Поиск
Настройки
Тема

Большаков - Рождение и развитие ислама и мусульманской империи

Олег Большаков - Рождение и развитие ислама и мусульманской империи (VII–VIII вв.)
Это обзор книги «Большаков - Рождение и развитие ислама и мусульманской империи» Перейти к книге

Книга Олега Георгиевича Большакова «Рождение и развитие ислама и мусульманской империи (VII–VIII вв.)», выпущенная в 2016 году издательством Университета Дмитрия Пожарского, принадлежит перу одного из патриархов петербургской арабистики, многолетнего сотрудника Института восточных рукописей РАН, автора многотомной «Истории Халифата». Сам автор в первом примечании честно определяет жанр своего труда как популярное переложение четырехтомного академического исследования, дополненное событиями 751–786 годов и сознательно освобожденное от ссылочного аппарата. Перед нами, таким образом, не новая гипотеза, а итог полувековой работы, сжатый в связное повествование от рождения Мухаммада до воцарения Харуна ар-Рашида. Важно и то, ради чего книга была написана именно в середине 2010-х годов. В коротком предисловии о истории как науке Большаков прямо говорит о вдруг вспыхнувшей идее возрождения всемирного Халифата, которую питают нищета и мечта о золотом веке раннего «чистого» ислама. Его ответ этой мечте не публицистический, а исторический: он хочет показать, как идея государства справедливости шаг за шагом отступала перед реальностью, рождая тот компромисс, который свойствен любой послереволюционной эпохе. Отсюда сквозная концепция книги, которую можно назвать историей революции и ее перерождения. Метод автора с самого начала заявлен как позитивистский и источниковедческий. Основной корпус ранней арабской традиции (Ибн Исхак в передаче Ибн Хишама, ал-Вакиди, Ибн Са‘д, ал-Балазури, ат-Табари, Халифа ибн Хаййат) он принимает как в целом достоверный, но каждую деталь проверяет на правдоподобие, сверяет с сирийскими, византийскими, армянскими и даже китайскими хрониками, с папирусами и монетами, пересчитывает численность войск, вес добычи и даты вплоть до дня недели. Свое кредо он формулирует с подкупающей ясностью: «Рождение ислама от первых экстатических проповедей пророка до целенаправленной деятельности по созданию юридических норм и государственных институтов – это единственный случай мировой религии, который можно проследить на конкретном и в большинстве случаев достоверном материале». В этой фразе заключены и сила, и уязвимость всей книги, к чему нам еще предстоит вернуться.

Повествование открывается широкой панорамой мира накануне великих перемен. Последняя схватка Византии и Сасанидского Ирана в 602–628 годах описана как взаимное истощение двух держав: здесь и кризис при Маврикии с его налогами и преследованием монофизитов и иудеев, и падение Иерусалима в 614 году с вывозом христианских святынь, и ответное разрушение Ираклием храма огня в Гандзаке, и торжественное возвращение Креста, давшее Церкви праздник Воздвижения. Обессиленные империи просто не заметили первых стычек на южной окраине. Далее следует профессиональный географический и демографический очерк Аравии, в котором автор решительно спорит с привычной советской схемой, выводившей ислам из «разложения родоплеменного строя». Большинство населения полуострова, по его подсчетам, было оседлым, кочевники жили не на периферии цивилизованного мира, а в его окружении, а архаика бедуинов уживалась с письменностью, торговлей и изощренной поэзией. Религиозный ландшафт доисламской Аравии представлен во всей пестроте: монотеизация йеменского пантеона, иудаизм и христианство в Йемене, монофизиты-гассаниды и несториане при лахмидах, иудейские оазисы Хиджаза, языческие богини и джинны. Автор ставит вопрос, который не может не заинтересовать богослова: почему Аравии понадобилась новая религия, а не принятие уже существовавших, и отвергает механическую связь монотеизма со стадией развития общества. Мекку он описывает не как пресловутый перекресток торговых путей, а как неприкосновенную священную территорию, и предлагает оригинальную реконструкцию доисламского хаджжа как праздника зимнего солнцеворота при лунно-солнечном календаре.

Вторая и третья главы посвящены жизни Мухаммада, и здесь особенно отчетливо проявляется исследовательская позиция автора. Он защищает раннюю биографическую традицию, отмечая ее реализм и почти полное отсутствие рассказов о чудесах, но саму природу пророческого опыта трактует последовательно натуралистически. Перед читателем возникает психологический портрет одинокого человека, лишенного коммерческого и поэтического дара, не имеющего сыновей; монотеистические идеи, учение о Страшном суде и воздаянии он мог воспринять от Вараки ибн Науфала, а тот, в свою очередь, от гонимых проповедников еретических учений. Видения объясняются напряжением, постом, сенсорной депривацией, а повеление «Читай!», услышанное во сне, сопоставлено с тем, как Рахманинов «слышал» музыку. Для христианского читателя чрезвычайно интересны наблюдения автора о том, что ранняя мекканская проповедь с ее обличением богачей и призывом к благотворительности несет несомненное влияние христианских представлений о воздаянии, а образ рая как вечного свадебного пира, по его словам, восходит к монашеской литературе. Главным пророком мекканского периода оказывается Моисей, а Коран мыслится как Писание, данное арабам на их собственном языке. Конфликт с Меккой вспыхивает не из-за абстрактного монотеизма, а когда Мухаммад объявляет, что предки мекканцев горят в аду. Переселение в Йасриб автор описывает не как бегство, а как смену системы связей: Мухаммад приглашен в раздираемый междоусобицей оазис как арбитр, а не как правитель, и иудейские ожидания пророка облегчают ему путь. Двенадцать накибов Акабского договора, замечает Большаков, явно связаны с числом апостолов.

Центральный перелом всей ранней истории ислама автор видит в битве при Бадре. Подробно реконструировав сражение, которого мусульмане не искали и в котором легенда об ангелах возникла позднее, он подводит итог одной из самых сильных фраз книги: «Теперь он мог не увещевать, а приказывать, не грозить неведомыми карами в час Страшного суда, а казнить. Вчерашний проповедник милосердия превратился в воинствующего политика». Дальнейшее изложение мединского периода строится как история этого превращения. Обрядность складывается через заимствования у иудеев, затем, после неудачи сближения, следует отрезвление, смена киблы с Иерусалима на Мекку и авраамическая конструкция Ка‘бы, в которой три религии предстают тремя проявлениями одного божественного завета. Изгнание иудейских племен кайнука и надир, казнь всех мужчин курайза после «битвы у рва», убийства насмешливых поэтов изложены без апологетики и без памфлетности. Большаков отмечает характерную закономерность: аяты, объясняющие поражение при Ухуде, появляются после боя как доводы в споре. Отдельное внимание уделено складыванию семейной этики, браку с Аишей, многоженству, хиджабу. Здесь автор сознательно отказывается судить Мухаммада с позиций христианской морали, видя в многоженстве атрибут власти и способ скрепления союзов, но при этом не скрывает эпизодов, которые, по его словам, свидетельствуют не в пользу пророка. Итог мединских глав автор формулирует как диалектику безоглядного служения идее и бедуинской психологии набега: разрыв с традиционными представлениями о должном давал Мухаммаду свободу нестандартных решений, но рождал и ощущение вседозволенности, а за ним неизбежно следовала жестокость.

Четвертая глава, повествующая о победе ислама в Аравии, насыщена количественным анализом, в котором Большаков особенно силен. Разбор раздела добычи Хайбара приводит его к выводу, что сто двадцать рядовых участников сражения получали столько же, сколько одна Аиша, а это означало переход от проповеди равенства и нестяжательства к откровенному приобретательству. Текстологически опровергаются «подлинники» писем пророка иноземным правителям, которые продвигал Мухаммад Хамидуллах. При взятии Мекки идолы низвергнуты, росписи Ка‘бы стерты, но, как отмечает автор, пощажено изображение Девы Марии с Младенцем. Особую ценность для историка Церкви представляет анализ первых договоров с христианами: соглашение с епископом Айлы Иоанном автор считает первым достоверным случаем зиммы, а Наджранский договор, приведенный полностью, содержит гарантии храмам, изображениям, епископам, монахам и священникам. Затем наступает разрыв с людьми Писания, отраженный в девятой суре, где впервые объявлена война язычеству, а христиане обвинены в обожествлении книжников, монахов и Мессии. Глава завершается трезвым выводом о том, что путь ислама к мировой религии не был задан сущностью самого учения: для экспансии он должен был стать государственной религией. Попутно Большаков роняет замечание, которое христианский читатель прочтет с особым вниманием: в диспуте на равных ислам вряд ли мог бы вытеснить христианство, располагавшее мощным арсеналом античной философии и логики.

Пятая и шестая главы описывают рождение халифата, борьбу с отступничеством и первые завоевания. Ридду автор понимает прежде всего как отказ платить садаку, а победу над ней как утверждение государственного начала. Иракский поход Халида ибн ал-Валида изложен с беспощадной ясностью: «кровавый канал» при Уллайсе, где были казнены главным образом арабы-христиане, порабощение юношей монастырской школы в Айн ат-Тамре, избиение таглибитов, продажа девушек Думат ал-Джандала. Именно здесь, отмечая, что с наибольшей жестокостью Халид расправлялся с собратьями-арабами, не желавшими принять ислам, автор произносит, пожалуй, самое спорное свое суждение: «Тот путь от наивных религиозных идей человеколюбия и равенства до проповеди собственной исключительности и жестокой нетерпимости, на который христианству потребовалось около трех веков, ислам, став государственной идеологией, проделал за двадцать лет». Вместе с тем Большаков отвергает как гипотезу засухи, так и тезис об особой агрессивности ислама: учение о войне за веру, по его мысли, было не только двигателем завоеваний, но и их продуктом, рожденным в атмосфере головокружительных успехов. Наставление Абу Бакра не трогать отшельников в кельях, но бить мечом клириков с выбритыми макушками он считает агиографическим шаблоном, а встречу завоевателей «с музыкой» ставит под сомнение: мусульмане вели себя не беспощаднее других, но и не лучше. Победа при Йармуке объяснена добровольностью борьбы за веру и однородностью арабского войска в противоположность наемной и грабившей население византийской армии.

Седьмая и восьмая главы завершают картину великих завоеваний. Речь Абдалмасиха ибн Букайлы, вождя христиан Хиры, о том, что при любом исходе они остаются рабами тех, кто возьмет верх, автор признает точной характеристикой положения арабов-христиан. Сдача Иерусалима излагается с полным текстом договора Умара по ат-Табари, где гарантирована неприкосновенность людям, церквам и крестам, а Софроний показывает халифу развалины ветхозаветного Храма. Автор попутно обнаруживает анахронизмы позднейших рассказов и замечает, что подлинный текст договора не сохранился. Особенно поучительна для христианского читателя глава о завоевании Египта, в центре которой стоит внутрихристианский раскол. Мелькитский патриарх Кир насаждал монофелитство силой, в монастыри врывались солдаты, коптский патриарх Вениамин скрывался в Верхнем Египте, а в Страстную субботу 641 года из темниц выпустили узников, но тем, кто был заточен за веру, отрубили руки. Вывод Большакова сдержан и потому убедителен: «Конечно, копты не встречали арабов как освободителей от византийского гнета – одна чужая власть над ними сменялась другой, но она в это время хотя бы не касалась их религиозных убеждений». Здесь же автор снимает с Амра ибн ал-Аса обвинение в сожжении Александрийской библиотеки, которая, по его мнению, тихо угасла задолго до арабов, и привлекает греко-арабские папирусы 643 года, показывающие развитую традицию арабской письменности и преемственность византийского фискального механизма.

Девятая глава посвящена реформам Умара ибн ал-Хаттаба, которого автор называет подлинным создателем мусульманского государства. Умар отменял решения пророка, переселял христиан Наджрана в Ирак, запрещал раздел завоеванных земель, и никто не считал это нарушением воли Мухаммада, поскольку еще было живо представление о нем как об обычном человеке, чьи решения вне откровения можно исправлять. Большаков убедительно показывает, что стройная фискальная теория с ее различением хараджа и джизьи есть построение юристов VIII века, ретроспективно приписанное Умару. Учреждение диванов, где жалованье определялось близостью к пророку и стажем в исламе, приводит автора к формуле, которая сводит воедино многие его наблюдения: «Бесспорно, мусульманское общество в этот период достигло большой степени внутреннего равенства, только не следует забывать, что все эти льготы оплачивали своим трудом 5–6 миллионов немусульман – крестьян, ремесленников и торговцев. Без этого демократическая сказка раннемусульманского общества не могла бы состояться». Важно и источниковедческое наблюдение: христианские историки пишут о голоде, о котором мусульманские молчат, потому что их информаторы были сыты. Основание Куфы и Басры, городов-лагерей, автор рассматривает как начало формирования арабской нации.

Главы с десятой по четырнадцатую ведут читателя от затухания завоевательного порыва к первой великой смуте. Убийство Умара, шура шести и избрание Усмана, которого богатые курайшиты сочли более покладистым, раскрывают внутреннюю механику раннего государства. Для богословского читателя особенно ценен историко-текстологический очерк о редакции Корана при Усмане: провинциальные своды Ибн Мас‘уда и Убаййа, уничтожение прочих списков, оценка композиции по длине сур как неудачной и вывод о том, что порядок сур сложился ранее. Кризис правления Усмана автор объясняет не слабостью характера халифа, а тем, что мусульманское общество не было готово к государственному принуждению единоверцев, и здесь же формулирует мысль, обращенную и к истории христианства: всякое уравнительное учение, широко распространяясь, преобразуется в духе взглядов большинства, и ислам был принят арабами прежде всего как победоносная обрядность. Гибель Усмана со свитком Корана в руках, присяга Али, «битва у верблюда», Сиффин с поднятыми на копьях свитками Писания и рождение хариджитов с их лозунгом «нет суда, кроме суда Аллаха» описаны с драматизмом и аналитической трезвостью. Идея решить спор о власти Кораном была, по словам автора, безупречна с точки зрения благочестия, но невыполнима, потому что решать все равно приходилось людям, стоявшим на противоположных позициях. Хариджиты же, ставившие собственное понимание Писания выше мнения сподвижников, не понимали, что огромное государство не может жить по правилам маленькой общины.

Пятнадцатая и шестнадцатая главы, посвященные Му‘авии, принадлежат к самым ярким в книге. Живой и ироничный портрет первого Умаййада, хохочущего, любящего поесть, но обладающего двадцатилетним опытом управления Сирией, дополнен его знаменитым принципом волосины, которую он никогда не порвет. Для нас здесь важнее всего очерк веротерпимости Му‘авии: секретарем его был христианин Сарджун, отец Иоанна Дамаскина, в Дамаске действовали двенадцать церквей и шли крестные ходы, халиф молился у христианских святынь Иерусалима и выступал светским арбитром в спорах маронитов и якобитов. Большаков дает сжатую карту христианских церквей Ближнего Востока и приводит свидетельство Иоанна бар Пенкайе о небывалом мире при Му‘авии, тонко отмечая богословие истории сирийского автора, для которого последующие бедствия были наказанием за грехи христиан. По мнению автора, именно атмосфера веротерпимости, опиравшаяся на убеждение, что каждому народу посылается свой пророк, вместе с умеренными налогами не принуждала христиан и иудеев к массовому переходу в ислам; исламизация шла преимущественно через рабов и институт клиентелы. «Тронная речь» Зийада ибн Абихи осмыслена как поворот в идеологии власти, впервые заговорившей от первого лица и объявившей себя дарованной непосредственно Аллахом, а превращение халифата в «царство» и подготовка наследственной передачи власти Йазиду названы миной замедленного действия.

Семнадцатая и восемнадцатая главы рассказывают о второй гражданской войне. Трагический поход ал-Хусайна к Кербеле изложен по рассказам очевидцев, с человеческой теплотой к погибшим и с резкой полемикой против тезиса о сознательно избранном мученичестве: человек, решивший пожертвовать собой ради идеи, по мысли автора, не взял бы с собой жен и детей. Тем не менее Большаков признает, что гибель внука пророка завершила кристаллизацию шиизма, которому недоставало мученика. В связи с шиизмом автор высказывает социологически точное наблюдение: чем дальше сторонники семьи пророка были от ее живых членов, тем более сверхчеловеческими чертами их наделяли, и потому крайние формы почитания вплоть до обожествления развивались вдали от Медины. Движение «кающихся», восстание ал-Мухтара с почитанием кресла Али, массы мавали и беглых рабов, ожидающих вождя со сверхъестественными способностями, доктрина азракитов, объявлявших инакомыслящих мусульман многобожниками, раскрывают богатую феноменологию религиозного протеста. Для христианского читателя важен эпизод с «шуртой Аллаха» в Нисибине, состоявшей в основном из христиан или бывших христиан, и связанный с ним Апокалипсис Псевдо-Мефодия с его «царем греков», пробуждающимся как исполин от вина.

Девятнадцатая и двадцатая главы посвящены восстановлению единства при Абдалмалике и его наместнике ал-Хаджжадже. Поражение Ибн аз-Зубайра автор осмысляет как поражение патриархального ислама, жившего памятью о Мекке, тогда как центр Халифата давно переместился в Сирию и Ирак. Купол Скалы в Иерусалиме, построенный над скалой, связанной с жертвоприношением Исаака и Святая святых, Большаков вслед за ал-Йа‘куби толкует как попытку создать дублера Ка‘бы и как символ величия ислама в глазах иноверцев в священном для христиан и иудеев городе. Денежная реформа с переходом от монет, на которых еще оставался деформированный крест, к эпиграфическим динарам с кораническим стихом о возвышении истинной веры над всеми религиями, постепенная замена креста мусульманскими формулами в протоколах египетских папирусов, перепись 697 года, которую сирийский хронист Дионисий описал как египетское рабство и покаянно объяснил грехами христиан, подводят автора к выводу о переходе от государства этноконфессиональной солидарности к централизованному военно-бюрократическому государству.

Главы с двадцать первой по двадцать третью охватывают вершину умаййадского могущества и первые признаки его надлома. Ал-Валид Строитель отбирает у христиан Дамаска храм Иоанна Крестителя, неприкосновенность которого была гарантирована договором, и превращает его в соборную мечеть, сохранившую, как с несколько снисходительной интонацией пишет автор, главную реликвию исчезнувшей церкви, голову Предтечи. Завоевания Кутайбы в Мавераннахре, высадка Тарика в Испании, покорение Синда раскрывают планетарный размах экспансии. Ал-Хаджжаджа автор освобождает от черной легенды, видя в нем сурового проводника идеи «люди для государства», а позицию Хасана ал-Басри, призывавшего терпеть тирана как испытание от Бога, излагает с явным уважением. Драматична история армянской и албанской Церквей: сожжение нахараров в церкви Нахичевана, поездка католикоса Сахака к наместнику, анафема католикосу Нерсесу за принятие халкидонитства и донос его противников халифу, по приказу которого Нерсес умер в цепях. Халиф, таким образом, становится арбитром во внутрихристианском догматическом споре. Умар II предстает идеалистом, вернувшим налоговый иммунитет иноверческому духовенству и освободившим новообращенных от хараджа, отчего массовые обращения обрушили доходы казны; при нем же прозвучали слова о том, что Мухаммад был послан призывающим, а не обрезающим. Особо выделен раздел о гонении на христианскую символику при Йазиде II, когда после восьми десятилетий неприкосновенности внутренней жизни Церкви последовал указ об уничтожении крестов и изображений. Связь этого указа с византийским иконоборчеством автор отвергает.

Заключительные главы с двадцать четвертой по двадцать девятую рассказывают о распаде умаййадского порядка, аббасидской революции и первых десятилетиях новой династии. Восстание Абу Муслима под черными знаменами, захват хариджитами священных городов, битва на Забе и истребление Умаййадов приводят автора к главной концептуальной формуле последней части: «Многочисленные мавлы, пришедшие с победной армией, не могли уже быть мусульманами второго сорта, – утратив монополию на власть, арабы утратили монополию на ислам». Халифат из арабского становится мусульманским, причем помимо воли новой династии, под действием объективных причин. Параллельно халиф превращается из первого среди равных в самодержца, и ал-Мансур на Арафате называет себя уже не заместителем посланника, а султаном Аллаха на его земле. Основание Багдада, восстания Алидов, движение ал-Муканны, объявлявшего себя воплощением божества, прошедшего через Адама, Ноя, Авраама, Иисуса и Мухаммада, гонения на зиндиков и снисходительность ал-Махди к иудеям и христианам при одновременном принуждении арабов-христиан из племени танух к исламу дополняют картину. Краткий, но полезный очерк о ранних правовых школах и историографии, где автор отмечает, что хадисы нередко просто сочиняли, а метод иснада возник как защита от подделок, проясняет природу самих источников, на которых построена вся книга. Завершается труд кратким заключением об интернационализации ислама и о культуре Халифата как продукте творчества многих народов.

Говоря об аудитории этой книги, следует прежде всего назвать студентов богословских учебных заведений и преподавателей курсов церковной истории, миссиологии и сравнительного религиоведения. Для них труд Большакова станет надежным введением в эпоху, без знания которой невозможно понять ни судьбу восточных патриархатов, ни происхождение иконоборчества, ни полемику Иоанна Дамаскина, ни положение христиан на мусульманском Востоке вплоть до наших дней. Пастырям, которым приходится отвечать на вопросы прихожан об исламе, книга даст трезвую и свободную от пропаганды картину того, как возникла и сложилась эта религия, и позволит говорить о ней без мифов как апологетического, так и враждебного происхождения. Особую пользу извлекут читатели, интересующиеся историей христианского Востока: рассказы о Софронии и Кире, о Вениамине и коптах, о католикосах Армении и Албании, о Сарджуне и христианах при дворе, о хрониках бар Пенкайе и Дионисия, об Апокалипсисе Псевдо-Мефодия собраны здесь в единую ткань, что редко встречается в доступной литературе. Миряне, ищущие интеллектуальных ответов, найдут в книге увлекательное повествование, хотя должны быть готовы к плотной хронике с множеством имен и походов, которая во второй половине книги местами заслоняет анализ. Наконец, книга полезна всем, кто размышляет о соотношении веры и государственной власти: история того, как религиозная община превращается в империю, а империя в самодержавие, поучительна и для христианской рефлексии о Константиновой эпохе.

Сильные стороны труда весьма значительны. Прежде всего это редкое соединение источниковедческой конкретности с ясным, живым и порой остроумным изложением. Автор не просто пересказывает арабскую традицию, но показывает читателю, как работает историк: как распознаются фольклорные шаблоны, анахронизмы, племенная и династическая тенденциозность передатчиков, как меньшие цифры оказываются достовернее больших, а поздние источники обрастают чудесами и жертвами. Его полемика направлена во все стороны одновременно: против советского вульгарного социологизма, против европейских стереотипов о сластолюбивом пророке, против мусульманской апологетики с ее мнимо подлинными письмами и легендами о нищете праведных халифов, против шиитской черной легенды об Умаййадах. Привлечение документальных данных, папирусов Ахнаса и Афродито, монет, археологии Васита и умаййадских дворцов, документов с горы Муг, позволяет проверить нарративную традицию. Количественный анализ раздела добычи, жалованья, налогов и бюджета делает тему перерождения революционного идеала наглядной и почти осязаемой. Наконец, для христианского читателя бесценно то, что автор вводит сирийские, армянские, коптские и византийские свидетельства не как экзотику, а как полноправные источники, умеет прочесть их богословие истории и показывает, сколь многое в судьбе восточного христианства определил его собственный раскол и силовое навязывание догматических формул. Честность автора в изложении неудобных эпизодов, будь то расправа с курайза, жестокость Халида, отнятие храма Предтечи или поборы с коптских патриархов, заслуживает высокой оценки.

Вместе с тем книга вызывает ряд серьезных возражений, и прежде всего методологического свойства. Последовательный натурализм в трактовке пророческого опыта подается автором как единственно «объективный» подход, тогда как это лишь одна из возможных философских установок. Объяснение откровения через напряжение, пост и сенсорную депривацию не различает феноменологию религиозного опыта и его психофизиологические условия и, по существу, заранее отвечает на вопрос, который историк как историк решать не уполномочен. Христианский читатель не может не заметить, что тот же метод без всяких оговорок применим и к библейскому пророчеству, а автор этого следствия не обсуждает. Аналогичная редукция проходит через всю книгу: мотивы ал-Хусайна сводятся к расчету и мести с почти обидной оговоркой о психическом здоровье, восстания мавали объясняются жаждой свободы, а не верой, мессианские ожидания понимаются как вера забитых и отверженных, а мотивы католикоса Сахака подозрительно сводятся к заботе о церковных имениях. Автор справедливо отбрасывает поздние чудеса, но при этом охотно психологизирует внутренние состояния своих героев, будь то неудачливость молодого Мухаммада, чувства пятидесятилетнего мужа молоденьких жен или «желчность» бездетной Аиши, и эти беллетристические реконструкции нередко превышают возможности источников. С евангельской позиции следует признать, что подобная оптика, при всей ее полезности для очищения истории от легенд, оставляет вне поля зрения самое существенное: как сами верующие понимали свою веру, что значили для них таухид, учение о пророчестве и Писании, богословское осмысление смуты.

Неравномерен и источниковедческий скепсис. Чудеса отвергаются, но длинные прямые речи, диалоги и точные цифры раздела добычи нередко принимаются почти буквально, а критерии отбора нигде эксплицитно не сформулированы. Отравление ал-Хасана опровергается тщательно, а отравление Абдаррахмана ибн Халида христианским врачом пересказано без тени сомнения. Еще важнее, что за пределами книги остается вся ревизионистская дискуссия о раннем исламе, начатая работами Джона Уонсбро, Патрисии Кроун и Майкла Кука, хотя тезис о «в большинстве случаев достоверном материале» требует именно спора с ней, тем более что сам автор признает, что хадисы нередко просто сочиняли, а сира Ибн Исхака, умершего около 767 года, отделена от описываемых событий более чем столетием. Досадно, что в главе о детстве Мухаммада сира Ибн Исхака ошибочно отнесена к середине VII века, и эта описка работает на тезис о близости источников к событиям. Тезис о гонимых еретиках как источнике христианских идей Вараки и о монашеском происхождении коранического рая не подкреплен анализом конкретных текстов сирийской традиции, апокрифов и иудео-христианских групп, а источники библейских сюжетов Корана объявлены неясными без обзора обширной исследовательской литературы. Утверждение, что мусульманские источники не фиксируют влияния христианских споров на раннее мусульманское богословие, опирается лишь на их молчание, тогда как при дворе Умаййадов служили Сарджун и его сын Иоанн Дамаскин, автор знаменитой главы об ереси измаильтян, а вскоре расцвел калам.

С богословской точки зрения особенно уязвима формула о трех веках, за которые христианство будто бы прошло путь от человеколюбия к жестокой нетерпимости. Она смешивает учение и имперскую политику, Церковь и государство, не уточняет, о каком рубеже идет речь, 313-м или 380-м годе, и игнорирует то обстоятельство, что христианство три столетия распространялось без меча, будучи гонимым, тогда как сам автор показывает, что ислам стал государственной идеологией уже при жизни своего основателя. Сопоставление здесь требует гораздо большей осторожности, и для участников клуба оно может стать предметом отдельного обсуждения. Не меньшее удивление вызывает умолчание о надписях внутри Купола Скалы, содержащих прямую полемику с христианским учением о Троице и о Христе как Сыне Божием: автор пишет о здании как о символе величия ислама в глазах иноверцев, но не говорит, что именно этим иноверцам было адресовано. Тезис о том, что указ Йазида II касался только видимых мусульманам крестов, выдвинут вопреки прямому свидетельству сирийского историка, а связь его с византийским иконоборчеством отвергнута доводом скорее психологическим, чем доказательным. В церковной терминологии встречаются упрощения: монофелитство описано как примирение учения о двух естествах «в едином теле», а не как учение об одной воле в Христе, армянская Церковь названа ветвью монофизитства, тогда как точнее говорить о миафизитстве, Иоанн бар Пенкайе ошибочно назван мелькитом, хотя он принадлежал к Церкви Востока, а Лев IV представлен противником иконоборчества, тогда как он сам был иконоборцем.

Заметны и иные слабости. Отсутствие научного аппарата, сознательно избранное автором, не позволяет читателю проверить, на чьем именно свидетельстве основано то или иное утверждение, а полемика с «современными исследователями» остается анонимной. Хронологические нестыковки и опечатки в именах и датах свидетельствуют о небрежной редактуре. Советско-российские аналогии с Соловками, Магаданом и разборкой церквей в тридцатые годы оживляют текст, но порой упрощают явления и, будучи брошены мимоходом и без оценки, могут задеть церковного читателя. Наконец, положение христиан при Аббасидах представлено лишь отдельными бытовыми эпизодами, а заключение слишком кратко, чтобы подвести итог религиозного развития двух столетий. Все эти замечания, однако, не отменяют главного. Книга Большакова есть честный, умный и во многом образцовый труд историка, который читателю-христианину следует воспринимать с ясным пониманием его методологических границ. Она не заменит богословского анализа ислама, но даст для него прочный фактический фундамент, а история того, как проповедь справедливости превращалась в империю и как восточное христианство, ослабленное собственным расколом, училось жить под иноверной властью, остается одним из самых поучительных уроков, которые церковная история может предложить нашему времени.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!