Два сельских священника родом из одного Нижегородского уезда, оба вышедшие из кружка ревнителей благочестия, оба доверявшие видениям и исцелениям, оба непреклонные и в убеждениях, и в обращении с противниками, были осуждены одним и тем же собором и умерли с разницей примерно в полгода. Одного история запомнила как гонителя, другого как страстотерпца, хотя по складу ума, по силе воли и по способу понимать веру они были гораздо ближе друг к другу, чем принято думать. Именно с этого сопоставления патриарха Никона и протопопа Аввакума начинается подлинный нерв книги Андрея Петровича Богданова «Патриарх Никон и раскол Русской церкви», вышедшей в 2018 году в издательстве «Вече» в серии «Россия. Моя история» скромным тиражом в семьсот экземпляров. Автор, историк-источниковед, десятилетиями работающий с рукописями московского XVII столетия, известен широкому читателю прежде всего как исследователь царствования Феодора Алексеевича и патриаршего периода; настоящий том собран им из текстов, большая часть которых в почти неизменном виде вошла и в его обширный свод о русских патриархах, однако здесь они соединены вокруг иной оси. Если там речь шла об институте патриаршества на протяжении столетия, то здесь в центре стоит раскол как событие и как явление: что разделило русскую Церковь в 1650–1660-е годы, кто несёт за это ответственность и почему спор, начавшийся с вопроса о том, сколькими перстами креститься, закончился срубами, отрезанными языками и соловецкой осадой.
Исторический фон, на котором разворачивается эта трагедия, Богданов обрисовывает уверенно. Русская Церковь вышла из Смуты с глубоко травмированным сознанием, с ощущением, что Божий гнев посетил землю за грехи, и с острой потребностью восстановить благочестие. Ответом на эту потребность стал кружок ревнителей, объединивший царского духовника Стефана Вонифатьевича, Иоанна Неронова, Аввакума, Логгина, Даниила, Лазаря и на первых порах самого Никона. Они видели вокруг пьянство клира, многогласие, при котором службу читали одновременно в несколько голосов, чтобы сократить её, языческие игрища, и мечтали о Церкви, достойной Москвы как Третьего Рима. Но параллельно при дворе молодого Алексея Михайловича складывалась другая программа, ориентированная на греков и киевских учёных: изданием «Книги о вере», грамматики Смотрицкого и катехизиса Петра Могилы, приглашением Епифания Славинецкого и поездкой Арсения Суханова на Восток царское окружение готовило почву для унификации обряда по греческому образцу. За этой грекофилией автор различает имперский расчёт: присоединение Украины, покровительство православным народам Османской державы, мечту о литургии вселенских патриархов в Святой Софии. Главный богословский и исторический вопрос книги поэтому формулируется не как вопрос о правильности того или иного обряда, а как вопрос о власти. Чья воля стояла за реформой, какой цели она служила, и каким образом литургическая справа превратилась в государственное дело, а несогласие с ней в преступление?
Метод, которым Богданов отвечает на эти вопросы, необычен и требует отдельного разговора, потому что от него зависит и сила, и уязвимость всей книги. Первая часть, посвящённая самому Никону, написана как историческая проза. Её рамкой служит последнее путешествие умирающего патриарха в августе 1681 года: получив от царя Феодора разрешение вернуться из Кирилло-Белозерского монастыря в свой Новый Иерусалим, он плывёт на струге по Шексне и Волге к Ярославлю, и в бреду, во сне, во внутренних монологах перед ним проходит вся его жизнь. Голос Никона позволяет автору излагать изнутри и его собственные сочинения, прежде всего знаменитое «Возражение», и агиографическое «Житие», составленное келейником Иоанном Шушериным. Но рядом с этим голосом звучит второй, который Богданов называет «внутренним судьёй»: это совесть героя, которая одновременно оказывается голосом историографии, вводящим в текст научные опровержения, известные по трудам Николая Каптерева. Вторая и третья части, напротив, написаны в жанре научно-публицистического очерка, с примечаниями, обширными цитатами из Каптерева, Флоровского, митрополита Макария (Булгакова), из сочинений Аввакума и документов Посольского приказа и Оружейной палаты. Такое двухголосие делает книгу живой и драматичной, но, как будет видно, оно же постоянно ставит читателя перед трудной задачей отличать документ от художественной догадки.
Глава «Воспоминания» открывается сценой в Кирилловом монастыре, где монах-ученик рассказывает любопытному купцу о страданиях «святейшего Никона патриарха», о жестоких приставах, о трудах изгнанника в Ферапонтове, где он насыпал каменный остров с крестом посреди озера, о допросах после смерти Алексея Михайловича и переводе в угарную келью. Кульминацией сцены становится чудесное предвидение: Никон заранее ждёт гонца, и тот действительно прискакивает с царским указом об освобождении. Уже здесь автор показывает двойственность своего героя. Никон принимает схиму и готовится к смерти, но в то же время расчётливо использует известие о своём угасании, чтобы вернуть себе влияние, и мысленно грозит патриарху Иоакиму, которого презирает как придворного угодника. Воспоминание о 1652 годе возвращает читателя к истокам его возвышения: будучи митрополитом Новгородским, Никон везёт с Соловков мощи митрополита Филиппа, замученного при Иване Грозном, и царь пишет к мощам покаянную грамоту, в которой светская власть смиряется перед духовной. За этим следует избрание Никона в патриархи, его троекратный отказ и знаменитое требование, чтобы царь и бояре поклялись слушаться его во всём как пастыря и отца. Богданов подаёт эту сцену не как проявление монашеского смирения, а как продуманный замысел возвышения священства.
Вторая глава, «Два меча», содержит богословское ядро первой части. Устами Никона автор излагает его учение о соотношении властей: духовный и мирской мечи, солнце архиерейской власти и луна царской, которая заимствует свет от помазания, власть вязать и решить, образ патриарха как одушевлённой иконы Христа, апостольская формула о том, что меньшее благословляется большим. Вся эта конструкция увенчивается риторической антитезой, где царь вверен земному, а иерей небесному, царь принуждает силой, а священник утешает советом, царь воюет с супостатами, а священник с миродержителем тьмы века сего, и потому священство выше царства. Затем следует биографический экскурс, в котором Богданов прослеживает путь Никона от бегства с Анзера и обета основать Крестный монастырь до игуменства в Кожеозерской пустыни, архимандритства в Новоспасском монастыре и Новгородской кафедры. Центральным аналитическим узлом главы становится реконструированный спор Никона с иерусалимским патриархом Паисием. Поначалу Никон повторяет доводы ревнителей: греки утратили чистоту веры под магометанским игом, русская старина должна быть сохранена, а московский царь стоит во главе всего православия. Но Паисий подсказывает ему другую мысль: Церковь пережила все царства, следовательно, священство превыше царства. И Никон, по версии автора, принимает грекофилию именно как средство, как орудие возвышения архиерейской власти над государевой. Это главный интерпретационный тезис первой части, и на нём держится вся дальнейшая логика книги.
Новгородские страницы этой же главы показывают Никона деятельным пастырем. Он ежедневно кормит сотни голодных, устраивает богадельни, пересматривает дела заключённых. Во время восстания 1650 года он укрывает воеводу, выходит к толпе с израненным лицом после избиения и молится за обидчиков евангельскими словами, но затем через царские грамоты организует и всенародное покаяние, и тайные аресты сотен людей, и казни зачинщиков. Автор трезво отмечает эту двойственность милосердия, ставшую потом чертой всего его патриаршества. Особенно проницателен разбор соборов 1649 и 1651 годов: архиереи сначала отвергли единогласие, а затем, когда царь через их голову получил ответ Константинополя, приняли его, демонстративно сославшись на Стоглав и запретив сверять книги с греческими. В сопротивлении Иосифа Богданов видит неприятие официальной грекофилии как оружия светской власти против священства и указывает, что Никону предстоит пройти тот же путь.
Последний раздел главы, «Расправа с ревнителями и обрядовые реформы», представляет собой, пожалуй, самую сильную часть всей художественной половины книги. Едва взойдя на престол, Никон закрывает двери перед бывшими друзьями, которые прочили в патриархи Стефана Вонифатьевича, и перед Великим постом 1653 года рассылает указ о поясных поклонах и троеперстии, сознательно бросая вызов Стоглаву, проклинавшему тех, кто не знаменуется двумя перстами. Неронов, Логгин, Даниил и Аввакум отправлены в ссылку, епископ Павел Коломенский, единственный архиерей, возразивший на соборе 1654 года, лишён кафедры и погибает. В Неделю православия 1655 года патриарх разбивает «франкские» иконы и проповедует против двоеперстия в присутствии антиохийского патриарха Макария. И здесь вступает «внутренний судья». Он напоминает Никону, что грамота Константинопольского патриарха Паисия пришла уже после собора, хотя в предисловии к Служебнику утверждалось иное; что сам Паисий отнюдь не одобрял мелочной ломки обрядов и прямо писал о допустимости различий в несущественных порядках, ссылаясь на апостольское слово о том, что рабу Господню не подобает ссориться; что греки признавали перстосложение делом безразличным; что главным справщиком был Арсений Грек, успевший побывать и в иезуитской коллегии, и в исламе, и в унии; что правили не по древним рукописям, а по новопечатным венецианским книгам; и что сам Никон, не зная греческого, разрешал издания со старыми чтениями. Ответ героя на эти обвинения Богданов делает квинтэссенцией его экклезиологии: «Важна не старина, а утвержденность властью, не копание в пыльных бумагах, а повиновение!» Эта фраза, вложенная автором в уста Никона, точно обнажает суть конфликта. Для патриарха истина в Церкви тождественна послушанию архипастырю, и обряд становится наглядным знаком этого послушания. Не случайно «внутренний судья» фиксирует и обратное движение: после смерти Стефана Вонифатьевича Никон охладевает к реформе и признаёт, что старые и новые книги равно добры. Для него, как показывает эпизод с греческим белым клобуком, реформа была прежде всего делом статуса.
Глава «Триумф и опала» рисует Никона на вершине власти. Он удваивает число церковных крестьян вопреки Соборному уложению, основывает свои «опричные», по выражению «внутреннего судьи», монастыри: Крестный на Кий-острове, Иверский на Валдае с собственной типографией и Воскресенский Новый Иерусалим на Истре, задуманный по плану храма Гроба Господня как духовный центр мирового православия. Во время войн он фактически правит государством и обращается с боярами и архиереями как с холопами. Но ещё важнее для читателя-богослова экклезиологическое наблюдение автора: Никон склонен был считать, что пастырские полномочия целиком принадлежат архиереям, а не простым священникам, и сомневался в праве иерея отпускать грехи. Раздел «Против царя» представляет собой пространный парафраз никоновских обличений, обращённых к Алексею Михайловичу. Здесь звучит фраза, в которой с предельной ясностью выражена позиция патриарха: «Царь ни есть, ни быть может главой, но только одним из членов Церкви и потому имеет в ней действовать меньше прав, чем последний чтец». Царь, по Никону, возлюбил Церковь так, как Давид возлюбил жену Урии, присвоил её имущество и суд, и совет Антихриста осуществляется над государством незаметно, когда мирские власти завладевают Церковью. Автор подчёркивает, что эсхатологический язык Никона в точности симметричен языку его противников: и те, и другие видели Антихриста, только в разных лицах.
Раздел «Исход из Москвы» описывает разрыв 1658 года. Причины его Богданов видит в постепенном охлаждении царя, в усилении светского суда над клиром по Уложению, в военных изъятиях церковных средств и в столкновении двух самолюбий. Главное открытие, которое делает Никон в эти дни, состоит в том, что сонмы священнослужителей не встанут за него против самодержца, а патриаршая власть, казавшаяся ему освящённой самим саном, держалась на личном расположении государя. Никон пешком уходит из Москвы. Четвёртая глава, «Противостояние», прослеживает восьмилетнюю тяжбу. Добровольный изгнанник носит вериги, заявляет, что оставил престол, а не сан, и наконец, обманутый подложным приглашением, в декабре 1664 года внезапно является в Успенский собор, берёт посох митрополита Петра и, отрясши прах с ног, уходит. Суд 1666 года описан с подлинным драматизмом: Никон оспаривает правомочность судей, царь сходит с помоста на один уровень с подсудимым, бояре молчат. И здесь автор отмечает поразительный поворот: главный грекофил, отвергнутый греками, начинает отрицать авторитет греческих правил «Кормчей», то есть фактически становится на позицию тех самых староверов, которых он преследовал. Приговор в малой церкви Чудова монастыря, снятие клобука и панагии руками восточных патриархов, горькая реплика осуждённого, который говорит себе, садясь в сани, что это ему за правду, завершают сюжет низложения. Последний раздел, «Мера жизни», возвращает к рамке повествования: отказ Никона простить покойного царя на письме, кончина у Ярославля, предсмертное воспоминание о детстве, злой мачехе, женитьбе, священстве, уходе в монастырь и, наконец, видение светозарного юноши с сосудом семян, которые умирающий рассыпает и не может вновь собрать. Это сильный и честный финал: жизнь, полная энергии и замыслов, не складывается в итог.
Вторая часть, «Раскольники», меняет и жанр, и угол зрения. Она начинается сценой суда над Аввакумом в Чудовом монастыре в 1667 году, где на фоне блестящего собрания иерархов узник выглядит грязным пятнышком, и ставит вопрос, что произошло: отпала ли от Церкви секта нескольких фанатиков, или разделилась сама Церковь. Затем следует уже упомянутое сопоставление двух героев, и Богданов формулирует свой главный тезис о духовном родстве противников: «У Никона, Аввакума и их сторонников воля одинаково заменяла разум, а обрядность, церковный ритуал — более важные, содержательные стороны вероучения». Опорой для этого вывода служат пространные выписки из Каптерева, который показал, что Никон не превосходил своих противников ни знаниями, ни пониманием веры, а русский обряд и был древним греческим, и из «Путей русского богословия» Флоровского, где Никон назван деятелем, но не творцом, а главная острота реформы усмотрена в огульном отрицании всего старорусского чина. Вместе с Флоровским автор признаёт и другое: раскол сам по себе был тяжёлой духовной болезнью, апокалиптическим надрывом. Предметы спора, двоеперстие и троеперстие, сугубая и трегубая аллилуйя, хождение посолонь, Богданов прямо называет поверхностными и мелкими.
Самые жёсткие страницы этой части посвящены разбору агрессивной стороны Аввакумова наследия. Автор не щадит любимого им протопопа: в его проповеди Мелхиседек, молящийся о погибели своей семьи, уподоблен Христу, заповедь о любви к врагам ограничена врагами личными, но не Божьими, евангельская притча о богаче и Лазаре переиначена в брань, святитель Николай, по преданию ударивший Ария, ставится в пример, и даже звучит совет устроить для никонианского попа яму с кольями. Особенно тяжела тема самосожжений. Начатые, как пишет автор, грубыми изуверами вроде Капитона и Василия Волосатого и осуждённые иноком Евфросином в его «Отразительном писании», они встретили горячее одобрение Аввакума. Богданов подводит под этим черту фразой, которая для богословского читателя звучит как приговор целому типу религиозности: «Самоубийство в устах христианина становится подвигом, ибо для Аввакума, как и для Никона, человеческая жизнь превращается почти в ничто перед идеей, перед требованием единомыслия». Но тут же автор переворачивает привычную схему. Не Аввакум и подобные ему начали раскол, а называть их раскольниками значит повторять ярлык церковной пропаганды. Мощь взрыва определили царь и светская власть. Реформы Никона были средством утверждения патриаршего самодержавия; само учение о превосходстве священства опиралось на Златоуста и было, по словам автора, правомерно, но требовало железной церковной диктатуры по образцу государственной, а старый обряд выражал противоположную концепцию подчинения священства царству в рамках идеи Третьего Рима, и потому его надлежало растоптать. Аввакум предстаёт здесь своеобразным русофилом, ностальгирующим по Грозному и надеющимся, что султан, как новый Тит, разрушит Москву-любодеицу.
Далее автор разбирает челобитные Аввакума к Алексею Михайловичу и Феодору Алексеевичу и снимает кажущееся противоречие между его любовью к царю и угрозами вечной гибели. По Аввакуму, царь не вправе владеть Церковью и изменять догматы; он должен быть третейским судьёй и стражем благочестия, оберегающим Церковь от волков, а архиереи, поддакивающие государю, предают своё служение. Одна из самых выразительных цитат книги взята из его послания из земляной тюрьмы: «Ты владеешь на свободе одною Русскою землею, а мне Сын Божий покорил за темничное сидение и небо, и землю». Сцена Аввакума на соборе реконструирована по «Житию» и полемическим сочинениям: протопоп отстаивает двоеперстие ссылками на Мелетия, Феодорита, Максима Грека и Стоглав, русские иерархи отвечают, что глупы были наши святые и грамоте не умели, Аввакума бьют, он ложится на пол со словами апостола о юродстве Христа ради, а келарь Евфимий Чудовский в споре об аллилуйе вынужден признать его правоту. Вывод автора резок: богословские аргументы не значили на этом суде ничего, а соборные заседания служили ширмой для решений, принятых за кулисами.
Следующие разделы показывают, кто стоял за этой ширмой. Русские архиереи, Иларион Рязанский, Павел Крутицкий, будущий патриарх Иоаким, выступают как креатуры царя, который сознательно не ставил патриарха после ухода Никона. Собор русских иерархов 1666 года Богданов оценивает между тем высоко: старый обряд там не хулили, от староверов требовали лишь не называть Церковь антихристовой, принимали меры к исправлению нравов клира. Это была, по мысли автора, упущенная возможность примирения. Затем, по сочинению самого Лигарида, описан «бунт архиереев» на Большом соборе: Павел и Иларион отказались подписывать приговор Никону, пока собор не признает превосходства священства, их поддержали Симеон Вологодский и Стефан Суздальский со ссылкой на Златоуста, а Лигарид отвечал, что кто не любит царя, тот не любит Христа, и что царь не подлежит законам. Компромиссная формула о главенстве царя в гражданских делах и патриарха в церковных была принята при фактическом подчинении Церкви государству, а мятежные архиереи запрещены в служении.
Самый обширный и самый разоблачительный раздел второй части рассказывает о греках на службе Москвы. Опираясь на Каптерева и Гиббенета, Богданов приводит материалы расходных книг, посольских наказов и документов Оружейной палаты. Перед читателем проходят собор 1660 года с выдуманным греками «шестнадцатым правилом»; Паисий Лигарид, воспитанник иезуитов, торговавший соболями и выпрашивавший деньги, позднее оказавшийся отлучённым ещё до приезда в Москву; «золотой дождь» подарков Паисию Александрийскому и Макарию Антиохийскому, исчислявшихся тысячами рублей в эпоху, когда лошадь стоила несколько рублей; изготовление для «вселенских» кресел, панагий и греческих книг, одна из которых была переплетена вверх ногами. Наконец, выясняется, что сами судьи были низложены на своих кафедрах за то же оставление паствы, в котором обвиняли Никона, и что московские послы через турецких чиновников, великого визиря и муфтия добились их восстановления султанскими фирманами. Однако Богданов не останавливается на обличении. В разделе о вере власти он оговаривается, что оснований говорить о полной управляемости собора недостаточно, и показывает обратную сторону: всесильная светская власть трепетала перед авторитетом духовных лиц, царь вставал перед низлагаемым Никоном, в духовной просил у него прощения, а Феодор покупал у восточных патриархов разрешительные грамоты опальному. Наблюдение о менталитете эпохи, в которой грубый прагматизм сочетался со страхом Страшного суда и цеплянием за ритуал и букву, принадлежит к лучшим страницам книги.
Итоговый раздел второй части отвечает на вопрос, кто виноват в расколе. Поворотным пунктом автор считает анафемы Большого собора 13 мая 1667 года на старый обряд и передачу непокорных градскому суду. Он приводит вывод Каптерева, что раскол утвердили греки, но не принимает удобную схему, согласно которой приехали иноземцы и всё испортили. Собственная воля греков видна в осуждении Стоглава и «Повести о белом клобуке», однако эти решения на практике не исполнялись, а решение о старообрядцах исполнялось неукоснительно. Именно здесь звучит, быть может, главная фраза всей книги: «Строго говоря, не греки прибыли в Россию проводить свою церковную линию, а Москва получила то, что хотела и чего была достойна». Царские воеводы хватали и казнили староверов, царь отдал приказ о разорении Соловецкого монастыря, и сам Аввакум в своём апокалиптическом рассказе изображает умирающего Алексея Михайловича, которого соловецкие старцы терзают пилами. Вердикт Богданова распределяет вину на всех: на самодержавие, на зависимое духовенство, на Никона, поднёсшего фитиль к пороховой бочке, на вождей староверия, первыми объявивших Церковь антихристовой, и на заезжих греков. Заключительный аккорд части звучит как обвинение целой эпохе: «Преследование инакомыслия и убийство инакомыслящих оборачивалось для Русской православной церкви самоубийством». Выход из кризиса, по мысли автора, передовые русские умы стали искать в области рациональной мысли и в отказе от догмы.
Третья часть, «Никониане», выросла из журнальных очерков середины 1990-х годов и заметно легче по жанру. Во вступлении автор полемизирует с грубо материалистическим пониманием истории и называет веру решающим нематериальным фактором: само хитроумие, с которым юный абсолютизм стремился обмануть Бога, свидетельствует о месте веры даже в душах придворных дельцов. Сопротивление Иоакима посмертным почестям Никону объясняется не страхом за престол, а смущением церковного сознания, для которого существование двух законных патриархов было подобно папским схизмам. Глава об Иоасафе II показывает дряхлого и «недерзновенного» старца, от имени которого шли гонения: Увещательная грамота, лишение мест священников, не принявших новых книг, ссылка просфорниц, пекших просфоры с осьмиконечным крестом. Рядом с этим стоят миссии на Север и в Даурию и любопытнейший сюжет о Симеоне Полоцком, который через подставных прихожан получил от трёх патриархов благословение на гимназию, риторически отождествив Премудрость Божию, единородное Слово Отчее, с учёностью. Итог оказался парадоксальным: ни одно училище не открылось, а существовавшие закрылись. Глава о Питириме, занимавшем престол менее года, рисует человека, который всю жизнь провёл в тени Никона, рукополагал киевского интригана Мефодия вопреки юрисдикции Константинополя, противостоял возвращению Никона и в конце концов попытался заступиться за боярыню Морозову и княгиню Урусову, но отступился после царского окрика.
Кому адресована эта книга и какую пользу она может принести? Студентам и преподавателям церковной истории она даёт связное и живое введение в одну из самых болезненных тем русского XVII века, причём с опорой на классические труды Каптерева, Гиббенета, Макария и Флоровского и на архивные материалы, которые редко доходят до неспециалиста. Пастырям любой конфессии она предлагает материал для размышления о том, как легко церковная реформа, задуманная ради благочестия, превращается в утверждение власти и как ревность о вере оборачивается ненавистью к брату. Мирянам книга поможет понять, что этот раскол не был ни ссорой нескольких упрямцев, ни простым следствием невежества, но плодом сложного сплетения политики, амбиций, эсхатологических страхов и государственного принуждения. Наконец, евангельскому читателю книга особенно близка своей главной темой: судьбой людей, которых гнали за верность совести, и судьбой Церкви, которая решила, что единство можно навязать мечом.
Достоинства труда значительны. Прежде всего, это редкий для популярной литературы отказ от идеализации обеих сторон. Богданов не пишет ни апологии Никона, ни старообрядческой агиографии. Он с одинаковой трезвостью показывает и деспотизм патриарха, и жестокость отдельных текстов Аввакума, и культ самосожжения, и цинизм государства. Убедительно выстроена линия, связывающая сопротивление патриарха Иосифа в 1649–1651 годах с позднейшим конфликтом Никона и царя: читатель видит, что грекофилия была с самого начала орудием светской власти, которым Никон попытался воспользоваться в своих целях и которое затем обернулось против него. Приём «внутреннего судьи» оказывается удачной находкой для изложения историографических поправок: дата грамоты Паисия, позиция греков о перстосложении, личность Арсения Грека, характер новопечатных книг, по которым велась справа, вводятся в повествование органично и запоминаются надолго. Документальный пласт второй части, расходные книги, посольские отчёты, история «ряженых» патриархов и их восстановления при помощи муфтия, даёт яркую и малоизвестную картину, которая сама по себе разрушает многие благочестивые мифы. Ценно и то, что автор не довольствуется схемой Каптерева о виновности греков и переносит центр ответственности на Москву. Наконец, мысль о вере как реальной исторической силе честно противостоит упрощённому социологизму.
Вместе с тем книга вызывает и серьёзные возражения. Первое касается метода. В первой части нет ни одной ссылки на источники, а художественный вымысел не отделён от документа. Психологические мотивы героя, его хитрые усмешки, расчётливое использование схимы, мысленные угрозы врагам принадлежат автору, но поданы в одном ряду с текстами Никона. Агиографические сюжеты Шушерина, чудесное предвидение гонца, покушение на отравление, якобы подосланное Питиримом и Павлом, часто звучат как факт, тогда как во второй части сам автор признаёт, что следствие по делу об «отравителях» дало лишь вынужденные оговоры под пыткой. Ряд утверждений спорен или подан категоричнее, чем позволяют источники: сожжение епископа Павла Коломенского представляет собой старообрядческое предание, мордовское происхождение Никона есть традиция, а не установленный факт, мор, будто бы уничтоживший почти всё население Москвы, явно преувеличен, характеристика восточных патриархов как одних лишь милостынесобирателей односторонна. Во второй части сходная проблема возникает с описанием «бунта архиереев», основанным на сочинении Лигарида, которого автор сам называет отъявленным авантюристом, но не подвергает его рассказ источниковедческой критике. Утверждение, что прения на соборе не записывались потому, что это было невыгодно властям, остаётся догадкой. В тексте немало и редакторских погрешностей: послание Константинопольского патриарха Паисия датировано 1555 годом вместо 1655-го, отказ архиереев подписать приговор Никону отнесён к 14 января 1666 года, хотя суд состоялся в декабре того же года и события разворачивались в январе 1667-го, а кончина Питирима в одном месте указана в апреле 1672 года, тогда как в начале главы верно сказано, что он занимал престол до апреля 1673-го.
Второе возражение касается внутренней согласованности. В первой части учение о превосходстве священства Никон усваивает с подачи хитрого иерусалимского патриарха как инструмент, во второй оно названо опирающимся на Златоуста и богословски правомерным, но неизбежно требующим железной диктатуры; почему одно следует из другого, автор не объясняет. Тезис о том, что все реформы Никона были лишь средством утверждения патриаршего самодержавия, плохо согласуется с тем, что сам Богданов показывает: идея справы и сближения с греками сложилась ещё при дворе Алексея Михайловича до Никона. Собор 1666–1667 годов то называется фарсом, где всё решено заранее, то признаётся не вполне управляемым. Формула о том, что раскольниками справедливо называть всех героев, риторически сильна, но размывает различие между гонителем и гонимым, которое сам автор признаёт ключевым; эффектное сопоставление, по которому Никон убивал, а Аввакум призывал к убийству, не вполне учитывает жанр «Жития» как исповеди с юродской самоиронией и полемическую условность Аввакумовой брани. Портрет Питирима, тронная речь которого написана по классическому риторическому канону, а завещание следует традиционной покаянной топике монашеского приготовления к смерти, выглядит несправедливым именно потому, что автор не учитывает жанровых условностей. Тон местами снижается до памфлета: ироничные клише, ярлыки вроде «прихвостня», отсылки к современности и позднесоветская лексика о феодальном государстве плохо сочетаются с серьёзностью темы.
Наиболее существенное для богословского клуба замечание касается того, что богословское измерение раскола у Богданова раскрыто недостаточно. Автор подробно излагает никоновский образ солнца и луны, но не упоминает, что это классический аргумент западного папского учения, начиная с Иннокентия III, и что современники недаром обвиняли Никона в папизме. Сомнение Никона в праве простого священника отпускать грехи, экклезиологически весьма серьёзное, оставлено без комментария. Самое же существенное состоит в том, что Богданов, называя спорные вопросы мелкими, не объясняет, почему люди XVII века воспринимали обряд как исповедание веры. Для староверов двоеперстие было образом двух природ Христа, а изменение символа и чинопоследований казалось посягательством на само содержание предания; отсюда и встречные анафемы, когда Стоглав проклинал не знаменующихся двумя перстами, а собор 1656 года называл двоеперстие армянской ересью. Только поняв эту логику, можно по-настоящему оценить смелость грамоты Константинопольского патриарха, различавшего главные члены веры и второстепенные порядки. Автор с одобрением цитирует эту грамоту, но в итоговом выводе о спасительном отказе от догмы смешивает догмат и обряд, хотя именно их различение было главным уроком всей истории. Для евангельского читателя здесь пролегает принципиальная граница. Выход из обрядоверия лежит не в отказе от догмы как таковой, а в возвращении к Писанию как высшему мерилу, которое позволяет отличить то, что составляет веру, от того, что есть лишь её исторически изменчивое облачение. Апостол, на которого ссылался Паисий, говорил о кротости в наставлении противящихся, а не о безразличии к истине. Точно так же вызывает вопросы одобрение автором риторики Симеона Полоцкого, отождествившего Премудрость Божию, то есть Христа, с учёностью: какой бы прогрессивной ни казалась эта подмена, в христологическом отношении она сомнительна и заслуживала хотя бы оговорки.
Отсюда вытекает и главный евангельский урок книги, который Богданов подводит к порогу, но через порог не переступает. Его критика направлена против самодержавия, подчинившего Церковь, и против нетерпимости обеих сторон, однако вопрос о том, допустимо ли вообще принуждение в делах веры, он решает скорее с позиций просвещённого гуманизма, чем с позиций Евангелия. Между тем материал книги свидетельствует о большем. Никон, требовавший, чтобы истина исходила от архипастыря, и Аввакум, мечтавший с помощью воеводы перепластать никониан, как Илия пророков Ваала, по существу разделяли одну и ту же предпосылку: истинная вера может и должна поддерживаться силой. Различались они лишь в том, чья сила правомерна. Государство же, которое и Никон, и староверы хотели видеть стражем благочестия, воспользовалось этой общей предпосылкой и стало решать вопросы совести срубом и плахой. Свобода совести в этом свете предстаёт не уступкой светскому духу и не плодом рационализма, а прямым следствием новозаветного учения о Царстве не от мира сего, о Церкви как собрании верующих, а не подданных, и о вере, которая рождается от слышания Слова, а не от указа. Мученичество соловецких иноков и пустозерских узников вызывает глубокое сочувствие, но для евангельского читателя оно же служит и предостережением: страдание за веру не освящает призывов к расправе, а смерть в огне, избранная добровольно, не становится тем свидетельством, о котором говорит Новый Завет.
При всех оговорках «Патриарх Никон и раскол Русской церкви» остаётся живой, умной и честной книгой, которая заставляет взглянуть на трагедию XVII века без конфессиональных шор. Читателю, знакомому с большим трудом автора о патриархах, этот том даст мало принципиально нового по фактам, но иначе расставит акценты, собрав в один узел судьбы Никона, Аввакума и тех, кто пришёл им на смену. Читать его нужно внимательно, отделяя историка от романиста и публициста. Но при таком чтении он становится серьёзным поводом задуматься о том, что происходит с Церковью, когда послушание власти она ставит выше истины, а единообразие выше любви, и о том, какую цену приходится платить, когда спор о символах веры передают в руки тех, кто носит меч.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!