самой» жизни, есть прямая антитеза христианской надежде на новое небо и новую землю, и Бофре, изящно прослеживая её противопоставление августиновской вечности, сводит библейскую вечность к схоластической формализации «стоящего теперь». Но вечность Писания есть не формальная непрерывность настоящего, а жизнь в общении с воскресшим Христом, вход в которую уже открыт верой. Точно так же вопрос об этике, который Бофре честно ставит в связи с упрёками Хайдеггеру, остаётся без ответа, а церковь появляется в книге лишь как институция, отдавшаяся «ветрам истории» или пустившаяся в пляс вслед за университетом. Наконец, тезис о Ницше как авторе «негативной теологии» при всей его эвристической силе стирает различие между апофатикой, которая молчит перед превосходящим всякое понятие Богом, и богоборчеством, которое объявляет Его смерть, чтобы на Его место поставить игру мира.
Нельзя не сказать и о русском издании. Перевод тяжёл и местами неточен: Herabwürdigung Gottes передано как «низвержение богов», хотя речь идёт об умалении Бога; латинское выражение о превосходстве совершенств переведено бессмысленно; встречаются сбитые даты, как «1864» вместо 1684 года для лейбницевской «Nova Methodus», ошибочные библиографические атрибуции и многочисленные опечатки. Послесловие переводчика интересно как самостоятельный текст, но почти не помогает в чтении второго тома, а его резкие суждения о «древнерусской философии» могут задеть читателя, ценящего русскую религиозную мысль. Всё это требует от читателя терпения и, по возможности, сверки с оригиналом.
И всё же итоговая оценка книги должна быть высокой, хотя и с оговорками. Бофре предлагает христианскому читателю редкую возможность увидеть историю новоевропейской мысли глазами её самого радикального критика и тем самым понять, как вера, доверенная метафизике, оказалась втянута в её судьбу вплоть до «смерти Бога». Урок этой книги для евангельского богословия двойствен. С одной стороны, она подтверждает старую интуицию Реформации о том, что Бог Авраама, Исаака и Иакова не может быть безболезненно отождествлён с Богом философов и что всякая попытка обосновать веру через систему разума рискует в конце концов сделать Бога излишним. С другой стороны, она показывает, что отказ от «христианской философии», если он совершается по-хайдеггеровски, ведёт не к Писанию, а к поэзии Гёльдерлина и к ожиданию безымянного божественного. Подлинной альтернативой и схоластическому синтезу, и хайдеггеровскому ожиданию остаётся не новая онтология, а Слово, которое Бог Сам говорит о Себе, и Сын, в котором это Слово стало плотью. Читать Бофре стоит именно для того, чтобы яснее увидеть, от чего вера должна освободиться, и твёрже знать, чего она не может уступить.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!