Сборник «Богословие и практика музыкального служения», выпущенный в 2014 году Христианским центром «Логос» и Институтом духовной музыки под редакцией составителя Евгения Гончаренко, принадлежит к редкому в русскоязычном евангельском книгоиздании роду текстов, которые одновременно являются и пособием, и памятником. Пособием — потому что большая его часть обращена к регенту, хористу, руководителю оркестра, композитору и поэту, служащим в поместной церкви, и содержит вполне конкретные советы от постановки дыхания до подбора гимна к проповеди. Памятником — потому что почти все вошедшие в него статьи взяты из рубрики «Пение и музыка» журнала «Братский вестник» и из учебных материалов Заочных библейских курсов ВСЕХБ, то есть представляют собой голос позднесоветского баптистского братства, осмыслявшего собственное певческое служение в условиях, когда церковная жизнь была стеснена, а богословское образование существовало почти исключительно в заочной и полуофициальной форме. Предисловие составителя рассказывает об этом фоне с подкупающей откровенностью: рубрика возникла в конце 1970-х годов одновременно с Регентским отделением ЗБК и так называемой Музыкальной комиссией, в которую входили регенты, композиторы и поэты и которая собиралась без разрешения властей в здании московской общины по праздничным дням; само название рубрики восходит к Проханову, а термин «музыкально-певческое служение» был выработан в дискуссиях того десятилетия. Часть текстов гораздо старше: статьи Александра Карева восходят к 1926 году и к шестидесятым годам, очерки Альберта Кеше — к двадцатым, реферат Лео Семлека долгие годы ходил в машинописи. Перед нами не монография и не единое богословское исследование, а антология, собравшая за полвека мысль нескольких поколений служителей евангельских христиан-баптистов о том, что значит петь Богу в собрании святых.
Главная проблема, вокруг которой выстраивается большинство статей, может быть сформулирована как вопрос о духовности музыки. Авторы исходят из убеждения, что музыка не нейтральна, что существует музыка, служащая назиданию, и музыка, служащая плоти, и что церковь обязана научиться их различать. За этим теоретическим вопросом стоит вполне практическая тревога: в 1960–1980-е годы в общины братства проникали эстрадные оркестры, электрические инструменты, ударная установка и манера, которую старшее поколение воспринимало как подражание миру, и многие тексты сборника несут на себе отпечаток этого поколенческого спора. Вторая сквозная задача — утвердить певческое служение как подлинное служение Слова, наделить регента достоинством церковного служителя и вписать хор в экклезиологию поместной общины, где он подчинён пресвитеру и ответствен перед церковью. Метод аргументации в большинстве статей можно назвать гомилетическим: авторы подбирают стихи Писания, прежде всего Еф. 5:19 и Кол. 3:16, ветхозаветные тексты о левитских хорах и Давидовом уставе, приводят примеры из жизни, ссылаются на отцов Церкви и на авторитеты европейской культуры от Лютера и Гёте до Швейцера. Систематическая экзегеза встречается редко, филологическая аргументация — почти только у Семлека; зато пастырский опыт, практическая наблюдательность и любовь к церковному пению ощутимы почти на каждой странице.
Первый раздел, посвящённый библейским основам музыкального служения, открывается статьёй Роберта Вызу, которая задаёт широкую, почти космическую рамку разговора. Пение для Вызу есть дар «от Отца светов» (Иак. 1:17), соединяющий Церковь со всем творением; опираясь на Пс. 18 и 103 и на Отк. 5:13, автор говорит о том, что звуки природы и музыки открывают единство Церкви со всей тварью во Христе,. Он подчёркивает, что музыкальный дар врождён, а не входит в перечни даров Духа, но по притче о талантах обязывает к служению. Важна мысль Вызу о различии адресатов: проповедь обращена прежде всего к разуму и воле, тогда как пение говорит к чувствам и потому имеет в благовестии «призывную» роль. Завершается статья эсхатологически: на небе прекратится многое, но хвала останется. За Вызу следуют две статьи Александра Карева. Первая, «Сила евангельского пения», добавляет к четырём «силам» Торрея — Духу, Крови, Слову и молитве — пятую, силу пения, исходящего из сердца, полного любви ко Христу. Вторая, «Пение в церкви», содержит, пожалуй, самую важную экклезиологическую формулу всего сборника: «Духовное пение, как и проповедь, относится к священнодействиям Церкви. Поэтому, как и проповедь, пение должно содержать духовное назидание, то есть наставление и поучение». Карев показывает, что Псалтирь исполнялась и хором левитов, и общим пением как «музыкальная речь», в которой первенствует слово, называет сборники братства «новозаветными псалмами» и ставит точный диагноз: проповедь слушают внимательно, а в слова гимнов не вникают.
Наиболее практической и, вероятно, наиболее взвешенной статьёй раздела является текст Николая Высоцкого «Значение и сила духовной музыки», представляющий собой сокращённый курс для ЗБК. Высоцкий утверждает, что цель духовной музыки выше эстетики и состоит в назидании, что музыка следует за текстом «как тень», а поэзия остаётся ведущим началом. В историческом очерке он с явным уважением говорит о православном обиходе и напоминает, что первые русские баптисты пели «Отче наш» и «Верую», прежде чем пришли западные хоралы и прохановские «Гусли». Центральная мысль Высоцкого касается критерия духовности. Текста для этого недостаточно, хоральная гармония — признак спорный, решающим оказывается иное: «Поэтому отличие духовной музыки от светской есть прежде всего интонационное отличие». Под интонацией автор понимает совокупность мелодических оборотов, ритма, темпа, характера, способа исполнения и состава инструментов, сложившуюся как выражение молитвенного содержания. Отсюда его возражения против подстановки духовных слов в светские мелодии и тревога о вытеснении благоговейных напевов «джазовыми». Далее Высоцкий разбирает пение на разных богослужениях: гимны подбираются к теме проповеди, при хлебопреломлении неуместны «концертные выступления» хора, на погребении следует избегать бодрых эсхатологических маршей, а православные «Со святыми упокой» и «Вечная память» он прямо ставит в пример, признавая законность естественной скорби (1 Фес. 4:13). Хоровое пение, по его мнению, лучше звучит a cappella, общее — с инструментом, главным инструментом братства остаётся фисгармония. Особенно показательна его программа в отношении «эстрадных оркестров»: действовать не административно, а воспитательно, переименовать их в «малые оркестры», бороться с «музыкальным эгоизмом» по Рим. 15:1–2, исключить ударные, заменить саксофон кларнетом, избегать микрофонов и постепенно слить малые составы с основными.
Если Высоцкий представляет пастырски умеренную линию, то реферат Лео Семлека «О музыке духовной и недуховной» — программный и полемический текст, ключевой для понимания всей книги. Семлек исходит из образа «узкого пути» (Мф. 7:13–14) и спорит с теми, кто на Западе и «в нашем братстве» считает всякую музыку даром Божиим, ссылаясь на Пс. 150. Его аргументация многоступенчата. Иувал, родоначальник играющих на гуслях и свирели, принадлежит к роду Каина, и вывод делается категорический: «Итак, земная инструментальная музыка берет свое начало не от Господа: она — изобретение сынов Каина (каинитов)». Еф. 5:18–19, противопоставляющее опьянение вином исполнению Духом, прочитывается как указание на существование «вакхической» музыки; Пс. 150 объявляется ветхозаветным текстом, обращённым «ко всему дышащему», а не уставом храма; из «около тридцати» жанров античной музыки Новый Завет будто бы называет только три — псалом, гимн и песнь духовную, — и именно в этом видится узость пути. Вместе с тем Семлек решительно оговаривает, что узкий путь не означает тотального запрета: «Свобода и ограничение существуют одновременно — такова библейская диалектика». У этого пути есть ширина (три жанра), движение (от I до XX века) и направление, определяемое плодами. Во второй части автор отвергает три ложных критерия духовности — помещение, текст (ведь и бесы произносят имя Иисуса) и личность исполнителя, — и предлагает перечень «физиологических» качеств музыки, которые считает признаками недуховности: шумовой тембр, глиссандо, крайние регистры, монотонные повторы, чрезмерная громкость, механический ритм. Итоговая формула — цепь, в которой Дух Святой действует через автора, исполнителя и слушателя, — выражает пиетистскую интуицию всего сборника, хотя ряд исторических суждений Семлека, к которым мы ещё вернёмся, вызывает серьёзные возражения.
Статья епископа латвийских баптистов Яниса Тервитса продолжает спор с тезисом, будто «всякая музыка от Бога», и опирается на Достоевского с его образом «демонского» искусства; Тервитс тоже выступает против джаза, электрогитар, саксофонов и микрофонов. Но его текст выделяется интеллектуальной честностью: автор признаёт, что точного определения духовной музыки не существует и многое решает зрелая христианская интуиция и суждение церкви. Тервитс вслед за магистром музыки З. Вике формулирует вероучительную функцию гимна, верную для всей баптистской традиции: «Евангельские христиане не читают символов веры, но они исповедуют основы своей веры в духовном песнопении». Пение, по Тервитсу, есть неотъемлемая часть богослужения, а не украшение проповеди; он вспоминает первое латвийское крещение 1861 года, совершённое ночью и завершившееся песнью, и призывы к покаянию под пение гимна. Георгий Евтухович в статье «О духовном и плотском в музыкально-певческом служении» опирается на Давидов устав (2 Пар. 29:25) и Устав братства, излагает своеобразную историю музыки, в которой Бог вложил гармонию в творение, а «древний змий» её исказил, и предлагает критерием различения 1 Ин. 2:16, а судьями — тех, чьи «чувства навыком приучены» (Евр. 5:14). При этом он, в отличие от Семлека, признаёт, что и инструментальная музыка может быть духовной, приводя в пример Баха, Бетховена и Бортнянского. Раздел замыкают небольшие статьи Карла Седлецкого, развивающего образ певцов, идущих впереди войска Иосафата (2 Пар. 20), и мысль о хвале как «жертве» (Евр. 13:15), и Ивана Плехневича, который напоминает, что сила хора не в громкости, а в оттенках.
Второй раздел посвящён творчеству христианских композиторов и поэтов. Алексей Бычков говорит о необходимости не только песен хвалы, но и «песен плача», настаивает на том, что регент есть духовный наставник, а не технический руководитель, приводит пространное слово Иоанна Златоуста о псалмопении и призывает изучать многонациональное наследие братства, включая православное пение, к которому в связи с тысячелетием Крещения Руси возрос интерес и на Западе. Американские авторы Рон и Патриция Оуэнсы, опираясь на Кол. 3:16 и пример Лютера, говорят о катехизической силе пения и приводят собственную «доктринальную песню», излагающую в стихах учение о двух Адамах, первосвященстве Христа и восхищении Церкви; их диагноз — недостаток гимнов, раскрывающих истины Божии. Подлинной богословской вершиной раздела является статья Вениамина Креймана «Некоторые вопросы духовного музыкального творчества». Крейман укореняет творчество в учении об образе Божием: подобие Божие ярче всего проявляется в способности человека творить, грех эту способность ограничивает, а возрождение раскрепощает. Тема произведения есть дар от Бога, талант делает человека должником Божиим, а источником творчества оказывается «Бог во Христе», предметом же — жизнь Церкви, преломлённая через личный опыт. Высота призвания композитора выражена им в формуле, достойной стать эпиграфом ко всей книге: «Путь духовного музыкального творчества — это тот же узкий путь христианина, имеющего особое призвание, равное по силе и значению проповедническому служению». Его советы — лучше написать меньше, но лучше, выражать глубокие истины простыми средствами по образцу Архангельского, не приписывать себе успеха, но и не изображать безразличия к нему — выдают зрелость мастера. Раздел завершает объёмная работа Василия Павлова «Средства выразительности музыкально-певческого служения», по сути учебник элементарной теории музыки и хороведения в богословской рамке, где грехопадение описано как «диссонанс непослушания», а затем последовательно разобраны элементы музыкальной речи и типичные ошибки исполнения.
Третий раздел, «Музыкальные жанры и формы», вновь открывается статьёй Семлека, в которой автор развивает учение о трёх новозаветных жанрах. Псалом он понимает как песнопение с инструментом, опираясь на определения Василия Великого и Григория Нисского, и делает отсюда вывод, неожиданно корректирующий его собственный тезис о «каинитском» происхождении инструментов: по-гречески Еф. 5:19 звучит как «поя и псалмодируя», и потому не следует обеднять духовную музыку чистым вокализмом. Гимн — простое общее пение, на Западе называемое хоралом, песнь — сольное, личное творчество. Исторически наиболее ценна статья самого Гончаренко «Жанры песнопений евангельских христиан-баптистов». Составитель показывает, что первые общины пели протестантские и православные песнопения, что на развитие повлияли молоканские напевы с их народными интонациями, что первые композиторы братства — Инкис, Захарчук, Кеше, Казаков — внесли в гимнографию элементы народной песенности, и называет результат «симфонией стилей». Разбирая жанры от гимна и хорала до хорового концерта в традиции Бортнянского и Веделя, кантаты и оратории, он с горечью отмечает, что хорал, жанр чисто церковного происхождения, почти исчез из репертуара. Степан Коханец напоминает, что Слово есть начало и конец всякого гимнотворчества, и формулирует главный критерий: бедные в художественном отношении гимны ещё полбеды, а догматически невыдержанные недопустимы. Статья Б.К. о гармоническом сочетании слов и музыки — подлинно полезная практическая поэтика, от благозвучия и коварных «сдвигов» на стыке слов до совпадения ударных долей со смыслом. Раздел завершает учебный очерк Тамары Лозовой о музыкальных формах на примерах из сборников братства.
Четвёртый раздел, «Музыка и поэзия в Библии», содержит справочный обзор того же автора Б.К.: виды песен Ветхого Завета, Давидовы хоры, певцы после плена, классификация инструментов (угав, халил, трубы и шофар; киннор и невел; тимпан и кимвалы), замечание об отсутствии у древних евреев гармонии и нотации. Вторая половина статьи посвящена поэзии: автор отмечает, что Павел цитирует языческих поэтов — Арата, Менандра, Эпименида, — и делает отсюда вывод о действии Духа истины и среди язычников, а затем излагает учение о параллелизме, открытом епископом Лаутом в 1753 году, в трёх видах с примерами из Псалмов, Притч, Иова и Плача, кратко касаясь ритма, повторов и акростихов. Пятый раздел составляет одна, но очень важная работа Леонида Харлова «Из истории музыкально-певческого служения нашего братства», которую составитель справедливо называет первым исследованием истории хорового пения ЕХБ. Харлов прослеживает предысторию в пении молокан, меннонитов и в православных напевах, затем — становление пения по регионам. Здесь много драгоценных подробностей: первые штундисты пели из сборника «Приношение православным христианам», название которого было обусловлено строгостями цензуры, и из его 97 песнопений 88 сохранились в репертуаре до сих пор; далее следуют «Голос веры», прохановские «Гусли» 1902 года, «Песни Сиона», фетлеровские «Песни Евангелия», знаменитый «Десятисборник», первые хоры в Тифлисе и Одессе, регентские курсы Инкиса. Харлов отмечает, что в годы Первой мировой войны пение звучало там, где невозможно было проповедовать, и что многие евангельские истины усваивались домочадцами через пение. Его периодизация доводит историю до послевоенного восстановления, нотных сборников ВСЕХБ 1973 и 1980 годов и открытия регентских курсов в 1979 году.
Шестой раздел, «Теория и практика регентского служения», наиболее обширен и наиболее неоднороден. Альберт Кеше выводит программу церковного пения из Ис. 12:4–5 и делает отсюда вывод, что певцы суть проповедники и требования к ним те же, что к проповедникам; он предлагает типологию песен, требует согласования гимна с проповедью и даёт множество метких практических замечаний — о пунктуальности, о спевке по группам, растящей будущих регентов, о форсировании звука, о неверных темпах и размерах, о «подъездах» у сопрано, искажающих слова. Евтухович в «Организации и служении хоров» говорит о «поющих церквах» братства, о кандидатском сроке и молитвенном принятии новых хористов, о том, что людей без слуха практически нет и отказывать сразу нельзя, о том, что старший регент не должен иметь «своего» хора, что пожилых певцов нужно отпускать на покой с любовью и без лицеприятия, что спевку следует проводить так, чтобы на ней мог присутствовать Сам Христос, а если хор спел плохо, регент ищет причину в себе. Прекрасно его замечание о пении закрытым ртом как о «воздыхании неизреченном», а не об «искусстве ради искусства». Дмитрий Воевода и Евгений Львутин прилагают к регенту пастырские требования посланий к Тимофею, предостерегают от самовольного служения (Рим. 10:15) и выражают тревогу о проникновении светских мелодий и ритмов, опираясь, увы, на сенсационную книгу Режимбаля о рок-музыке. Иван Гук пишет об общем пении как неотъемлемой части поклонения, назидания и благовестия, опираясь на опыт пробуждений и на Кол. 3:16. Статья Н.А.С. «Служение регента», написанная уже в перестроечные годы, вновь возводит музыкальный дар к образу Божию и вспоминает призыв Проханова петь так, чтобы запел весь мир. Алексей Прохоров в «Труде регента» говорит об авторитете, складывающемся из увлечённости, знания, вкуса и такта, и даёт, вероятно, самое глубокое пневматологическое суждение книги: «Наши слабые человеческие голоса, несущиеся от земли, достигают неба только потому, что Дух Святой возносит этот поток славословий к алтарю Божию». Виктор Серпевский прилагает к регенту Тит. 1:6–10, напоминает, что регенты служат бескорыстно, не будучи освобождены от гражданской работы, и видит в хоре единую семью без соперничества. Раздел завершают технические методички Галины Погосткой и Алексея Орлова по вокалу.
Седьмой раздел посвящён инструментальному сопровождению. Харлов в статье «Музыкальное сопровождение богослужебного пения» укореняет оркестровое служение в 2 Цар. 6:5, устанавливает иерархию, в которой руководитель оркестра находится в братском подчинении регенту, а изменения утверждают совет, пресвитер и регент, называет «опасные» инструменты — электрогитару, саксофон, бас-гитару, усилители — и приходит к выводу, что будущее за оркестром без ударных инструментов. Виталий Волчанский видит в церковной музыке отзвук небесной хвалы (Откр. 5, 14, 15), возводит современные оркестры к левитам, чьё служение увенчалось облаком славы (2 Пар. 5:13–14), и формулирует канон стиля: главенство мелодии, мягкие тембры, умеренная громкость, струнная основа; в эстрадных ансамблях, по его словам, мелодия становится придатком ритма.
Восьмой раздел, посвящённый Иоганну Себастьяну Баху, сам составитель признаёт выпадающим из общего контекста, но он по-своему характерен. Статья Владимира Ойвина, написанная к трёхсотлетию композитора в 1985 году, излагает биографию Баха агиографически и доходит до утверждения, что «рукой смертного водил Господь», а откровения баховских гармоний подобны откровениям пророков. Владимир Попов строит свой очерк на суждениях Лейбница, Лютера, Одоевского и Серова. За обоими текстами угадывается апологетический замысел: в атеистической советской культуре Бах был бесспорной классикой, и показать его христианином значило сказать слово в защиту веры языком, понятным образованному современнику. Наконец, девятый раздел — хроника музыкального отдела ЗБК с 1979 по 1989 год: от совещания регентов, композиторов и поэтов 1980 года и первого выпуска регентской группы до юбилея регентского отделения в 1989 году. Здесь звучат голоса Бычкова, называющего пение неотъемлемой канонической частью богослужения, Креймана, Воеводы, Куликова, предупреждающего, что профессионализм не должен быть самоцелью, и Вызу, произносящего слова, которые стоило бы повесить над каждым клиросом и каждой хоровой комнатой: певцы и музыканты часто стараются узнать, понравилось ли их исполнение слушателям, но спрашивать прежде всего нужно иное: «Господи, угодно ли оно Тебе?»
Определяя круг читателей, которым эта книга может принести наибольшую пользу, следует прежде всего назвать регентов, хористов и руководителей оркестров поместных церквей, особенно малых, где нет профессионального музыканта и где служение несут любители в свободное от работы время. Для них разделы о регентском служении, о вокальной технике, о сочетании слова и музыки, о подборе гимнов к проповеди и о пении на различных богослужениях станут вполне рабочим пособием, проникнутым к тому же пастырской мудростью, которую не найти в светских методичках. Второй круг читателей — пасторы и пресвитеры, которым книга напомнит, что пение есть служение Слова, а не пауза между проповедями, и что за духовное состояние хора отвечает пастырь. Третий круг — композиторы и поэты, пишущие для церкви: статьи Креймана, Коханца и Б.К. соединяют богословие творчества с ремесленной требовательностью и учат тому, что догматическая точность и художественная простота не враждуют, а поддерживают друг друга. Четвёртый, едва ли не самый благодарный круг — историки церкви и исследователи евангельского движения в России, Украине и Прибалтике: статья Харлова, предисловие Гончаренко и хроника ЗБК представляют собой первоисточники, которые трудно найти в другом месте, а сама книга в целом — документ певческой культуры советских баптистов 1960–1980-х годов, её вкусов, страхов, споров и надежд. Наконец, студентам богословия и мирянам, задумывающимся о спорах о стилях поклонения, сборник полезен как свидетельство того, какими аргументами эти споры велись в нашей традиции, — и именно потому, что многие из этих аргументов сегодня требуют пересмотра, работа с ними может стать хорошей школой богословского суждения.
Среди сильных сторон сборника первой следует назвать его глубокую укоренённость в баптистской экклезиологии Слова. Мысль Карева о пении как священнодействии, стоящем рядом с проповедью, и формула Вике, приведённая Тервитсом, о гимне как исповедании веры у народа, не читающего символов, точно выражают то, что евангельская традиция знает интуитивно, но редко формулирует: гимнарий для баптистов является одним из главных вероучительных текстов, через который истина усваивается общиной и семьёй. Именно поэтому столь важно требование Коханца о догматической выдержанности песнопений и сетования Оуэнсов на недостаток гимнов, раскрывающих истины Божии. Здесь книга верно следует апостольскому слову: Кол. 3:16 связывает пение псалмов, славословий и духовных песен с тем, чтобы слово Христово вселялось в верующих обильно, со всякой премудростью, и чтобы они научали и вразумляли друг друга, а Еф. 5:19 ставит взаимное назидание в пении в контекст исполнения Духом. Сборник постоянно напоминает, что пение обращено одновременно к Богу и к собранию и что слова гимна должны быть поняты, — отсюда внимание к логическому ударению, к борьбе с искажающими «подъездами» и неудачными переносами, к согласованию гимна с темой проповеди. Это сильный и по-прежнему актуальный корректив и к проповедецентризму, при котором пение превращается в заполнение времени, и к позднейшей культуре поклонения, в которой эмоциональная атмосфера порой важнее содержания.
Вторая сильная сторона — пастырская трезвость и человечность советов. Не отказывать человеку только потому, что у него «нет слуха», провожать пожилых хористов с любовью, не держать «своего» хора, искать причину неудачи в себе, вовремя готовить преемника, не «улучшать» чужую партитуру, начинать спевку со Слова и молитвы — во всём этом слышен голос служителей, знавших жизнь общины изнутри и понимавших хор как часть церковной семьи, а не как художественный коллектив. Третья сильная сторона — немалая богословская глубина отдельных текстов. Учение Креймана о творчестве как проявлении образа Божия, освобождаемом возрождением, слова Прохорова о Духе, возносящем к престолу наши слабые голоса, с явной опорой на Рим. 8:26, вопрос Вызу «угодно ли оно Тебе?», мысль Евтуховича о пении как «воздыхании неизреченном» — всё это зрелые богословские интуиции, способные питать и сегодняшнее служение. Четвёртой сильной стороной является примечательная для советского баптистского текста межконфессиональная открытость: авторы с уважением говорят о православном обиходе и рекомендуют изучать его, цитируют Златоуста, Василия Великого, Григория Нисского, Климента и Иеронима, сожалеют об исчезновении лютеранского хорала, ставят в образец Бортнянского, Архангельского и Веделя и видят в Бахе вершину христианской музыки. Наконец, исторический материал Харлова и хроники ЗБК бесценен: он сохраняет имена, даты, названия сборников и живые свидетельства о том, как пение поддерживало веру в годы, когда проповедь была затруднена.
Вместе с тем именно потому, что книга издана в 2014 году как пособие, а не только как исторический документ, она требует и серьёзного критического чтения. Самая болезненная её проблема — культурно-расовые суждения, которые нельзя оставить без возражения. Семлек утверждает, что европейская музыка в общем более духовна, чем африканская, поскольку корни последней уходят в язычество, и говорит о народах, стоящих на разных ступенях духовного развития; Евтухович описывает музыку народов Азии и Африки как сводившуюся к ритуальным танцам с выкриками. Здесь культурная форма смешивается с языческим культом, а европейская хоровая традиция XIX века отождествляется с христианской нормой. Подобные суждения противоречат вселенскости Евангелия, перед престолом которого стоит великое множество людей из всех племён, народов и языков (Откр. 7:9), и игнорируют тот факт, что ныне едва ли не самые многочисленные и живые общины евангельских христиан находятся именно в Африке и Азии и поют Богу на своих языках и в своих ритмах. Читатель-евангелик вправе ожидать, что составитель издания 2014 года хотя бы оговорит устарелость и неприемлемость таких формулировок.
Вторая проблема — логика и герменевтика ряда аргументов. Генетический довод Семлека о происхождении инструментальной музыки от каинитов доказывает слишком много: в том же родословии Быт. 4:20–22 упомянуты скотоводство и обработка меди и железа, которые никто не считает греховными, а сам Ветхий Завет устанавливает музыкальные инструменты в храме «по повелению Господа» (2 Пар. 29:25). Более того, в жанровой статье тот же Семлек, исходя из значения слова «псалом», призывает не обеднять музыку чистым вокализмом, так что его собственные тезисы плохо согласуются между собой. Аргумент «трёх жанров» из Еф. 5:19 и Кол. 3:16 также уязвим: большинство толкователей видят в словах «псалмы, славословия и песни духовные» риторическое нагромождение близких понятий, описывающее полноту церковного пения, а не закрытый каталог разрешённых форм; число «около тридцати» античных жанров не подкреплено источником. Пс. 150 снимается аллегорией, тогда как Еф. 5:18 читается буквально; тезис о том, что в храме не было тимпанов, расходится с 2 Цар. 6:5 и 1 Пар. 13:8, а кимвалы, прямо названные в Пс. 150:5 «громогласными», никак не вписываются в последующий запрет ударных. Шире, многие статьи переносят левитский культ — устав, виссон, облако славы, освобождение певцов от работ — на новозаветную общину без обсуждения того, что храм, священство и жертвы исполнились во Христе и что новозаветное поклонение совершается «в духе и истине» (Ин. 4:23), а не в определённом месте и в определённых формах.
Третья проблема касается эстетических критериев. При всей законности тревоги о проникновении в церковь развлекательной культуры авторы сборника нередко выдают за библейскую норму вкусы своего поколения, сформированные русской хоровой традицией XIX века и советской эстетикой народного оркестра. Духовые оркестры и баяны признаются, ударные и саксофон отвергаются; мелодия связывается с духом, ритм — с плотью; в богословском споре привлекаются суждения советских композиторов-песенников и сенсационная публицистика о рок-музыке, а с ними и квазинаучные утверждения о «музыкальном наркозе», о ритме как токовых ударах, о «больничных койках» и об искажении голоса микрофоном. Критерии духовности так и остаются субъективными: у Высоцкого это интонация, у Семлека — физиологические параметры звука, у Евтуховича — плоды и навык различения, у Воеводы и Львутина — «внутренний слух» возрождённого человека, у Тервитса — суждение церкви. Честнее всех оказывается Тервитс, прямо признающий, что точного определения нет, и именно его признание указывает на путь, которым сборник не идёт до конца: на различение адиафоры, то есть того, что Писание оставляет свободе и любви общины, и того, что оно прямо определяет — истинность слов, понятность, назидание, взаимное служение, благоговение и порядок (1 Кор. 14:26, 40). Показательно, что авторы сами противоречат друг другу: у Кеше минорный строй близок верующим, у Прохорова преобладание минора в молодёжных хорах — симптом нездорового духовного состояния. Психологизация поклонения тоже заметна: регенту поручается создавать у слушателей «заранее предусмотренное» молитвенное настроение, и это плохо согласуется с вопросом Вызу о том, угодно ли пение Богу, ибо смещает центр тяжести с Адресата хвалы на её воздействие.
Четвёртая проблема — отдельные богословские неточности. Тервитс называет духовную песнь «тем же Словом Божиим», смешивая богодухновенное Писание с церковным гимнотворчеством, которое, сколь бы ни было оно благословенно, должно поверяться Писанием, а не приравниваться к нему. Ойвин, утверждая, что рукой Баха водил Господь, а его гармонии подобны откровениям пророков, переносит понятие богодухновенности на художественное вдохновение, что для евангельского учения о достаточности и исключительности Писания неприемлемо; восхищение мессой и Магнификатом к тому же не сопровождается размышлением о различии лютеранской литургии и баптистского собрания. Карев без оговорок приводит мечту теософа Скрябина об исцелении человечества музыкой, а Вагнер и Мадзини фигурируют как авторитеты без всякого богословского комментария. Встречаются и фактические ошибки — неверные библейские ссылки, путаница в датах жизни Баха, — которые редактор переиздания легко мог бы исправить.
Пятая и, может быть, главная проблема относится уже не к авторам, а к изданию. Тексты, написанные с 1926 по конец 1980-х годов, перепечатаны без датировок, без указания источников, без вступлений к разделам и без редакторского комментария, хотя предисловие показывает, что составитель прекрасно знает их историю. В результате рекомендации позднесоветской эпохи о микрофонах, саксофонах и «эстрадных оркестрах» подаются читателю 2014 года как актуальные наставления, а исторический очерк Харлова и хроника ЗБК умалчивают о гонениях 1929–1950-х годов, о расколе 1961 года и о государственном контроле, представляя централизацию репертуара и «братскую проверку» песнопений в Москве только как благо; лекции о Конституции СССР в программе регентских семинаров упоминаются без всякой рефлексии. Многочисленные повторы и несоразмерность частей, при которой вокальные методички занимают больше места, чем заявленное в заглавии богословие, ослабляют впечатление. Недостаёт и того, что можно было бы назвать систематическим богословием поклонения: христологического и тринитарного обоснования хвалы, связи пения с таинством Вечери и с учением о Церкви как царственном священстве, осмысления проблемы инкультурации Евангелия, диалога с современной литературой о богословии музыки.
И всё же итоговая оценка книги не может быть только критической. «Богословие и практика музыкального служения» — это голос поющей церкви, которая в трудные десятилетия не только сохранила своё пение, но и старалась осмыслить его библейски, пастырски и профессионально, создавая регентские курсы, нотные сборники и собственную композиторскую школу. Многое в этом голосе принадлежит своему времени и сегодня должно быть пересмотрено со смирением и любовью — прежде всего культурно окрашенные запреты и суждения о других народах. Но многое остаётся непреходящим: убеждение, что пение есть служение Слова и священнодействие Церкви, что гимн исповедует веру и научает общину, что творчество есть дар образа Божия и узкий путь призванного христианина, что регент — духовный служитель, а не технический руководитель, и что последний вопрос всякого певческого служения обращён не к слушателям, а к Тому, Кому мы поём. Прочитанный критически, в сопоставлении с апостольским словом о псалмах, славословиях и песнях духовных, этот сборник может стать и для пастыря, и для регента, и для историка нашего братства не столько сводом готовых правил, сколько поводом к благодарному и трезвому размышлению о том, как петь Богу «в сердцах ваших» и научать друг друга так, чтобы слово Христово вселялось в нас обильно.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!