Поиск
Настройки
Тема

Бонецкая - Русский экзистенциализм

Бонецкая - Русский экзистенциализм
Это обзор книги «Бонецкая - Русский экзистенциализм» Перейти к книге

Объёмный том Натальи Константиновны Бонецкой «Русский экзистенциализм», выпущенный петербургской «Алетейей» в 2021 году и насчитывающий около шестисот семидесяти страниц, издательская аннотация представляет как первое в литературе освещение целого направления русской мысли. Кроме Бердяева и Шестова, к нему причислен Михаил Бахтин, создатель учения о «нравственном существовании» человека. Читателю, который следил за изданиями автора последних лет, это заявление стоит сразу уточнить, и рецензия, честная перед участниками клуба, должна начать именно с этого. Книга почти целиком собрана из текстов, которые в те же годы выходили и в других томах Бонецкой. Главы о Шестове как читателе Ницше, о его герменевтике и о его «приватной религии» хорошо знакомы тем, кто прочёл «Дух Серебряного века». Раздел о Бердяеве в основном совпадает с книгой «Мой Бердяев», только без заключительной главы о Каббале. Приложение о русской софиологии и антропософии тоже кочует из сборника в сборник. Восемь эпистолярных эссе, составляющих третий раздел, вышли и отдельной книгой «Письма о русском экзистенциализме», о которой на нашем сайте уже есть подробный отзыв. Своего в этом томе немного, но это своё существенно. Сюда относятся предисловие, где впервые очерчена сама идея русского экзистенциализма как особого течения, четвёртая глава шестовского раздела «Философский бунт Льва Шестова», написанная к столетию революции, и композиционный замысел: разрозненные исследования сведены в трёхчастное целое, в «триумвират» мыслителей, объединённых общим вызовом Ницше. На этих элементах и сосредоточится настоящий обзор. Остальной материал будет изложен лишь настолько, насколько это нужно, чтобы показать логику целого.

Интеллектуальный контекст книги задан двумя спорами, которые давно ведутся в отечественной историко-философской науке. Первый касается того, можно ли вообще говорить о русском экзистенциализме как о самостоятельном явлении, а не о провинциальном предвосхищении Кьеркегора, Хайдеггера, Сартра и Камю. Бонецкая опирается на суждение П. П. Гайденко, что экзистенциалистское направление возникло в России едва ли не раньше, чем на Западе, но родиной его Россию не считает. Отцом течения она признаёт Кьеркегора, питательной почвой называет великую литературу девятнадцатого века, прежде всего Достоевского, а подлинным родоначальником, давшим главный импульс, объявляет Ницше. Второй спор касается религиозного статуса русской философии Серебряного века. Была ли она возвращением интеллигенции к христианству или переписыванием христианства после «смерти Бога»? Предисловие проводит здесь грубую, по признанию самой Бонецкой, но продуктивную границу. С одной стороны стоит метафизика платонического, софиологического склада, представленная Флоренским и Булгаковым. Она требует от современного читателя принять на веру множество мифологических допущений, и прежде всего миф о Софии, на котором держится вся её постройка. С другой стороны стоит философия существования индивида. Её субъективные «я-дискурсы» втягивают читателя в сам процесс мышления, и поэтому чтение Шестова, Бердяева и даже Бахтина становится, по слову автора, духовным событием. Отсюда главная проблема книги: что именно происходит с христианской верой, когда её начинают мыслить из опыта отдельного «я», поставленного Ницше перед пустотой, и чем оборачивается это «я», когда оно берётся заменить собою отсутствующего Бога.

Метод Бонецкой соединяет две установки, и их напряжение ощутимо на каждой странице. Первая установка, вынесенная из многолетнего изучения Бахтина, предполагает вживание в мыслящего субъекта, отождествление с ним и последующий возврат к себе с обретённым опытом. Вторая установка оценочная и откровенно конфессиональная. Автор говорит как православная, мерит своих героев учением о Логосе, о Кресте, о покаянии и благодати и охотно прикладывает к ним имена древних ересей, оговаривая, что пользуется этими именами описательно. Предисловие показывает этот двойной ход в сжатом виде. Шестов, пишет Бонецкая, шёл от внезапно открывшегося ему в глубине души опыта греха, природу которого мы не знаем; от ужасов жизни он искал прибежища у неведомого Бога Библии, сведённого в исторических религиях к уровню человеческого понимания. Итоговая формула предисловия такова: «Экзистенциализм Шестова — это философия зла, которое мыслитель отождествлял с разумом». Тут же следует оговорка, характерная для автора: мысль Шестова почти неуязвима для критики, она и не претендует на общезначимость, и сама Бонецкая признаётся, что в пограничной ситуации нормативный разум вряд ли ей поможет. Бердяев выдвинул «антроподицею», оправдание человека через творчество, в ответ на теодицею Флоренского из «Столпа и утверждения Истины». Его экзистенциализм с самого начала был самопознанием, опиравшимся на средневековую идею изоморфности микро- и макрокосма; гносеологию он заимствовал у молодого Штейнера, а решающим основанием стал собственный мистический опыт света. Бахтин принадлежит уже другому поколению. Он диалогист, «русский Бубер», чья антропология лишена трагического дионисийского начала, но и он, по убеждению автора, был тайным ницшеанцем, и «Весёлая наука» вернулась у него в учении о карнавале. Ось всей книги задана мыслью, которую предисловие приписывает Бердяеву и в которой видит его пророчество о будущем мировой культуры: если путь спасения поставлен под вопрос, единственной альтернативой ему остаётся путь творчества. Так заявлено противопоставление, проходящее через все три раздела: христианство спасения против постницшевского христианства творчества.

Первый раздел, «Метафизический странник», по существу представляет собой небольшую монографию о Шестове. Первые три главы в основном воспроизводят известные статьи, и излагать их подробно здесь незачем. Достаточно напомнить, как развивается мысль. Сначала автор доказывает, что ни у кого из современников ницшевское влияние не было столь всеобъемлющим: оно направляло мысль Шестова от книги о Шекспире до «Афин и Иерусалима». Механизм «шестовизации» описан как своего рода феноменологическая редукция: из чужой биографии вычитается всё, кроме положения человека над бездной, а из веры Лютера, Паскаля и Кьеркегора последовательно выносится за скобки сама вера. Затем следует противопоставление Моисея, чья вера опредмечена в законе, и Авраама, архетипа веры, идущей наугад, и разбор шестовского Бога как чистого произвола, перед которым человек диктует свою волю. Вторая глава описывает метод Шестова как герменевтику с единственным роковым вопросом и юридической выучкой. Подзащитными у него оказываются шекспировские злодеи и подпольный человек, а сравнительное толкование держится на сближениях, при которых Толстой понимается через Лютера, а Достоевский через Ницше. Третья глава, написанная для богословского вестника, реконструирует шестовское богословие: избирательное чтение Писания, нелюбовь к Евангелию от Иоанна из-за учения о Логосе, переписку с Бубером об Исаии, Лютера, прочитанного через Гарнака, Оккама, прочитанного через Жильсона, и толкование древа познания как пушкинского анчара, древа смерти. Особую пользу клубу принесёт вывод, что Бог-Произвол Шестова есть проекция человеческого своеволия, то есть фейербаховский образ человека, а вовсе не Бог религиозного опыта. Эти главы и сегодня читаются с интересом, но их содержание уже разобрано в нашем отзыве на «Дух Серебряного века», и повторять его не имеет смысла.

Подлинно новым в шестовском разделе оказывается четвёртая глава, и в ней интонация книги заметно меняется. Её первый параграф, «Годы 1917–2017», автор прямо приурочивает к столетию революции, и с него начинается самостоятельная попытка увидеть Серебряный век как единое целое. Бонецкая перечисляет тех, кого считает отцами эпохи: Мережковский, Шестов, Вячеслав Иванов, Бердяев, Булгаков, Флоренский, Андрей Белый, Розанов. Над ними стоит «отец отцов» Владимир Соловьёв, чья «Краткая повесть об антихристе» сделала Апокалипсис настольной книгой новообращённых интеллигентов, а молитву «Ей, гряди, Господи Иисусе!» их интимнейшей молитвой. Религиозная философия эпохи в её основной части предстаёт поэтому как русская версия апокалипсического христианства, ряд вариаций на тему Конца. Шестов, не будучи христианином, оказывается исключением лишь отчасти. Его мечта об обретении потерянного рая есть, по формуле автора, иудейская разновидность того же ожидания Нового Иерусалима. Затем Бонецкая выстраивает генеалогию «рождений», которую сама подаёт как гипотезу. Шестов книгами 1898–1902 годов «родил» Мережковского. Мережковский «родил» Бердяева и Андрея Белого, а также автора «Столпа», а Флоренский, в свою очередь, стал духовным отцом Булгакова. Если Шестов искал Бога на пути, открытом Ницше, то его последователи-христиане отождествили этого Бога с Христом Апокалипсиса, грядущим уже не в зраке раба, а в силе и славе. Вокруг него они собирали воображаемую Церковь Святого Духа.

Самое интересное в этом параграфе касается революции. Автор спрашивает, участвовала ли религиозная философия в подготовке краха монархической России, и даёт двойной ответ, который стоит продумать. Прямое участие мыслителей она считает ничтожным: большинство прошли путь от марксизма к идеализму, после 1905 года предпочли «философскую истину» «интеллигентской правде» и держались умеренного либерализма; лишь Мережковские сохранили вкус к революционной работе и дружбу с террористом Савинковым. Зато внимания, по её мнению, заслуживает влияние модернистской религиозной мысли на обновленчество, один из вождей которого участвовал в Религиозно-философских собраниях. Главный же тезис парадоксален. Оставшись в стороне от событий, мыслители Серебряного века разработали учения гораздо более радикальные, чем марксизм-ленинизм. Марксисты ломали старый социум, а религиозных философов не устраивали сами метафизические основы бытия: они ставили под вопрос необходимость, причинность и смерть, хотели буквально сдвигать горы и делать бывшее небывшим. Предшественником этой программы назван Фёдоров с его проектом воскрешения отцов, учителем и одновременно оставленным позади наставником назван Ницше. Его русские последователи, по наблюдению автора, гораздо простодушнее и прямолинейнее его самого и в оправдании зла обгоняют учителя. Сжатый итог параграфа звучит как приговор: «Весь философский Серебряный век — о сверхчеловеке». Человек Мережковского непременно гений, титан или святой, человек Бердяева есть сотворец Бога, Большой Человек позднего Флоренского мало-помалу вбирает в себя весь видимый мир. Для богословского читателя ценно, что Бонецкая заканчивает эту картину различением двух образов Христа: постницшевское христианство вместо кенотического Христа, смирившего Себя до креста, поклоняется Христу грядущему в силе. Здесь в одной фразе схвачено то, на что ушли бы целые главы.

Второй параграф, озаглавленный словами самого Шестова о «великой и последней борьбе», возвращается к позднему мыслителю и местами повторяет уже сказанное, но в нём есть и новые ходы. Бонецкая спорит с Бердяевым, считавшим главным врагом Шестова закон, и утверждает, что этим врагом был разум, Логос; поэтому отход Шестова от иудаизма в принципе не мог совершиться в пользу христианства как религии воплощённого Слова. Затем она разбирает последние книги, «Киргегард и экзистенциальная философия» и «Афины и Иерусалим». Философия Шестова здесь предстаёт как философия редких душевных состояний: отчаяния Кьеркегора, экстазов Плотина, предсмертной ясности Толстого, бездны Лютера, ибо движение веры, по Шестову, возможно лишь в исключительные мгновения. Подробно показан его библейский буквализм. Для него авторитетна сама буква Писания, грехопадение он понимает как буквальное событие, а аллегорическую экзегезу Филона и отцов Церкви вслед за Гарнаком отвергает как эллинизацию. Затем автор задаёт вопрос, который кажется нам самым плодотворным во всём разделе: кому молится шестовский человек? Опираясь на буберовское различение «Ты» и «Оно», Бонецкая приходит к выводу, что шестовский человек не молится вовсе, а его Бог не переживается как собеседник. «Личная религия Шестова поэтому — это религия без Бога, обладающего хотя бы крупицей определенности», и потому она есть богоискательство, принципиально лишённое обретения. В «Афинах и Иерусалиме» вера становится уже не средой, в которой действует Бог, а самостоятельной силой, дающей человеку власть повелевать. Тогда, как на листе Мёбиуса, верующий незаметно переходит на место Того, в Кого верит, и время может обратиться вспять настолько, что потомки однажды скажут, будто афиняне вовсе не отравляли Сократа. Отсюда и самый жёсткий вывод главы: философия веры Шестова, в точном соответствии с ницшевской заповедью, ставит на место Бога сверхчеловека, то есть самого верующего, и в диалектике этой мысли Бог умирает.

Вторая половина главы посвящена гипотезе, которую автор считает своим вкладом в понимание Шестова. Это гипотеза о еврейских корнях его проекта. Ключом служит образ Авраама. Кьеркегора, напоминает Бонецкая, занимало прежде всего жертвоприношение Исаака, за которым стояла драма с Региной Ольсен, а Шестова привлекала «беспочвенность» Авраама, ушедшего по Божьему зову неизвестно куда. Автор приводит письмо 1927 года к Евгении Герцык: Шестов цитирует Евр 11:8 и признаётся, что только об этом и хочется думать. Тезис главы сформулирован открыто: уподобляя себя Аврааму, Шестов в бессознательных глубинах утверждал своё еврейство, стремился оживить веру отцов и ощутить себя частицей богоизбранного Израиля. Тема эта, по словам Бонецкой, не исследована и как будто замалчивается. В её пользу приводятся биографические сведения из книги Натальи Барановой-Шестовой: традиционная иудейская семья, начальная еврейская школа, отец, сведущий в книжной традиции народа и одним из первых в России примкнувший к сионизму, поездка самого Шестова по воле отца на Второй сионистский конгресс в Базель в 1898 году. Шестовская «великая и последняя борьба» оказывается тогда не только спором с умозрительной философией, но и битвой за возвращение отчасти преданного и отвергнутого еврейства, а архаизация собственной личности представлена как духовное делание, сравнимое с юнговским погружением в бессознательное, но обращённое к иудейской, а не к языческой архаике. Особенно характерен разбор шестовского призыва научиться разговаривать с Богом так, как разговаривали праотцы. Множественное число здесь, по мысли автора, выдаёт желание отождествиться не с одним Авраамом, а со всем родом отцов. От христианства Шестова, по её мнению, удерживала не только неприязнь к «всемству», но и мистика рода, хотя он посещал монастырские службы, был женат на православной и изредка называл Иисуса воплотившимся Богом.

В эту же часть главы вставлено самое неожиданное во всей книге отступление. Работая над главой, автор посмотрела фильм Роберто Бениньи «Жизнь прекрасна» и пишет, что он был ей послан в нужный момент как разгадка феномена Шестова. Герой фильма, итальянский еврей, попавший с семьёй в нацистский лагерь, творит вокруг себя мир силой веры-воли, и режиссёр, по наблюдению Бонецкой, откровенно связывает его невероятные желания с действительными событиями. Сравнение выразительно и многое проясняет в той интуиции, которую автор хочет передать: вера здесь есть творческая сила, побеждающая Необходимость, а детское сознание оказывается союзником такой веры. Глава завершается портретом Шестова из воспоминаний Евгении Герцык, где сидящий за столом философ напоминает мемуаристке фигуры Микеланджело, и итоговой формулой: «Человеческое существование Шестов свел к двум библейским прототипам — странствию Авраама и крестным мукам Иисуса, «совершеннейшего из людей»». Ссылки на Послание к Евреям автор объясняет христианской прививкой к иудейскому корню. Заметим и перемену тона, которая отличает эту главу от предшествующих. Если в главе о шестовском богословии Бонецкая говорила о «сатанинских императивах», то здесь она пишет, что долгое общение с Шестовым через его труды убеждает её в доброкачественности его идеи, называет его очень крупным человеком, которого мы не вполне понимаем по собственной малости, и видит в нём прекрасный образ праведника, современного Иова. Эта перемена, как будет показано ниже, и привлекает к главе, и затрудняет понимание того, к какому итогу приходит книга.

Второй раздел, «Мой Бердяев», занимает почти половину тома. Поскольку он в основном совпадает с одноимённой книгой, уже разобранной на нашем сайте, достаточно показать, какое место он занимает в общем замысле. Семь глав выстроены по нарастанию. Сначала творчество Бердяева прочитано как переработанная ницшевская воля к власти, затем дана личная апология мыслителя, вина которого будто бы снимается исповедальностью его философии. Далее его путь прослежен от марксизма через ученичество у Мережковского к «революции духа» и персонализму. Затем вводится и всё настойчивее развивается гипотеза о влиянии раннего Штейнера. Венчает раздел синтетический очерк о Бердяеве как мистике, гностике и экзистенциалисте. Для понимания именно этой книги важно, что бердяевский раздел подхватывает ось, заданную предисловием. Формула, которая точнее всего выражает это противопоставление, такова: «На место центральной для христианства идеи «спасения» Бердяев ставит идею «творчества из ничего», в пределе превращающегося в магию». Если в шестовском разделе магией оборачивается вера, то здесь в магию и теургию оборачивается творчество, и параллель эта, как увидит читатель, проведена сознательно. Выпадение главы о Каббале делает бердяевский портрет в этом томе несколько сдержаннее, чем в отдельной книге: центр тяжести смещается к Штейнеру и к гностицизму. Приложение о русской софиологии и антропософии, где прослежены встречи Бердяева, Белого, Флоренского и Булгакова с учением Штейнера, служит мостом к третьему разделу, адресованному вымышленному профессору-антропософу.

Третий раздел, «Письма о русском экзистенциализме», написан «в подражание Чаадаеву». Он подробно разобран в отдельном отзыве, и здесь достаточно сказать о его функции в книге. Письма собирают воедино то, что в монографических разделах развивалось порознь. Шестов и Бердяев объявлены философскими близнецами, расхождение которых во многом терминологическое: шестовская вера соответствует бердяевскому творчеству, принудительная истина соответствует объективации, а различие сводится к тому, что один зовёт назад, в утраченный рай, а другой вперёд, в Новый Иерусалим. Сердцевиной обоих учений названо задание сверхчеловека, и автор в одной сжатой сноске противопоставляет ему аскетическое предание: подвижник тоже знает о себе, что он пучина греха, «но в этой общей антропологической ситуации церковный подвижник кается, тогда как человек Бердяева — творит». Только в письмах в книге по-настоящему появляется Бахтин, третий член заявленного триумвирата. Он сопоставлен с Сартром, его диалог прочитан как секуляризированная «тайна Двух» Серебряного века, а карнавал как её пародийное извращение; его концепция полифонического романа выведена из бердяевского толкования Достоевского. Завершает раздел письмо о Шестове и Камю, где абсурд «завоевателей» Камю противопоставлен шестовскому, при всех оговорках, выбору пути жизни. Так замысел книги замыкается: от Шестова через Бердяева к Бахтину, а затем, через западные отражения у Сартра и Камю, снова к Шестову.

Кому прежде всего адресован этот труд? Первыми, кто извлечёт из него пользу, будут историки русской философии и исследователи Серебряного века. Им книга даёт удобный свод многолетней работы Бонецкой под одной обложкой и единую рамку, внутри которой её статьи о Шестове, Бердяеве и Бахтине начинают объяснять друг друга. Для них же особенно важна четвёртая глава шестовского раздела с её тезисом о «метафизической революции» и с гипотезой о еврейских истоках шестовского Авраама, с которой можно спорить, но которую трудно обойти. Студентам богословских школ и преподавателям апологетики книга полезна как подробная карта того, как христианский словарь, оставаясь прежним по звучанию, наполнялся у русских мыслителей ницшеанским содержанием. Вера становилась властью, творчество становилось заменой спасения, а Христос Апокалипсиса вытеснял Распятого. Пастырям, которые встречают в своей пастве интерес к Бердяеву или моду на экзистенциальную психологию, книга даёт язык различения: она показывает, чем покаянный взгляд на собственную бездну отличается от «творческого» её преодоления и почему молитва есть обращение к «Ты», а не усилие воли. Мирянам, ищущим интеллектуальных ответов, книга может оказаться тяжела по объёму и полемичности, и лучше начинать с предисловия и четвёртой главы. Тем же, у кого уже есть «Дух Серебряного века», «Мой Бердяев» и «Письма о русском экзистенциализме», покупать этот том ради нового материала вряд ли стоит: он нужен скорее как цельная композиция, чем как источник сведений.

Сильные стороны книги вполне реальны. Первая и главная из них — сама идея объединить трёх столь разных мыслителей в одно течение на основании общего ответа Ницше. Обычно русский экзистенциализм ограничивают Шестовым и Бердяевым, а Бахтина относят к литературоведению и философии языка. Бонецкая же показывает, что у всех троих в центре стоит самосознающее «я», что все трое так или иначе строят антропологию на месте ушедшей теологии и что их пути различаются прежде всего ответом на вопрос, куда это «я» обращено: к неведомому Богу Библии, к собственной творческой божественности или к другому человеку. Вторая сильная сторона — выдержанная через весь том противоположность спасения и творчества. Она позволяет увидеть внутреннее единство явлений, которые в учебниках разносятся по разным рубрикам, и переносит спор о русской философии из области идей в область сотериологии, где ему, с христианской точки зрения, и место. Третья сильная сторона — исторический тезис четвёртой главы. Различение политической революции, в которой мыслители почти не участвовали, и революции метафизической, направленной против самой тварной необходимости, свежо и наталкивает на размышления. Оно объясняет, почему эти люди, ненавидевшие большевизм, так легко говорили о «сгорании дотла» старой цивилизации, и почему их наследие так трудно вписать в привычную схему «правых» и «левых». Четвёртая сильная сторона — буберовский диагноз шестовской веры. Наблюдение, что шестовский человек не молится и что его Бог остаётся безличным «Оно», богословски точнее многих упрёков в иррационализме: оно указывает, что вера, не обращённая к Лицу, неизбежно перерождается в усилие собственной воли. Пятая сильная сторона — богатство источников и личная вовлечённость автора. Бонецкая опирается на переписку и мемуары, на свидетельства Евгении Герцык, на биографию, написанную дочерью Шестова, и пишет как человек, проживший со своими героями десятилетия. Её признания в любви к ним и в собственном непонимании придают книге редкую для историко-философской литературы честность.

Конструктивную критику уместно начать с того, о чём шла речь в начале. Аннотация обещает книгу, в которой направление русского экзистенциализма освещено впервые. Однако такого освещения как самостоятельного исследования в книге нет: нет определения экзистенциализма, которое позволило бы отделить его от философии жизни, от персонализма и от религиозного модернизма вообще, нет и систематического сравнения с Кьеркегором, Хайдеггером, Ясперсом. Бахтин, объявленный в предисловии равноправным членом триумвирата, получает собственное место лишь в трёх письмах последнего раздела, а сама автор признаёт, что в качестве экзистенциалиста его никто прежде не изучал. Тем важнее было бы дать хотя бы одну аналитическую главу, где этот тезис был бы обоснован, а не только заявлен. Собранные под одной обложкой статьи разных лет не согласованы между собой. В разных главах одни и те же цитаты из Шестова и Бердяева, один и тот же разбор «Макбета», одни и те же эпизоды биографии повторяются по многу раз, а даты и оценки расходятся. Для читателя, знающего другие книги автора, том в большей своей части состоит из уже прочитанного, и издателю следовало бы сказать об этом прямо в выходных сведениях или в предисловии.

Второе возражение касается гипотезы о еврейских корнях шестовского проекта, на которой держится новизна четвёртой главы. Её опора скорее психологическая, чем документальная. Сама Бонецкая называет свою процедуру психоаналитической, а ключом к Шестову делает художественный фильм, снятый почти через шестьдесят лет после его смерти. Внутри книги гипотеза к тому же противоречит сказанному в предыдущей главе. Там явных следов иудаизма в трудах Шестова не находилось, а знание им иврита ставилось под сомнение; здесь же он воспитан в атмосфере древнееврейского языка и благоговения перед Торой. Существеннее, однако, богословская сторона дела. Говоря о «голосе крови» и «мистике рода», автор рискует подменить духовный вопрос этническим, и евангельский читатель вправе здесь возразить. По апостольскому учению, Авраам есть отец всех верующих не по плоти, а по вере, и сынами Авраама названы «верующие» (Гал 3:7), а вера его была упованием на обетование о Семени, «которое есть Христос» (Гал 3:16). Ещё важнее, что стих, который так любил Шестов и который автор приводит из его письма, в Послании к Евреям не стоит отдельно. Сразу за словами о том, что Авраам пошёл, не зная, куда идёт, следует объяснение: он ожидал города, имеющего основание, которого художник и строитель Бог (Евр 11:10). Библейский Авраам вовсе не «беспочвенник». Он странник именно потому, что знает об основании, которое кладёт Бог, а не он сам. Шестовская вера, отсекающая этот второй стих, лишается главного, то есть обетования и Того, Кто его даёт. Бонецкая видит, что шестовский Авраам «высушен», но не делает из библейского текста вывода, который напрашивается сам и который подтвердил бы её собственный буберовский диагноз.

Третье возражение касается колебаний оценки. В пределах одного раздела Шестов выступает то глашатаем «сатанинских императивов», то праведником, чья идея доброкачественна. Такую перемену можно объяснить тем, что главы писались в разные годы, и тогда это вопрос редактуры. Но её можно объяснить и методом: автор вживается в героя, затем отстраняется от него и судит, но не сводит оба движения к итогу. В результате читатель не узнаёт, как сама Бонецкая оценивает Шестова, с которым так долго жила: как свидетеля веры, чья вера, по её же словам, сильнее веры православных софиологов, или как пропагандиста оправдания зла, заразившего этим Серебряный век. Тот же вопрос относится и к генеалогии «рождений» от Шестова до Булгакова. Она эффектна, но остаётся рядом сближений без анализа того, что именно и через какие тексты было передано. Тезис о том, что учение Шестова об абсурде будто бы спасло Камю от реального самоубийства, высказан в предисловии без всякого обоснования. Наконец, дерзкая мысль о «метафизической революции», которая могла бы стать стержнем самостоятельного исследования, изложена на нескольких страницах и затем не развита. Автор не спрашивает, в каком отношении эта жажда власти над смертью и причинностью стоит к большевистскому проекту «нового человека» и к реальной практике революции. Тем самым так и остаётся открытым вопрос, поставленный ею самой.

Четвёртое возражение, особенно важное для нашего клуба, касается той меры, которой автор поверяет своих героев. Бонецкая справедливо показывает, что вера у Шестова вырождается в магию, а творчество у Бердяева в теургию, и что обе линии ставят человека на место Бога. Положительной же альтернативой у неё неизменно служит восточное аскетическое предание с его различением помыслов, умным деланием и покаянным плачем, а Реформация появляется в книге почти исключительно в шестовском искажении. Лютер в основном предстаёт монахом, потерпевшим неудачу, а sola fide приравнивается к беспочвенной вере-воле. Между тем именно здесь книге не хватает различения, которое евангельский читатель знает по самому Писанию. Вера в библейском и реформационном смысле не есть сила человека и тем более не власть повелевать. Это доверие, которое принимает обещанное Богом и потому живёт не своим усилием, а Его верностью: «верен Обещавший» (Евр 10:23). Если бы автор провела это различение, её критика Шестова стала бы не только конфессиональной, но и собственно библейской. Тогда она показала бы, что беда Шестова не в том, что он поставил веру выше разума, а в том, что он отделил веру от Слова, к которому она обращена. В этом свете и противопоставление спасения и творчества, на котором построена книга, требует ещё одного шага. Евангелие не предлагает выбирать между тем и другим. Оно говорит, что спасённый человек есть «творение» Божие, созданы во Христе Иисусе на добрые дела (Еф 2:10). Творчество, оторванное от благодати, действительно становится магией, но творчество, вырастающее из спасения, есть плод Духа, и об этом, по нашему убеждению, следовало сказать определённее. Сама Бонецкая в одном месте признаёт ценность бердяевской интуиции, что самосознание обретается через творческий подъём, а не только через медитацию над своими грехами. Но эта интуиция в книге так и не получает богословской почвы.

Наконец, нельзя не отметить и некоторых частных уступок, которые с евангельской точки зрения вызывают тревогу, хотя и не определяют лица книги. Сюда относится сочувственное толкование чудес, при котором передвижение гор оказывается лишь образом великой силы веры, хотя автор справедливо упрекает Шестова в фантастическом буквализме. Сюда относится и благосклонность к отдельным антропософским представлениям в письмах, которая плохо согласуется с её же суровым приговором бердяевскому гнозису. Всё это не отменяет ценности сделанного, но показывает, что книга представляет собой скорее летопись многолетних исканий автора, чем выверенный итог.

Взвешивая сказанное, мы приходим к выводу, что «Русский экзистенциализм» Натальи Бонецкой есть итоговое собрание, а не новое исследование. Его ценность состоит прежде всего в композиции, которая впервые ставит Шестова, Бердяева и Бахтина в один ряд как три ответа на ницшевскую «смерть Бога», и в главе о «философском бунте» Шестова. Там высказаны самые смелые и самые спорные мысли книги: о Серебряном веке как метафизической революции, превосходящей политическую по радикализму, о вере без «Ты» как скрытом самообожествлении, о шестовском Аврааме как попытке вернуться к отцам. Для богословского клуба книга важна тем, что заставляет ещё раз продумать вопрос, который она сама ставит в предисловии: что останется от христианства, если путь спасения будет поставлен под сомнение и заменён путём творчества? Ответ Писания на этот вопрос шире и твёрже, чем ответ любой из традиций, к которым апеллирует автор. Но ценность книги в том, что она с редкой настойчивостью показывает цену самой попытки такой замены. Тем, кто прочтёт её вслед за другими книгами Бонецкой, стоит читать прежде всего предисловие и четвёртую главу. Тем же, кто открывает её автора впервые, этот том может послужить полным и честным, хотя и неровным, введением в мир русских мыслителей, которые пытались верить после Ницше и за это заплатили.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!