Боннке - Как иметь уверенность в спасении

«Как иметь уверенность в спасении» принадлежит к тому типу евангелизационной литературы, в котором богословская аргументация намеренно соединена с проповедью, пастырским увещанием, яркой метафорой и непосредственным обращением к читателю. Это не академическое исследование доктрины уверенности и не систематический трактат о порядке спасения; Боннке пишет как евангелист, привыкший говорить человеку, стоящему перед необходимостью ответить на призыв Евангелия. Отсюда энергия текста, многочисленные восклицания, повторения ключевых слов, апелляции к простым житейским образам и практически полное отсутствие дистанции между изложением доктрины и призывом поверить ей. Издательский контекст хорошо объясняет такую форму. Русское издание 1993 года печаталось большим для небольшого буклета тиражом и раздавалось бесплатно во время кампаний «Христос для всех народов» в СНГ. Перед нами поэтому не просто текст «об уверенности», но своего рода продолжение евангелизационной проповеди: обращенному или ищущему человеку нужно объяснить, что происходит после покаяния и веры, на каком основании он может считать Божие обещание относящимся именно к нему и каким образом отвечать на возвращающиеся сомнения.

Начальная часть «Совершенно определенно» сразу задает тон всему произведению. Боннке исходит из убеждения, что новозаветное благовестие по самой своей природе обладает определенностью. Павлово слово темничному стражу в Деяниях 16:31 становится для него моделью: апостол не предлагает гипотезу о спасении, но возвещает Божье обещание. Именно здесь появляется одна из наиболее емких формул буклета: «Евангелие — это Божия Весть, а не Христианское мнение». Это предложение раскрывает метод всей книги. Уверенность должна возникать не из самоанализа верующего, а из характера того, что ему возвещено. Если Евангелие является Божьим словом о совершенном Христом спасении, человек не создает уверенность внутри себя, а принимает свидетельство Бога. В подтверждение Боннке использует пример Майкла Фарадея, которому приписывает исповедание, что перед смертью он опирается не на предположения, а на определенность, связывая этот рассказ со словами 2 Тим. 1:12. Далее аргумент становится более непосредственно сотериологическим: Христос принимает приходящего к Нему, Сын Человеческий пришел «взыскать и спасти погибшее», а Дух свидетельствует верующим, что они дети Божии. Так первоначальная теза быстро приобретает три измерения: обещание Христа, объективность совершенного Им спасения и свидетельство Духа.

Раздел «Недостаток доказательств Сатаны» развивает ту же мысль через судебную метафору оправдания. Это один из наиболее характерных для Боннке фрагментов. Он предлагает представить грешника перед Всевышним Судией, Сатану — обвинителем, а Иисуса — Защитником. В человеческом суде виновный не может просто потребовать оправдания; но в образной небесной сцене обвинитель неожиданно оказывается неспособен предъявить доказательства, потому что свидетельство против грешника уничтожено крестом Христовым. Основанием служит Кол. 2:13–14: рукописание, бывшее против нас, взято от среды и пригвождено ко кресту. Эта картина, конечно, представляет собой проповедническое развертывание павловской юридической образности, а не буквальное описание небесного судебного процесса. Но пастырски она работает точно: Боннке хочет перенести внимание сомневающегося человека с количества собственных проступков на действенность Христова искупления. Поэтому его фраза о том, что «Престол Правосудия становится Престолом Благодати», подводит к Рим. 8:1: для находящихся во Христе нет осуждения. Уверенность здесь связана не с отрицанием греха, а с тем, что его вина получила ответ в кресте.

Особенно существенно продолжение этого раздела, где Боннке связывает уверенность с характером последнего суда. Если верующий ожидает Судного дня как момента, когда наконец выяснится, спасен он или погиб, то, по мысли автора, он еще не понял природы Евангелия. Центральным текстом становится Ин. 5:24: верующий имеет жизнь вечную и «на суд не приходит, но перешел от смерти в жизнь». Риторическая сила этого аргумента очевидна: глагольные формы настоящего и совершившегося действия становятся богословски значимыми. Боннке постоянно противопоставляет «имеет» будущему «будет иметь», «перешел» будущему «возможно перейдет», «знаем» слову «надеемся» в смысле неуверенного предположения. Здесь формируется одна из главных линий книги: новозаветная надежда не равна неопределенности. Она способна относиться к будущему, но опирается на уже совершенное действие Бога и потому не является религиозным оптимизмом.

Название следующего раздела — «Критерий» — вводит важное уточнение: если уверенность не должна зависеть от чувств, то на чем она основывается? Боннке обращается к 1 Ин. 5:10, 13 и выделяет ряд слов: «написано», «верующий», «Сын Божий», «знать», «иметь», «жизнь вечная». Затем он формулирует конструкцию, организующую вторую половину буклета: дело устанавливается свидетельством двух свидетелей, и Бог дает верующему два свидетельства — Слово Божие и Дух Божий. Это богословски удачный ход, потому что он не позволяет свести уверенность ни к чисто внешней формуле, ни к субъективному переживанию. Сначала Боннке рассматривает объективное свидетельство Писания, а позднее — внутреннее свидетельство Духа.

Раздел «Свидетель первый: Слово Божие» является одним из сильнейших в пастырском отношении. Боннке видит общую ошибку в попытке измерять состояние спасения эмоциональным самочувствием. «Уверенность зиждется не на твоем душевном состоянии, а на Его вечном Слове», — пишет он. Здесь автор проявляет здравое понимание человеческой эмоциональности. Спасение не устраняет естественные подъемы и падения, периоды радости и уныния, спокойствия и тревоги. Даже спасенный человек не обязан постоянно иметь «улыбающееся лицо». Именно поэтому попытка каждый день отвечать на вопрос о своем положении перед Богом на основании текущего эмоционального состояния неизбежно производит нестабильность. Боннке заменяет этот эмоциональный критерий обещанием Христа: слова Его не прейдут. Сомнение, таким образом, преодолевается не созданием более сильного чувства уверенности, а возвращением к тому, что Бог уже сказал.

В «Звонящей убежденности» автор расширяет эту мысль, собирая новозаветную лексику знания, залога, печати и удостоверения. Ефесяне получили «залог» наследия и были «запечатлены» Духом; коринфяне получили Духа, чтобы знать дарованное Богом; в Первом послании Иоанна вновь и вновь звучит глагол «знать». Отсюда Боннке делает максимально сильное заключение: «Всякое учение, которое оставляет тебя в догадках о спасении твоей души, полностью находится в дисгармонии с Новым Заветом». В контексте буклета понятно, против чего направлена эта полемическая формулировка: против представления, будто христианину почти принципиально недоступна уверенность и более благочестивым считается постоянное сомнение. Автор хочет разрушить религиозную идею, согласно которой сказать «я спасен» непременно означает проявить самонадеянность. Для него истинная уверенность — это не самоуверенность человека в себе, а доверие верности Обещавшего.

Очень выразительна автобиографическая иллюстрация: Боннке говорит, что остается Рейнхардом Боннке независимо от того, ощущает ли он свою идентичность в данный момент. Свидетельство о рождении не становится недействительным, когда человек спит или временно не думает о том, кто он. Так и Библия, утверждает евангелист, является для рожденного свыше «свидетельством о рождении». Метафора легко запоминается и удачно выражает его главную пастырскую интенцию: стабильность положения верующего должна вытекать из стабильности Божьего обещания. Вместе с тем уже здесь проявляется особенность метода Боннке: богословская мысль нередко движется не через строгие дефиниции, а через аналогию. Это делает текст доступным, однако требует от внимательного читателя помнить, что метафора свидетельства о рождении не исчерпывает всей новозаветной доктрины спасения.

«Слово о Кресте» переносит центр рассуждения с уверенности как таковой на ее объективное основание. Боннке вспоминает Павла в Коринфе — человека в немощи и страхе, который тем не менее проповедует «Иисуса Христа, и притом распятого». Спасение, подчеркивает автор, не теория и не возбужденное религиозное переживание: его основание — совершившееся событие, смерть Христа за грехи. Это существенная богословская коррекция возможного субъективизма. Уверенность оказывается вторичной по отношению к кресту: верующий уверен не потому, что научился уверенно мыслить, а потому, что есть нечто совершенное Богом вне его — Христос умер и Евангелие возвещает значение Его смерти. Дальнейшая иллюстрация электрической сети типична для проповеднического таланта Боннке. Голгофа подобна электростанции, проповедь Евангелия — линии передачи, вера — включению рубильника; спасительная сила совершенного Христом начинает действовать в жизни принимающего благовестие. Иллюстрация упрощает сложный богословский процесс, но прекрасно передает главный тезис: одного информированного знания о кресте недостаточно; Евангелие должно быть принято верой.

В «Покорителе с кровоточащими ступнями» эта тема получает христоцентрическое и почти поэтическое развитие. Боннке противопоставляет тех, кто просто находился у креста, тем, кто увидел в Распятом истину. Люди могли наблюдать казнь, скорбеть или даже интересоваться Иисусом и все же оставаться лишь зрителями. В центре раздела оказывается римский сотник из Мк. 15:39, исповедавший: «истинно Человек Сей был Сын Божий». Для Боннке важно, что сотнику не потребовалось зрелищного избавления Иисуса от гвоздей; чудом стала сама любовь Божия, явленная в распятом Христе. Затем проповедник расширяет образ до исторической панорамы: распятый Христос покоряет Рим не сапогами армии, а «кровоточащими ступнями». Риторически это один из наиболее сильных фрагментов буклета. Исторические детали здесь используются прежде всего как проповеднический образ победы Евангелия через кажущуюся слабость креста.

Образ якоря в разделе «Якорь и предтеча» позволяет Боннке перейти от совершенного креста к будущей надежде верующего. Он обращается к Евр. 6:19–20 и развертывает морскую картину: «предтеча» достигает берега с якорем, тогда как корабль еще остается в море; затем судно постепенно подтягивается к месту, где якорь уже надежно закреплен. Христос, вошедший за завесу, становится таким Предтечей: верующий еще находится среди волн, но его надежда уже закреплена там, где находится Христос. В структуре всей книги этот образ очень важен. Ранее уверенность основывалась на прошедшем событии — кресте; теперь она связывается с настоящим пребыванием прославленного Христа и будущим достижением верующим небесного берега. Таким образом, уверенность получает эсхатологическую перспективу: это не только знание о прощении вчерашних грехов, но и надежда на завершение пути.

«Как разгромить сомнение» возвращает рассуждение в область практического душепопечения. Павел мог испытывать немощь, трепет и тяжелейшие обстоятельства, но эти состояния не уничтожали его знания о Боге. Боннке поэтому вновь противопоставляет чувства и Божье слово, причем делает это в наиболее прикладной форме: сомневающемуся читателю предлагается открыть Ин. 5:24 и перечитывать этот текст. Рассказ о мальчике из воскресной школы, который ночью кладет раскрытый Новый Завет под кровать и словно предлагает дьяволу самому прочитать Божье обещание, может показаться наивным, но прекрасно соответствует жанру книги. В нем в миниатюре содержится вся практическая программа Боннке: не вести бесконечный диалог с сомнением, а противопоставлять ему конкретное слово Писания. Автор резюмирует: «Слово Божие заставляет замолчать обвинителя и побеждает наши сомнения». Это особенно полезно для читателей, склонных к религиозной тревожности и постоянной проверке собственных чувств.

Однако Боннке не ограничивается внешним свидетельством текста. «Свидетель второй: Дух Божий» вводит Рим. 8:16: Дух Божий свидетельствует человеческому духу, что верующие — дети Божии. Здесь автор стремится удержать вместе объективное и внутреннее: человек верит Слову, а Дух делает реальность усыновления переживаемой — Бог становится не только предметом правильного исповедания, но Отцом, к Которому верующий взывает «Авва, Отче». Очень важно, что чувства в этой конструкции не уничтожаются. В начале книги Боннке резко отказывается делать их критерием спасения, но теперь говорит, что они могут быть «выверены» по свидетельству Духа. То есть эмоциональная жизнь не является фундаментом уверенности, однако способна прийти в соответствие с более глубоким свидетельством Бога.

Раздел «Секретарь Троицы» предлагает, возможно, самую смелую метафору книги. Боннке сравнивает Святого Духа с секретарем, сообщающим человеку решение, принятое Отцом и Сыном. Образ развертывается в форме воображаемого «заказного письма», в котором верующему сообщается о прощении грехов, записи имени в книге жизни, будущем наследстве и необходимости укрепляться Господом. Это типичный пример того, как Боннке переводит богословскую идею в легко запоминающийся проповеднический сюжет. Метафора не предназначена для точного описания внутритроичных отношений и при буквальном прочтении была бы слишком грубой; ее задача пастырская — показать, что внутреннее свидетельство Духа не создает нового спасения, а удостоверяет человека в том, что Бог совершил и обещал.

«Величайший труд Святого Духа» расширяет перспективу от индивидуальной уверенности к истории спасения. «Спасение — это величайший труд Святого Духа», — пишет Боннке. Он проводит читателя через Египет, Израиль, Вавилон и Рим к «полноте времени», рождению Христа, Голгофе и воскресению. Эта историко-спасительная панорама нужна для одного практического вывода: совершенное Богом ради спасения слишком велико, чтобы относиться к нему как к неопределенной возможности. Здесь хорошо видно характерное для Боннке стремление измерять уверенность не интенсивностью человеческой веры, а масштабом Божьего действия. Читатель призывается смотреть не внутрь себя в поисках достаточного уровня религиозности, а назад — на крест и воскресение, и вверх — на верность Бога.

Именно поэтому чрезвычайно важно, что книга заканчивается разделом «Без имитаций». Без него все предыдущее рассуждение легко можно было бы истолковать как обещание безусловного психологического спокойствия любому человеку, однажды произнесшему молитву покаяния. Боннке сознательно закрывает эту возможность. Он напоминает 2 Тим. 2:19: Господь знает Своих, но исповедующий Его имя должен отступить от неправды. Затем звучит предупреждение: «Существует ложная убежденность, ложная уверенность», когда человек хвалится опытом спасения, который никак не проявляется в характере, поведении и образе жизни. Образ попугая Полли развивает эту мысль: можно говорить как христианин, повторять правильные слова и внешне копировать христианское поведение, не имея новой природы. В результате финал существенно уравновешивает книгу. Объективное Божье обещание остается основанием уверенности, но настоящая вера не представляется безразличной к плодам жизни.

Сильнейшая сторона буклета — его последовательная христоцентричность. Несмотря на большое количество образов и примеров, Боннке постоянно возвращается к одному центру: уверенность возможна потому, что Христос умер за грехи, воскрес, принимает приходящего и является Предтечей верующего. Автор не предлагает технику самовнушения. Напротив, он борется именно с зависимостью от внутреннего состояния. В этом отношении книга способна оказаться особенно полезной для людей, которые подменяют веру ежедневной оценкой собственного духовного самочувствия. Одно из самых удачных пастырских предложений автора звучит почти афористически: «Тебе не нужно спасать твое спасение. Господь сохраняет твою душу!» За эмоциональной формой здесь стоит серьезный богословский тезис: субъектом спасения является Бог, а не способность верующего непрерывно поддерживать в себе состояние уверенности.

Не менее ценна структура «двух свидетелей». В протестантской пастырской практике тема уверенности иногда оказывается расколотой между двумя крайностями. В одной модели человеку предлагают почти исключительно посмотреть на собственные плоды и духовные переживания; в другой — просто вспомнить момент решения или однажды произнесенную молитву. Боннке избегает полного совпадения с обеими крайностями. Сначала идет Слово — объективное Божье обещание о Христе; затем Дух — внутреннее свидетельство усыновления; наконец, в разделе «Без имитаций» появляются плоды новой жизни. Такая последовательность богословски продуктивна: основание уверенности не превращается в моральную самооценку, но и уверенность не отрывается от реальности духовного обновления.

Еще одно достоинство — выдающаяся коммуникативность текста. Судебный зал, свидетельство о рождении, электростанция, якорь, письмо секретаря, мальчик с Библией под кроватью, попугай-имитатор — почти каждая важная мысль получает зримый образ. Для академического трактата подобная плотность иллюстраций была бы избыточна, однако для евангелизационного буклета она вполне оправданна. Особенно хорошо эти образы работают потому, что большинство из них не являются случайными украшениями. Суд связан с оправданием, якорь — с Евр. 6, свидетельство о рождении — с темой рождения свыше, электросеть — с применением совершенного Христом дела через веру. Боннке умеет превратить богословское утверждение в картину, которая остается в памяти после того, как читатель забудет отдельные аргументы.

К достоинствам следует отнести и то, что автор не романтизирует религиозные эмоции. Для евангелиста, чье служение связано с массовыми кампаниями и сильным эмоциональным воздействием проповеди, это особенно примечательно. Он прямо говорит, что человеческие переживания колеблются и после обращения и что вечная улыбка не является доказательством спасения. Тем самым книга фактически предохраняет читателя от зависимости от постоянного духовного возбуждения. Спасение остается истинным и тогда, когда верующий испытывает страх, печаль, усталость или внутреннюю сухость.

Вместе с тем именно проповеднический жанр определяет основные ограничения книги. Боннке чаще утверждает, чем разбирает возможные возражения. Его категорическая формула о том, что всякое учение, оставляющее человека в догадках относительно спасения, находится в дисгармонии с Новым Заветом, эффективно действует риторически, но не заменяет обстоятельного рассмотрения тех новозаветных текстов, которые христианские традиции связывают с отступничеством, пребыванием в вере, самоиспытанием и необходимостью терпения до конца. В буклете почти не рассматриваются Евр. 6, Евр. 10 в их предупреждающей функции, Рим. 11, 1 Кор. 10 и другие места, ставшие важными в исторических спорах о сохранении святых, возможности отпадения и характере окончательного спасения. Для поставленной автором евангелизационной задачи это понятно, однако читатель не должен принимать данный буклет за исчерпывающую разработку всей доктрины уверенности.

Есть и отдельные места, где образность опережает богословскую точность. Судебная сцена с уничтожением всех «доказательств» чрезвычайно выразительна, но способна создать впечатление, будто оправдание состоит просто в отсутствии материала для обвинения, тогда как новозаветная и особенно протестантская доктрина оправдания обычно говорит шире — о прощении, примирении, праведности и положении человека во Христе. Сам Боннке частично компенсирует это ссылками на Рим. 8:1, Кол. 2 и кровь Христа, однако метафору полезно читать именно как иллюстрацию, а не как исчерпывающую модель. То же относится к сравнению Святого Духа с «Секретарем Троицы». Для проповеди оно понятно; в тринитарном богословии выражение потребовало бы значительных оговорок, чтобы не представить Духа просто передатчиком решений двух других Лиц.

Особенно требует уточнения фраза о том, что после уверования в Слово и «только после этого» Святой Дух начинает действовать в жизни человека. В непосредственном контексте Боннке явно говорит о свидетельстве Духа относительно уже принятого спасения. Однако в отрыве от контекста формулировку можно понять так, будто Святой Дух вообще не действует до человеческой веры. Это было бы слишком сильным утверждением и вступало бы в напряжение со многими протестантскими описаниями обращения, где именно Дух обличает, пробуждает, призывает и делает возможным ответ веры. Здесь автору помогло бы различение предшествующего действия Духа, обращения, возрождения и последующего свидетельства усыновления.

Не вполне развернута и связь между уверенностью и святостью. В финале Боннке совершенно правильно вводит тему плодов и предупреждает об имитации, но делает это очень поздно. Из-за этого большая часть буклета может первоначально восприниматься как почти исключительно декларативная модель уверенности: если человек однажды покаялся и принял Христа, он должен просто считать себя спасенным независимо от чувств. Финальная глава показывает, что позиция автора сложнее: истинное спасение производит новую природу, любовь к братьям и реальное желание угождать Богу. Было бы богословски сильнее, если бы эта тема сопровождала аргументацию с самого начала и яснее объяснялось различие между основанием спасения, основанием уверенности и подтверждающими признаками новой жизни.

Некоторые исторические и филологические утверждения также используются без достаточного аппарата. Рассуждение о греческом слове, переведенном как «суд», и игра со словом «кризис», морское объяснение «предтечи», а также рассказ о последних словах императора Юлиана представлены как готовые иллюстрации, но не снабжены источниками или оговорками. Для популярного буклета 1993 года это не удивительно, однако при использовании текста в учебной аудитории преподавателю стоило бы отделять собственно библейскую аргументацию Боннке от вспомогательных исторических и этимологических построений. Главная сила книги находится не в этих деталях, а в ее центральной евангельской линии.

Для пасторов и душепопечителей буклет может быть полезен прежде всего как пример разговора с верующим, измученным повторяющимися сомнениями в собственном спасении. Его особенно легко использовать там, где человек постоянно пытается получить уверенность через анализ чувств, вспоминание силы первоначального опыта обращения или измерение своей духовной успешности. Боннке снова и снова возвращает такого читателя к Христу, обещанию Евангелия и свидетельству Писания. При этом пастору необходимо дополнить материал более обстоятельным учением о покаянии, вере, освящении, пребывании во Христе и пастырским различением между чувствительной совестью и беспечным самообманом.

Для студентов богословия книга представляет интерес как образец популярной евангелической сотериологии и проповеднической герменевтики. Она наглядно показывает, как доктрины оправдания, рождения свыше, усыновления, свидетельства Духа и окончательной надежды могут быть соединены в единую пастырскую аргументацию. В учебной работе особенно плодотворно сопоставлять сильные образы Боннке с полным контекстом используемых им библейских мест и спрашивать, где иллюстрация точно передает текст, а где начинает расширять его. Для преподавателей гомилетики книга интересна плотностью образов и способностью автора переходить от богословской формулы к конкретной сцене. Для исследователей постсоветского евангелизма русское издание ценно еще и как документ эпохи массовых международных евангелизационных кампаний начала 1990-х: характер распространения, тираж и миссионерская направленность непосредственно отражены в самом издании.

Для обычного церковного читателя сильнейшим результатом книги, вероятно, станет изменение самого вопроса. Боннке предлагает спрашивать не прежде всего: «Достаточно ли сильно я сейчас чувствую себя спасенным?», а: «Что Бог сказал о Христе и о верующем в Него?» Затем он добавляет второй вопрос: «Свидетельствует ли Дух о моем сыновстве и проявляется ли новая жизнь в любви и стремлении угождать Господу?» Такая последовательность позволяет избежать как тревожной интроспекции, так и беспечной самоуверенности. В этом и состоит главная ценность небольшого буклета. Боннке пишет с неизбежными для популярной проповеди упрощениями, иногда допускает чрезмерно широкие формулировки и не рассматривает весь спектр сложных текстов о сохранении веры, но он чрезвычайно ясно удерживает центр Евангелия: уверенность должна быть направлена не на уверенность как психологическое состояние, а на верного Бога, совершенное дело Христа, обещание Писания и свидетельство Духа. Поэтому его книга остается не столько теоретическим трактатом о субъективной убежденности, сколько настойчивым призывом перенести взгляд с собственной переменчивости на Божью верность.