Книга волхва Богумила (Богумила Мурина, в миру Гасанова) «После смерти… Душа и реинкарнация в славянской языческой традиции», выпущенная московским издательством «Велигор» в 2023 году, принадлежит к особому и всё более заметному на русском книжном рынке жанру, который можно назвать неоязыческим исследованием-реконструкцией. По авторской помете в конце текста, работа писалась в Рязани с августа по октябрь 2012 года, так что нынешнее издание есть переиздание труда десятилетней давности, вышедшего под редакцией жрицы Ракиты и сопровождаемого издательской рекламой других сочинений того же автора, от «Культа Чернобога» и «Вия» до «Книги оберегов» и «Книги проклятий». Этот контекст важен для понимания самого замысла. Перед нами не академическая монография, написанная человеком внешним по отношению к предмету, а апологетический труд служителя родноверческой общины, адресованный, по собственному признанию автора в предисловии, прежде всего тем, кто «блюдет веру предков». Вместе с тем книга претендует на научный статус: она снабжена тридцатистраничным списком литературы, сотнями точных отсылок к этнографическим сборникам и трудам ведущих отечественных этнолингвистов. Главная задача, которую ставит перед собой автор, состоит в том, чтобы опровергнуть расхожее представление, будто идея переселения душ чужда славянам и является «выдумкой индусов», и доказать, что славяне-язычники имели развитое, системное учение о метемпсихозе, сопоставимое с индийской доктриной сансары и кармы. Для богословского клуба такая книга интересна вдвойне: она затрагивает центральные вопросы христианской антропологии и эсхатологии, а её полемическое острие прямо направлено против библейского учения о смерти, суде и воскресении.
Метод автора обозначен уже в первой главе, и его стоит описать точно, поскольку на нём держится всё здание книги. Богумил не ищет древних письменных свидетельств о вере славян, которых, как он сам вынужден признать, практически нет. Вместо этого он берёт обширный корпус фольклорных и этнографических записей XIX–XX веков, собранных в крестьянской среде Белоруссии, Украины, России, Польши, Сербии, Болгарии, Чехии и Словакии, и вычитывает из него «пережитки» дохристианской доктрины. Каждый такой пережиток подкрепляется свободными типологическими параллелями из античности, индийской религиозной литературы, скандинавской мифологии, сибирского шаманизма и даже бирманских и маорийских обычаев. Логика рассуждения строится по схеме, которая повторяется на протяжении трёхсот с лишним страниц: у народа, заведомо верившего в перерождение, существует такой-то обряд или образ; у славян существует похожий обряд или образ; следовательно, и у славян некогда существовала вера в перерождение. Характерна и композиционная странность издания. Первая глава открывается словами о том, что читатель подошёл ко «второй части книги» и «мужественно одолел» первую, а в тексте сохранились ссылки на постулаты, выведенные «в самом начале нашего исследования», и на главу «Мир духов (I)», которой в оглавлении нет. По всей видимости, перед нами вторая половина более обширного труда, первая часть которого, посвящённая реинкарнации у народов мира, в издание не вошла, хотя аннотация её фактически обещает. Это редакторская небрежность, но она же многое объясняет: многие опорные понятия книги, вроде кармы и сансары, вводятся без определения, как будто читателю они уже разъяснены.
Первые две главы, посвящённые славянским представлениям о душе, задают каркас всей конструкции. Автор сразу оговаривает, что после работ С. М. Толстой и Л. Н. Виноградовой сказать что-либо принципиально новое о народной концепции души невозможно, и потому ограничивается иллюстрированием семи «базовых постулатов», из которых, по его убеждению, с необходимостью вырастает учение о метемпсихозе. Человек обладает одной или несколькими душами; душа бессмертна как частица божественного начала; она невещественна, продолжает существовать после смерти тела, подлежит закону посмертного воздаяния, способна покидать тело и присуща не только людям, но и животным и растениям. К каждому постулату подобраны полесские, гуцульские, русские и польские свидетельства: формулы о Боге, который забирает тот дух, что вдунул, образы души как пара, дыма, птицы, бабочки, обычай «кормить» умерших паром горячего хлеба, представление о Млечном пути как птичьей дороге в вырей. Особенно показателен раздел о посмертном воздаянии. Пословицы вроде «Что посеяно, то и взойдет» ставятся рядом с выдержками из «Махабхараты», фраза договора Игоря с греками о вечном рабстве в будущем веке вслед за Д. В. Громовым предлагается понимать как указание на следующее рождение, а каталог загробных мук из рассказов об обмиравших объявляется проявлением «кармического возмездия». Здесь же содержится первый значимый полемический выпад: мысль, что у животных нет души, подобной человеческой, приписывается христианству с его абсолютизацией человека как образа Божия, а сама неразумность животных неожиданно объясняется реинкарнацией, поскольку рождение в теле зверя есть урок или передышка для души. В итоге автор различает душу-Я, которая переселяется, и «животную душу», или «пар», которая гибнет вместе с плотью.
Третья глава развивает тему множественности душ и опирается на, пожалуй, самую серьёзную в книге научную литературу. Используя исследования Е. В. Урынсона и О. А. Седаковой о языковой модели «душа – дух – пар», автор выстраивает собственную двухуровневую схему. Аргументы он выводит из трёх групп материала: из представлений о выходе души во сне, при котором тело остаётся живым, а значит, в нём пребывает вторая душа; из обширного корпуса поверий о «двоедушниках», то есть ведьмах, колдунах, стригонях, упырях и здухачах, наделённых человеческой и демонической душами; и, наконец, из того, что автор называет «непосредственными доказательствами», вроде обычая давать ребёнку два имени, крестильное и «народное», сербских могильных домиков для доброй и злой души или польского поверья о человеке без миропомазания, который «умирает дважды». Показательно, что автор сам натыкается на противоречие: злая душа колдуна, выходящая во сне, должна быть душой-сознанием, но после смерти остаётся при теле, как «животная». Разрешает он его характерным для книги образом: всё негативное в образе колдуна объявляется позднейшей демонизацией, которую принесла новая религия, «огульно осуждавшая» всех своих конкурентов. Так уже в начале книги вырабатывается приём, к которому автор будет прибегать постоянно: всё, что мешает тезису, списывается на христианское искажение.
Четвёртая и пятая главы посвящены метаморфозам, термин для которых автор берёт у Овидия. Он честно признаёт, что превращение не тождественно смене тел, но выдвигает три довода в пользу их связи: превращение часто совершается в момент смерти, от превращённого человека происходит целый вид, наделённый человеческой душой, и превращение даётся как наказание, то есть представляет собой вариацию на тему закона воздаяния. Далее следует богатая антология этиологических легенд. Медведи оказываются людьми, пытавшимися напугать Бога или не приютившими странника, крот наказан за то, что пахал на Пасху, лягушки происходят от утонувших в потопе или от войска фараона, аист некогда был человеком, развязавшим мешок с гадами, а сорока оказывается еврейкой, напугавшей Исуса. Всюду подобраны античные параллели из Гигина и Антонина Либерала. Пятая глава переходит к растениям: сосна, проклятая невестка-тополь, истекающая кровью под топором, дочери Адама, ставшие плакучими берёзами, берёза и осина как неверная жена и её любовник. Здесь у автора есть ценное методологическое признание: плач и кровь дерева он сам называет «поэтическая метафора», в которой вера в метемпсихоз не нуждается, ибо иначе пришлось бы считать, что всякое воплощение души может говорить и кровоточить. Тем самым он вполне сознательно разводит мифопоэтический текст и религиозное убеждение. Читателю-богослову, однако, сразу бросается в глаза другое: значительная часть этих этиологий есть не что иное, как христианские апокрифические легенды, в которых действуют Бог, Христос, ходящий по земле с апостолами, Ной, Адам и Ева, персонифицированная Пятница. Автор не рассматривает этот слой как самостоятельный феномен народного христианства, а снимает его как позднюю оболочку, под которой будто бы скрывается языческое ядро.
Шестая глава, самая обширная, посвящена растению на могиле, которое автор считает самым обычным и почему-то не замеченным исследователями случаем метемпсихоза. Материал действительно впечатляет: похоронные причитания с вопросом к умершему о том, где он будет «зацветать», запреты рубить деревья на кладбище, обычай сажать на могилах калину или берёзу в зависимости от пола и возраста покойного, многочисленные баллады о влюблённых, разлучённых при жизни и сплетающихся ветвями над могилами, «кровавые» деревья над невинно убиенными, цветы на полях сражений, легенды о «нечистых» растениях вроде табака, хмеля или хрена, выросших из тел грешников, богомильский апокриф о древе жизни, «Беседа трёх святителей», сибирские «деревья душ». Вывод сформулирован с той категоричностью, которая станет фирменным знаком книги: дерево, выросшее на могиле, по словам автора, не случайность, не чудо и не знак свыше, и далее следует отрезающее всякие альтернативы утверждение: «Нет. Это метемпсихоз, описанный предельно наглядно». Христианские агиографические сюжеты, такие как лилии на могилах святых или предания о нетлении мучеников, автор толкует как свидетельство того, что христиане утратили изначальную суть реинкарнационных мифов, перенеся акцент на святость умершего.
С седьмой по десятую главу внимание сосредоточено на волшебной сказке, которую автор фактически делает главным свидетелем древней веры. Седьмая глава разбирает сказочный тип «Чудесная дудочка»: убитая из зависти девушка прорастает на могиле тростником или калиной, а дудка, сделанная из этого растения, голосом жертвы обличает убийц. Пастух или странник, срезающий тростник, превращается у автора в носителя тайного знания, а счастливый конец, в котором девушка оживает, объявляется «дань жанру». Восьмая глава представляет собой каталог поверий о душах в мухах, пчёлах, бабочках, кукушках, голубях, совах, воронах, аистах, котах, зайцах и волках; критерием метемпсихоза здесь служит реальность тела, то есть возможность существо «накормить» или убить. Девятая глава, по признанию автора, автобиографична: интерес к теме у него возник именно со сказки о Крошечке-Хаврошечке, где корова-помощница велит падчерице не есть её мяса, а похоронить кости, на месте которых вырастает яблоня с золотыми плодами. Восполнив отсутствующее в восточнославянских записях звено превращения матери в корову сербскими, грузинскими, арабскими и даже бирманскими вариантами, автор приходит к выводу, который приводим дословно: «Сказку о падчерице и Буренушке можно считать надежно доказанным случаем веры древнего славянского населения в метемпсихоз». В этой же главе содержится, пожалуй, лучшая историографическая страница книги, где показано, что А. Н. Соболев некритически повторил вывод Афанасьева, а тот, в свою очередь, опирался на сербскую сказку. Десятая глава разбирает тип «Неверная жена», восходящий к древнеегипетской «Повести о двух братьях»: убитый герой последовательно становится конём, яблоней, золотым селезнем и, наконец, побеждает врага. Здесь автор усматривает цепь перерождений через все царства природы, а стремительность смены тел объясняет тем, что время в сказке как бы спрессовано. Отдельно выдвигается тезис о сохранении пола при перерождении.
Одиннадцатая глава, посвящённая посмертным воздаяниям, строится вокруг четырёх сюжетных линий. В видениях обмиравших души предстают тучными или тощими волами, грызущимися собаками, белыми и чёрными лебедями, и автор настаивает, что для традиции это реальные тела, а значит, настоящая следующая жизнь души. Затем следуют былички о самоубийцах и опойцах, на которых черти ездят как на лошадях, и сказки о выкупе души молитвой, исповедью и милостыней, где счастливые концовки опять объявлены христианской морализаторской подоплёкой. Третья линия касается поверий о переходе душ грешников в скот, свиней, собак, червей и камни, где душа «покутує», то есть искупает вину. Чтобы вывести эти рассказы из христианского поля, автор прибегает к лингвистическому ходу: слово «грех» он считает исконно славянским, со значением ошибки или кривизны, и утверждает, что мука души в теле животного не принадлежит религиозной сфере, а грех здесь вовсе не грех в христианском смысле, но просто любой противоправный поступок. Четвёртая линия вводит идею непрожитого срока: самоубийцы, утопленники, убитые и некрещёные дети должны «дожить» отпущенное им время на земле в облике животных. Здесь автор делает ряд точных частных наблюдений, например показывает, что Афанасьев неверно прочёл чешского исследователя Громанна, и даже честно допускает, что маргинальные свидетельства могут оказаться остатком более полной доктрины, а могут и не оказаться.
Двенадцатая глава, «Мир духов», расширяет понятие метемпсихоза до предела. Посмертное превращение человека в демона, по мысли автора, тоже есть переселение души, только не в материальное, а в «эфемерное тело» духа. Опору для такого толкования он ищет в Плутархе, Ямвлихе, «Брихадараньяка-упанишаде», «Законах Ману» и особенно в «Гаруда-пуране» с её подробными перечнями грехов, за которые люди становятся претами и пишачами. Затем следует свод славянских этиологий: водяные как утопленники (с любопытной польской статистикой, согласно которой почти восемьдесят процентов опрошенных считали водяных душами утопившихся), русалки как души утопленниц и некрещёных детей, лешие как заложные покойники, навки, игоши, планетники, упыри, кикиморы и волкодлаки. Автор полемизирует с исследователями, объясняющими посмертную активность колдуна его второй, «злой душой», и предлагает видеть в ней новое воплощение высшей души-Я, а заодно утверждает, что Церковь «под давлением» записала всех духов природы в бесов. Тринадцатая глава о домовом начинается с академического консенсуса: домовой есть душа предка или первого умершего в доме. Но автор настаивает, что это не просто дух, а посмертное воплощение, и кульминацией главы становится обширный материал о домовой змее, собранный по А. В. Гуре от Македонии до Литвы. Здесь звучит одна из самых резких формулировок книги: «Таким образом, получаем, что душа умершего человека продолжает жить в теле появившейся в доме змеи. Что, собственно говоря, и является реинкарнацией. Доказательство неоспоримое».
Четырнадцатая глава о похоронно-поминальной обрядности примечательна тем, что начинается с признания: в похоронном ритуале вера в переселение душ непосредственно не отражается, и это, по словам автора, справедливо и для греков, индийцев и кельтов. Тем не менее он ищет «зацепки» и находит их в причитаниях, где умершего зовут прилететь кукушкой или соколом, в обычае крошить еду птицам на могилах, в погребениях младенцев под порогом, в чернозёме майкопских курганов, в скорченных погребениях в позе эмбриона, которые он, вслед за Б. А. Рыбаковым, связывает с идеей второго рождения. Венчает главу сопоставление индийского поминального ритуала с восточнославянскими поминками, которое сам автор называет самой рискованной типологической параллелью: дарение брахману коровы сближается с коровой, которую отдают причту, ложе для души с «постелью» до сорокового дня, рисовые шарики-пинды, из которых складывается новое тело умершего, с поминальными блинами. Попутно автор упоминает евангельские слова о хлебе как плоти, по его выражению вылившиеся в «печение просфорок», и называет славянскую традицию подвергнутой «стерилизующей христианизации». В этой же главе звучит его характерная ремарка о погребении младенцев под порогом: крещение как обычай будто бы позднейший и нетрадиционный объявлено здесь «ни при чем», хотя именно отсутствие крещения в самих народных текстах и выступает мотивирующим признаком.
Пятнадцатая глава, «Рождение, окликание, имянаречение», доказывает, что новорождённого воспринимали как вернувшегося предка. Аргументы весьма разнородны: аист, приносящий детей из ирия, куда уходят души умерших, гадание беременных на последнем снопе, тихвинская формула при вести о рождении «Чья-то душа ушла», белорусские крестильные приговоры о чужеземце из далёких краёв, сорокадневные циклы после родов и после смерти, зеркальность крестильных и похоронных обрядов. Центральный сюжет главы составляет обряд «окликания», когда мёртворождённого или слабого младенца приводят в чувство, выкрикивая имена умерших предков, а также обычай нарекать детей именами покойных дедов и умерших братьев. Эти материалы, сопоставленные с хантыйскими, марийскими и маорийскими обрядами, принадлежат к наиболее убедительным страницам книги, хотя и они перебиваются раздражённым отступлением против «финнофилов», с политическими намёками на сепаратизм. Шестнадцатая глава, названная «Непосредственные доказательства», собирает по странам свидетельства, которые, по словам автора, не допускают двоякого толкования: белорусскую формулу о Боге, который из одного тела душу вынимает и в другое вселяет, украинские рассказы о младенце, побывавшем рыбой, птицей и муравьём, моравского старика, боящегося переродиться конём и «господ возить», польскую запись о том, что душа переходит в человека четыре раза, сербские поверья о трёх рождениях души, костромскую запись 1997 года о Страшном суде через сорок дней и последующих вхождениях в младенца, а также свидетельства из среды липован, кулугуров, пермских и забайкальских старообрядцев и мистических сектантов вроде хлыстов, духоборов и молокан. Сам автор замечает парадоксальность того, что христиане оказались хранителями языческой мудрости, но не делает из этого парадокса никаких методологических выводов.
Семнадцатая глава подводит итоги и окончательно снимает академическую маску. Автор обозревает мнения учёных за и против, объясняет скудость данных тем, что язычество будто бы уничтожалось физически вместе со своими носителями, а его книги погибли «в кострах православной инквизиции», и формулирует «систему» из четырёх элементов: перерождение во все формы живого, рождение духом, круговорот, или «сансара», и воздаяние, или «карма». Его итоговый тезис гласит, что учение о переселении душ было известно славянам «не фрагментарно, не через заимствование, не в зачаточном состоянии», а было когда-то вполне жизнеспособной и красивой концепцией. С честностью, которую нельзя не оценить, автор признаёт и принципиальную несовместимость этой веры с христианской: реинкарнация, пишет он, «никак не могла быть соотнесена с идеей о втором пришествии, воскрешении из мертвых и страшном суде, так что в государственном вероисповедании места ей не оказалось». Затем следует откровенная декларация личной веры: переселение душ для автора есть действительность и один из реально действующих вселенских законов, независимо от того, признаётся ли он в данную эпоху. Глава завершается призывом, ради которого, по сути, и написана книга: «Учение предков пора возрождать». Послесловие под названием «Почему мы не помним прошлые жизни?» превращается в развёрнутую апологетику реинкарнации. Автор полемизирует с Иринеем Лионским, Иустином Философом и современным христианским апологетом Робертом Мореем, опирается на Н. О. Лосского, Геддеса Макгрегора, Платона и «Йога-сутру», выстраивает многостраничный гротескный «мысленный эксперимент» о мире, где все помнили бы прошлые воплощения, и приходит к заключению, что забвение есть великое благо: «Надо не удивляться и сетовать на то, что мы не помним прошлых рождений, а благодарить Богов за это мудрое решение». Здесь же звучат самые резкие выпады против христианства, вплоть до утверждения, что буквально понятую Библию следовало бы запретить, и объявление христианского учения о рае и аде лишь частным случаем метемпсихоза. Три приложения о потусторонних стадах, умерших неестественной смертью и легендах о людях из теста дополняют основной корпус фольклорными текстами.
Вопрос о том, кому может быть полезна эта книга, требует ответа дифференцированного. Прежде всего, она представляет интерес для специалистов по славянской этнографии и фольклористике, а также для студентов-гуманитариев, которым нужен единый путеводитель по рассеянному материалу: поверья о посмертной судьбе души, рассказы об обмирании, легенды о растениях на могилах, свидетельства о домовой змее, обряды окликания и имянаречения собраны здесь из сотен изданий, многие из которых редки и малодоступны, причём каждая цитата снабжена точной ссылкой. Обширная библиография сама по себе является ценным рабочим инструментом. Во-вторых, книга полезна пастырям и миссионерам, работающим в среде, затронутой неоязыческим влиянием, а таких сред в русскоязычном мире становится всё больше. Чтобы вести осмысленный разговор с человеком, увлечённым верой предков, необходимо знать, какие аргументы и в какой форме ему предлагаются, и труд Богумила даёт для этого исчерпывающий образец. В-третьих, книга может послужить материалом для студентов богословия, изучающих историю христианизации славян, феномен двоеверия и народного христианства: шестнадцатая глава, независимо от авторской интерпретации, документирует реальное бытование представлений о переселении душ у части православных крестьян, старообрядцев и сектантов XIX–XX веков, и это свидетельство заслуживает серьёзного осмысления с церковно-исторической точки зрения. Наконец, мирянам, ищущим интеллектуальных ответов, эта книга может быть рекомендована лишь с осторожностью и, желательно, в сопровождении критического комментария, поскольку её риторика рассчитана именно на неподготовленного читателя, которого впечатляет масса цитат и категоричность выводов.
Сильные стороны книги не следует преуменьшать, и честная рецензия обязана их признать. Автор проделал огромную библиографическую работу, собрав воедино материалы, которые прежде не были сведены в обобщающий труд, и он справедливо указывает на отсутствие такой сводной работы в научной литературе. Его этнографическая эрудиция бесспорна: он свободно ориентируется в трудах Толстой, Виноградовой, Седаковой, Гуры, Левкиевской, Агапкиной, Усачёвой, в изданиях «Славянских древностей», в классических собраниях Афанасьева, Чубинского, Шейна, Федеровского, Кольберга, в указателе сказочных сюжетов. Ряд частных источниковедческих наблюдений безупречен: разбор ошибки Соболева и Афанасьева в истолковании сказки о Буренушке, указание на неверное прочтение Громанна, поправка к В. В. Головину о формуле повитухи, замечание о позднем характере сюжета об инцесте брата и сестры, признание непроверенности ряда публикаций. Важно и то, что автор нередко сам оговаривает гипотетичность своих построений, называет ту или иную параллель рискованной, признаёт, что похоронный обряд «молчит», и тем самым даёт внимательному читателю материал для самостоятельной оценки. Особенно удачны главы о домовом и об окликании младенцев, где интерпретация через культ предков вполне соответствует академическому консенсусу. Наконец, книга имеет несомненную ценность как документ: она с редкой откровенностью показывает, каким образом современное неоязычество конструирует свою «традицию», и в этом смысле является первоклассным источником для религиоведа, изучающего новые религиозные движения.
Однако при всём богатстве материала метод автора порождает серьёзные возражения, и первое из них касается источниковедения. Практически весь корпус книги состоит из записей XIX–XX веков, сделанных в глубоко христианизированной крестьянской среде, спустя восемь-девять столетий после крещения славянских народов. Автор не проводит никакой хронологической стратификации и не задаётся вопросом о путях передачи тех или иных мотивов. Между тем апокрифические легенды с участием Христа, Ноя, Адама, Ирода и Иуды, видения загробных мук, духовные стихи, богомильские дуалистические этиологии, западноевропейские назидательные «примеры» представляют собой хорошо изученные каналы книжного и полукнижного влияния, и их присутствие в народной культуре требует объяснения, а не простого отбрасывания как поздней оболочки. Ни одного раннего источника, в котором славяне-язычники прямо утверждали бы переселение душ, в книге не приведено. Самое древнее свидетельство, договор Игоря с греками, автор толкует вопреки очевидному: выражение о будущем веке есть стандартная церковнославянская калька греческого αἰὼν μέλλων, хорошо знакомая каждому, кто читал Символ веры, и превращать её в указание на «следующее рождение» значит игнорировать элементарный филологический контекст. Столь же сомнительно утверждение, будто Толстая и Виноградова признали метемпсихоз у славян «научным фактом»: фиксация отдельных фольклорных мотивов вовсе не равна признанию существования доктрины.
Второе возражение логического порядка и касается самой структуры доказательства. Аргумент от пережитка работает у автора исключительно в одну сторону. Всё, что подтверждает тезис, объявляется древним и исконным; всё, что ему противоречит, будь то оживление героини в финале сказки, отмаливание души, рай и ад, крещение, миропомазание или ссылки самих информантов на Библию, объявляется христианским искажением, «дань жанру» или морализаторскую подоплёку. Такая схема делает тезис неопровержимым, но именно поэтому лишает его доказательной силы: утверждение, которое нельзя опровергнуть никакими данными, перестаёт быть научной гипотезой и становится символом веры. Автор сам однажды признаёт, что приводимые им цитаты сами по себе ничего не доказывают, но в свете уже собранных свидетельств выглядят иначе, то есть прямо описывает порочный круг, в котором двусмысленные данные прочитываются через тезис, а затем сами добавляются к его подтверждениям. К этому примыкает жанровая путаница. В пятой главе автор справедливо разводит поэтическую метафору и религиозное убеждение, но уже в седьмой, девятой и десятой главах именно волшебная сказка, то есть жанр, по определению живущий законами вымысла, становится главным «доказательством» древней веры. Международные сказочные типы, распространённые от Ирландии до Японии, к тому же не могут сами по себе свидетельствовать о специфически славянской религиозной доктрине, а вывод о надёжно доказанной славянской вере, сделанный при отсутствии ключевого звена в восточнославянских записях и с восполнением его бирманскими и арабскими вариантами, методологически несостоятелен.
Третье возражение касается понятийного аппарата. Автор постоянно скользит от образа души, являющейся в виде птицы или бабочки, к реальному телу, от метаморфозы к метемпсихозу, от призрака, оборотня, временного пристанища души на сорок дней и демонической сущности к перерождению. Введённое ad hoc понятие «эфемерного тела» позволяет записать в реинкарнацию практически любое представление о посмертной активности умерших, и общепринятое в науке объяснение демонологии через образ заложных, неупокоенных покойников не опровергается, а просто переименовывается. Санскритские термины «карма» и «сансара» переносятся на крестьянские поверья без определения и без оговорок, и любая логика воздаяния, включая вполне евангельскую мысль о том, что человек пожнёт посеянное им (Гал 6:7), оказывается «кармой». Показательна и ошибка в изложении самой индийской мысли: автор утверждает, будто идея реинкарнации основывается на возвращении души к божественному абсолюту и слиянии с ним, тогда как в индийских традициях такое слияние есть цель освобождения из круга перерождений, то есть его преодоление, а не основание. Шестнадцатая глава, при всей ценности её материала, страдает от того же нежелания различать: свидетельства с упоминанием Страшного суда, отработки грехов и старой библии явно указывают на народно-христианскую или апокрифическую контаминацию, а учения хлыстов, духоборов и молокан имеют собственную генеалогию в русском мистическом сектантстве, западных и восточных влияниях. Вопрос о воздействии книжной культуры, теософии, эзотерики и массовой культуры, особенно в случае опросов подростков девяностых годов, автор не ставит вовсе, а возражения социолога отводит репликами о «глухой провинции» и «женском коллективе». Исторические утверждения о «кострах православной инквизиции» и физическом уничтожении носителей язычества лишены какого-либо документального обоснования.
Наконец, самое существенное возражение носит богословский характер, и здесь христианский рецензент должен говорить столь же прямо, как говорит сам автор. Богумил совершенно прав в одном: учение о переселении душ несовместимо с христианской верой, и его собственное признание этой несовместимости заслуживает уважения как честное. Писание недвусмысленно утверждает, что «человекам положено однажды умереть, а потом суд» (Евр 9:27). Эта единократность смерти не случайная деталь, а следствие библейского понимания человека как целостной личности, сотворённой Богом в единстве души и тела (Быт 2:7), а не как временного сосуда для странствующей божественной искры. Христианская надежда обращена не к бесконечному круговороту воплощений, а к воскресению тела (1 Кор 15:42–44), к преображению того самого человека, который жил, любил и грешил, а не к его безличному растворению в цепи рождений. Именно поэтому аргумент Иринея Лионского о памяти, которого автор касается в послесловии, вовсе не опровергнут: если душа не помнит прошлых жизней, то наказание в новом теле лишается нравственного смысла, ибо наказывается не та личность, что согрешила. Ответ автора, что забвение есть благо, за которое надо благодарить богов, лишь подменяет вопрос о справедливости вопросом о психологическом комфорте, а ссылка на безличную суммарную карму окончательно растворяет ответственную личность в анонимном механизме. Библейское воздаяние, в отличие от кармы, есть не автоматический закон, а суд живого и личного Бога, который судит каждого по мере данного ему откровения (Рим 2:12–16) и который в Иисусе Христе Сам взял на Себя тяжесть греха, предложив человеку не многократную отработку долга, а прощение и примирение (Рим 6:23; 2 Кор 5:19). Учение о спасении по благодати, без которого невозможно понять ни христианскую эсхатологию, ни христианскую этику, в книге не рассматривается вовсе, и потому утверждение, будто христианская вера есть лишь «частный случай» метемпсихоза, оказывается не выводом, а риторическим жестом.
Столь же поверхностны и частные выпады против библейской антропологии. Автор утверждает, что мысль об отсутствии у животных души есть продукт христианства, но не учитывает, что Писание называет животных «душой живой» (Быт 1:20–24), запрещает есть кровь, ибо в ней душа (Быт 9:4), и печётся о скоте как о части творения (Иона 4:11; Пс 103). Особое достоинство человека как образа Божия, которое автор называет абсурдным абсолютизированием, в библейской перспективе вовсе не означает презрения к прочему творению, а скорее налагает на человека ответственность за него. Что касается народных формул о Боге, вдунувшем душу и забирающем её обратно, то они очевидно восходят к Быт 2:7 и Еккл 12:7, а не к языческой метафизике. Евхаристия, поставленная в один ряд с языческой хлебной символикой, крещение, систематически объявляемое «ни при чем», христианское понятие греха, сведённое к лексической этимологии без всякого внимания к его содержанию как нарушения отношений с Богом, свидетельствуют о том, что автор не считает нужным вникать в богословское содержание явлений, которыми оперирует. Неслучайно и то, что Н. О. Лосский привлечён как союзник без упоминания, что его учение о перевоплощении было отвергнуто церковным богословием как несовместимое с православием. Тон послесловия, с сарказмом о «зародившейся в пустынях Палестины секте», с вопросом о том, не был ли апостол Пётр лжецом, и с сомнительными шутками о Гитлере и евреях, существенно снижает уровень разговора и превращает исследование в памфлет.
В итоге книга волхва Богумила оставляет двойственное впечатление, которое, впрочем, вполне закономерно для её жанра. Как свод этнографического материала о славянских представлениях о душе и посмертной участи она полезна и местами незаменима, и для исследователя народной культуры, и для церковного историка, изучающего двоеверие, она может стать удобной отправной точкой при условии, что каждое приведённое свидетельство будет проверено по первоисточнику и прочитано в собственном контексте. Как реконструкция дохристианской доктрины она не выдерживает методологической критики: собранные факты свидетельствуют скорее о сложном, многослойном мире народного христианства, в котором сплелись апокрифы, книжные легенды, архаичные образы и поздние влияния, чем о стройной славянской «сансаре». Как же апологетика реинкарнации она ставит перед христианским читателем серьёзный вызов, но не столько интеллектуальный, сколько пастырский. Сила её не в доказательности, а в эмоциональной притягательности идеи вечного возвращения, которая обещает человеку вторую попытку без суда и без покаяния. На это обещание христианская вера отвечает не отрицанием жажды жизни, а иной, более глубокой надеждой: не на бесконечное блуждание души по телам, а на воскресение и вечную жизнь в общении с Тем, Кто сказал: «Я есмь воскресение и жизнь» (Ин 11:25). Именно поэтому знакомство с этой книгой может быть полезно участникам богословского клуба, если оно сопровождается трезвым различением между ценностью собранного материала и несостоятельностью построенной на нём доктрины.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!