Поиск
Настройки
Тема

Борисов – Постмодернизм

Борис Петрович Борисов - Постмодернизм
Это обзор книги «Борисов – Постмодернизм» Перейти к книге

Монография Б. П. Борисова «Постмодернизм», вышедшая в 2015 году в издательстве «Директ-Медиа», появилась в тот момент, когда сам предмет её исследования успел, по меткому замечанию автора, утомить человечество почти четырьмя десятилетиями своих «философских изысков». Ко второму десятилетию нашего века постмодернизм в России перестал быть интеллектуальной модой девяностых годов, когда переводы Деррида, Бодрийяра и Делёза воспринимались как глоток свободы после десятилетий обязательного диамата, и превратился в привычный, почти бытовой фон культуры: в рекламу, сетевое общение, политическое шоу, иронию, ставшую формой жизни. Борисов пишет именно из этой точки, и в этом заключается первая особенность его книги. Он не столько вводит читателя в мир постмодернистских текстов, сколько пытается понять постмодернизм как особую историческую эпоху, стоящую в одном ряду с Возрождением, Просвещением, Романтизмом и Модернизмом, как «состояние умов и настроений», которое лишь затем находит себе выражение в философской рефлексии. Отсюда главный вопрос книги: что произошло с человечеством, если его философия перестала видеть будущее, и есть ли у мысли выход из этого тупика? Ответ, который даёт автор, и метод, которым он к нему приходит, делают книгу интересной для богословского клуба совсем не там, где можно было бы ожидать, и потому требуют внимательного, а местами и полемического чтения.

Интеллектуальный контекст монографии важно назвать сразу, потому что без него логика автора остаётся непонятной. Борисов принадлежит к поколению отечественных философов, получивших советскую марксистскую выучку; в одной из сносок он с теплотой вспоминает прогулку по Ленинграду в мае 1985 года с известным эстетиком М. С. Каганом и его реплику о том, что «искусственный человек» всё равно будет человеком. Марксизм для автора не просто школа, от которой он отталкивается, а живой язык мысли: производительные силы, отчуждение, базис и надстройка, смена формаций, гегелевская диалектика Господина и Раба. Но этот язык соединён у него с натурфилософской конструкцией собственного изготовления, где мир делится на «стихийную» природу случайности и естественного отбора и «антистихийную» природу организации, разума, производства и техники. Постмодернизм в такой оптике оказывается не случайным капризом французских интеллектуалов, а духовным отражением объективного процесса: автоматизация и информатизация освобождают человека от труда по необходимости, и в тот самый миг, когда вековая мечта о «рае на земле» начинает сбываться, человечество впадает в депрессию. Метод аргументации поэтому двухступенчатый: сначала эмпирия, описание постмодернизма как «чувственного бытия» массового сознания, затем теория, реконструкция философов, и наконец собственная авторская парадигма, призванная вывести мысль из тупика.

Уже в первом параграфе первой главы, посвящённом самому понятию, Борисов задаёт тон всей книге. Он начинает с иронии над словом «пост-модерн», напоминающим об «останках», о том, что остаётся «после жизни», затем последовательно опирается на Н. Б. Маньковскую, на короткую «Заметку о смыслах „пост“» Ж.-Ф. Лиотара и на статьи из трёх англоязычных философских словарей. Из этих источников он вычленяет три момента: разочарование в несовпадении идеалов прогресса и его результатов, отказ от просветительского рационализма с его «единством истины» и обращение утратившего будущее сознания к прошлому, которое автор называет «старческим сознанием». Лиотаровская мысль о технонауках, развивающихся «независимо от нас», немедленно переводится на марксистский язык: производительные силы отчуждаются от человечества и подчиняют его себе. Итоговая формула параграфа служит ключом ко всему последующему: «Таким образом, характеризуя в самом первом, поверхностном виде, специфику философии постмодернизма, заострим внимание на том, что это есть учение о всеобщем бытии, исходя из установок антирационализма, антропологической трактовки сущности человека и сознания бытия под углом зрения открывшегося финализма человеческой истории». Три слагаемых этого определения, антирационализм, антропологизм и финализм, и станут предметом развёрнутого анализа в остальной книге.

Второй параграф первой главы, самый объёмный и самый публицистический, представляет собой социально-политический очерк постсоветской России, прочитанной в категориях постмодерна. Автор описывает строительство «земного рая» в СССР как многолетнюю войну партии с собственным народом, напоминает об обещании XXII съезда построить коммунизм к 1980 году, о кризисе, Перестройке и реставрации капитализма. Марксизм, по его мысли, «недоучёл», что человек есть не только продукт общественных отношений, но и «высший цвет природы»; ценой этого недоучёта стали десятки миллионов загубленных жизней. Результатом оказывается массовое «пофигистское» сознание, понявшее, что и обещания земного рая, и обещания небесного спасения одинаково обманчивы. Распадается духовное единство народа, ни одна национальная идея не работает, и прежде всего не работает религиозная, поскольку государство светское, а массовые умонастроения атеистичны; страна «научного атеизма», по словам автора, так и не вернулась «в лоно церкви». Жизнь «по понятиям» Борисов называет анархической самоорганизацией и находит в ней родство с анархическими идеалами западных постмодернистов. Атомизация семьи сравнивается с эллинистическим кризисом полиса, когда эпикурейство, стоицизм, скептицизм и кинизм учили уходу в частную жизнь. Здесь же автор неожиданно предлагает собственный политический рецепт: «анархический социализм» и прямое народовластие, при котором народ сам управляет принадлежащими ему ресурсами.

Наиболее оригинальным в этом очерке оказывается тезис о специфике российского постмодернизма. Подлинным предметом веры советского народа, считает Борисов, был не коммунизм, в который мало кто верил, а «загнивающий капитализм» с его импортными вещами и заграничной жизнью, о чём свидетельствуют анекдоты и очереди. Поэтому настоящий постмодерн пришёл в Россию не с крахом СССР, а с Перестройкой, развенчавшей миф о капитализме. Для грамотного и безбожного народа, пишет автор, будущее мертво изначально: нет ни божественного спасения, ни спасения в демократии, ни спасения от щедрот автоматизации. Молодёжь живёт оптимистическим постмодернизмом наслаждения, люди старше сорока лет живут постмодернизмом пессимистическим. В массовом сознании складывается парадоксальная конструкция, которую автор формулирует с афористической точностью: «„Рай земной для всего социального человечества“, — понятно окончательно, — просто невозможен. Остался только „рай небесный“. Он-то, действительно неизбежен, но его „уже не хочется“». Примечательно, что сам автор честно признаётся, что говорит здесь лично от себя, не опираясь на результаты строгих социологических измерений, и это признание стоит помнить при оценке всей эмпирической части книги.

Третий параграф выходит за пределы России и описывает три глобальных «духовных вектора» постмодерна: «конец истории», «Я-центризм» и экологическое сознание как попытку отсрочить этот конец. Сквозной формулой становится «пир во время чумы». Глобальные проблемы человечества, от термоядерной войны до экологии и демографии, сформулированы рационально и в принципе решаемы, но в них нет дальнего будущего, а есть лишь вопрос о том, как выжить сейчас. Особенно показательна для автора демография: регулируя рождаемость, человечество берёт на себя функции, принадлежавшие единственно Богу, а реальной угрозой становится уже не демографический взрыв, а депопуляция, к которой ведут гендерное равенство, компьютер и разрушение патриархальной семьи. Медицина, генная инженерия и протезирование открывают горизонт, на котором исчезнет сам человек. В итоге эпоха «маленьких людей» и «рабов божиих» объявляется законченной, и наступает «эпоха королей», то есть великих личных «Я». Анализ общества потребления продолжает эту линию: потребитель, в отличие от буржуазного делового эгоиста Гоббса, пассивен, нуждается в государстве как в кормушке и в виртуальном расширении бытия. Его поиски подлинности напоминают поиск подлинной любви в публичном доме, а нормой становится производство копий, «более подлинных, нежели сами подлинники». Глава завершается картиной человечества, которое радостно вырождается по сценарию «дудочки Крысолова», и вопросом о том, кто же этот «Коварный Искуситель», если наука, по убеждению автора, доказала отсутствие сверхъестественных сил. Ответ на этот парадокс Борисов ищет в философии.

Вторая глава посвящена постмодернизму как предмету философской рефлексии и построена как последовательность портретов. В первом же примечании автор честно предупреждает, что его реконструкция одностороння, и приносит извинения за незначительные искажения взглядов реферируемых мыслителей, вызванные стремлением сблизить их позиции в рамках общей парадигмы. Открывает галерею Ги Дебор с его «обществом спектакля», где общественные отношения опосредованы образами, а спектакль оказывается не ложью, а реализовавшимся мировоззрением, несущим дыхание смерти. Выход, который Дебор видит в естественной самоорганизации через рабочие Советы, автор квалифицирует как анархическую проповедь возврата к естеству природы, ещё модернистскую по своей надежде. Затем следует Деррида, деконструкцию которого Борисов называет фактическим ядром философии постмодернизма. Изложение почти целиком построено на одном эссе, «Структура, знак и игра в дискурсе гуманитарных наук»: история метафизики предстаёт как цепь замещений центра, в которую входят сущность, субстанция, субъект, сознание, Бог и человек; центр оказывается «не-местом», всё становится дискурсом, трансцендентального означаемого нет. Автор прочитывает это как раскрытие нецентрированной первоосновы игрового становления, хаоса, и делает вывод, что деконструкция возрождает псевдомифологическое сознание, творящее и бытие, и его истину.

Самый подробный портрет посвящён Бодрийяру, причём сюда автор встраивает собственную философию истории. История есть субъективно переживаемое движение к идеалу, но идеал по своей сути ироничен: в нём разрешаются все противоречия, а значит, он есть образ конца движения, то есть смерти. Когда субъект распознаёт эту иронию, история останавливается и превращается в хронологию, желание счастья уходит в иллюзию, и возникает симулякр, художественный образ, вставший на место действительного бытия. Борисов подробно излагает «Систему вещей», «Симулякры и симуляцию», «Америку» и «Соблазн»: реконструированную старинную ферму, кофейный суррогат, имитирующий продукт «еще более кофейного», чем натуральный кофе, Диснейленд, прецессию симулякров, при которой карта предшествует территории, четыре фазы образа и три порядка симулякров. Опираясь на Фейербаха в ленинском конспекте, он отличает симулякр и от искусства, которое не требует признавать себя действительностью, и от религии, которая этого требует. Симулякр, по его словам, есть ложь, которая не скрывает, что она ложь, но выглядит «правдивей правды». Гиперреальность становится «третьей природой» после стихийной и производственной, опустошающей душу и одновременно скрывающей пустоту.

Далее следуют «Анти-Эдип» Делёза и Гваттари и «экологическая философия» Умберто Эко. Связку автор находит в том, что человек ищет не истины, а счастья, и прячет голову в песок, поскольку истину он уже увидел; для этого вводится выражение «метод страусов». «Анти-Эдип» сводится к четырём тезисам: человек по своей основе есть живое импульсивное существо; внутри самой жизни зарождается антистихийное начало, «тело без органов»; оно сначала усиливает человека, затем становится диктатором и в зрелой форме выступает как безличный Капитал; наконец, Капитал заменяет человека автоматикой, но у человечества остаётся шанс вернуться в природу через «желающее производство». Эко подан как умеренный постмодернист, который сохраняет ценность разума, но настаивает на первенстве морали: решение применить интеллект есть выбор нравственный, этика начинается с появлением Другого, а с текстом нельзя делать всё что угодно. Особенно ценна здесь мысль самого Борисова, что постмодернизм, вопреки антирационалистической риторике, остаётся внутри ренессансно-просвещенческой парадигмы гуманизма, а экологизм есть своего рода «перевёрнутый пантеизм»: если ренессансный пантеизм делал человека продолжателем дела Бога и выводил его за пределы природы, то постмодернизм возвращает человека в природу ради самосохранения. Резюме главы звучит иронически: всё это философствование, по словам автора, «красиво», но утопично, а его горизонт ограничен ближайшим завтрашним днём.

Третья глава, посвящённая парадигме «человекоцентризма», составляет теоретическое ядро книги. Её первый параграф объявляет постмодернизм философским сознанием, адекватным ступени «старости» в истории человечества. Борисов различает три концепции сущности человека: «божественную», «социальную» и «антропологическую», где человек есть высший цвет живой природы, и утверждает, что понятие старости человечества применимо по-настоящему лишь к последней. Для «социальной» концепции человечество всегда молодо, ведь отношения не стареют, а их носителем может стать и робот. Для «божественной» концепции старостью оказывается вся история с момента появления мировых религий, и эту мысль автор формулирует с вызывающей резкостью: «Религиозное сознание нацелено на смерть человека и в таком качестве „ожидания смерти-Спасения“ оно адекватно не молодости, а старости духа, причем берет такой свой отсчет, как минимум, с момента возникновения мировых религий». С позиции же антропологической сущности старость означает исчерпание потенций вида и доживание на «проценты» с накопленных производительных сил, а экологизм постмодернистов направлен на «вольер зоосада», где и овцы целы, и волки сыты. В мелкошрифтовых отступлениях автор развивает натурфилософию «пост-жизни»: зрелая антистихийная природа есть не смерть, а иная форма жизни, робот по функциям неотличим от человека, а «пост-человек» станет отправной точкой космического разума. Сюда же относится пространный «мысленный эксперимент» о войне людей с машинами, который сам автор характеризует как фантазию в духе «современного голливудского кино».

Второй параграф третьей главы расширяет диагноз: кризис постмодернизма оказывается кризисом философии в целом, поскольку человекоцентризм присущ ей по самой природе. Философ всегда личность, философия не бывает коллективной, в отличие от науки с её требованием объективности и религии с её требованием веры в учение. Ренессансный гуманизм с его формулой человека как венца и продолжателя Божественного творения сделал человекоцентризм явным, а значит, конечным и исчерпаемым. Дальнейшая история новоевропейской мысли предстаёт у Борисова как история распада: гносеологический раскол бытия на феноменальное и ноуменальное у Канта, рационализм, который, по выражению автора, в философии Гегеля «обесчеловечил человека», распад философии на материализм и идеализм, позитивизм, отказавшийся от статуса мудрости, марксизм с его «социальной сущностью», и наконец иррационализм от Шопенгауэра и философии жизни до экзистенциализма, фрейдизма и постмодернизма. Здесь автор формулирует, пожалуй, свой самый важный историко-философский тезис: «„Постмодернизм“ открыто демонстрирует крах парадигмы „гуманизма-человеко-центризма“ в развитии философского самосознания человечества». Оригинальность постмодернизма, по Борисову, состоит не в его образах потребительского рая, а в том, что он выводит традиционное философствование в тупик неспособности развиваться в прежнем направлении.

Отсюда естественно вырастает третий параграф, посвящённый поиску новой парадигмы, и его исходный тезис автор выносит в эпиграф: «Самое главное, что характеризует „постмодернизм“ ― это философствование на основаниях сознания, не видящего для человека-человечества настоящего большого будущего. И единственное, что способно возвратить для философии крепость опоры ― узрение такого будущего, в котором человек перестал бы чувствовать себя „просто вымирающим видом“». Борисов последовательно проверяет три кандидата. Парадигма социальной сущности человека полезна для критики, но не позволяет отличить человека от обучающегося технического устройства. Парадигма антистихийной природы, или ноосферы, равно хорошо толкуется с позиций религиозного учения о Божественном творении и с позиций материалистического «труда, сделавшего человека человеком», но она, признаёт автор, «унижает и оскорбляет» человека, превращая всю его историю в предысторию. Собственная парадигма автора, «цельной становящейся-саморазвивающейся природы», видит в человечестве грань перехода от стихийной природы к антистихийной: оно одновременно вершина эволюции и начало «второй природы». Появление «искусственного человека» оказывается не злонамеренным вторжением, а вершинным достижением истории, и автор в сноске сам признаёт идеологичность этого вывода, замечая, что человечество всегда мечтало подняться к уровню богов, и этот миг наконец наступил.

Четвёртый параграф перечитывает в свете новой парадигмы центральные понятия второй главы. Постмодернизм, по Борисову, в чём-то прав, но тенденциозен и односторонен. Общество спектакля закономерно, поскольку ролевая театральность входит в саму сущность социальности, а личность определяется как персонифицированная индивидом социальная функция; когда автоматизация снимает экономическое отчуждение, роли не исчезают, а становятся свободными «имиджевыми» ролями хобби, и с этим спектаклем человечество вступает в коммунистическую формацию. Деконструкция лишает настоящее вектора к будущему и приводит к плюрализму историй, к «аналоговому» вживанию в прошлое и к атомистической неомифологии личного «Я», за торжеством которого растёт, по выражению автора, подлинный «материальный» тоталитаризм антистихийной природы. Анархический социализм оборачивается раем деградации и «тотальной скукой», которую автор иллюстрирует пушкинской старухой из сказки о рыбаке и рыбке; в этот рай входят лень, отказ от детей, культ здоровья и дух суицидального терроризма. Единственный выход Борисов видит в том, чтобы бессмертие стало предметом потребления, а личный дух совершил «исход» из тленного тела в новый носитель. Именно здесь, что особенно важно для христианского читателя, автор прямо ссылается на Писание: «как предугадывало сию ситуацию „Священное Писание“ христиан, некоторые из людей, все же, в своем бытийном самоопределении изберут „жизнь вечную“». Однако реальность этой возможности, продолжает он, открывается не тогда, когда «религиозные фанатики» молятся о загробном спасении душ, а тогда, когда известен путь не мистического, а реального спасения, то есть технического переноса сознания. Последний шаг он называет эффектом доктора Фауста.

Заключение и приложения завершают построение. Автор начинает заключение с марксова тезиса о том, что бытие определяет сознание, иронически благодарит творцов Перестройки, без которых не возник бы дух постмодернизма, пронизывающий работу, и утверждает, что новая парадигма сохраняет понятия истории и прогресса: человечество однажды должно будет уйти, но это не крах, а «час Икс», ибо вся его история была лишь зародышевым существованием зрелой антистихийной природы. Пессимизм преодолевается не эйфорией, а трезвостью. В приложениях, составленных из «подготовительных материалов», автор описывает переход к постчеловеку как мирный процесс, движимый соблазном практического бессмертия, даёт трёхуровневую типологию художественного, где мифологически-религиозное сознание стоит на низшей ступени, и предлагает личности стратегию «атомистического индивидуализма» и «кинической модели» существования на содержании государства. Но среди этих выкладок есть одна страница, где интонация меняется, и автор, вернувшись из «зазеркалья» постчеловеческого будущего на грешную землю, говорит о том, что мы однажды уйдём в мир иной без всяких шансов на возвращение, кроме иллюзорной виртуальной реконструкции нашего «Я», двойник которой будет утверждать, что он и есть мы, но мы об этом уже ничего не узнаем. Это, пожалуй, самое человечное место книги, и оно незаметно подрывает весь её техно-оптимизм.

Кому может быть полезен этот труд? Прежде всего тем, кто хочет понять постмодернизм не как набор модных терминов, а как культурное состояние, в котором живут наши прихожане, студенты и дети. Пастор и проповедник найдут здесь яркое и местами пронзительное описание того массового сознания, к которому обращена сегодня евангельская весть: сознания, утратившего будущее, живущего «пиром во время чумы», ищущего подлинности, но находящего лишь её эффект, бегущего в виртуальность и симулякры. Студенты богословских школ и семинарий, изучающие апологетику и современную философию, могут использовать книгу как своеобразную хрестоматию: обширные цитаты из Дебора, Деррида, Бодрийяра и Эко, при всех оговорках относительно их интерпретации, дают первое представление о текстах, к которым многие никогда не обратятся напрямую. Особую ценность книга имеет для тех, кто занимается апологетикой в русскоязычной среде, поскольку она показывает изнутри, как мыслит образованный постсоветский материалист, воспитанный на марксизме и пришедший к трансгуманизму. Мирянам, ищущим интеллектуальных ответов, книга будет трудна: тяжеловесный стиль, гигантские сноски, бесконечные кавычки и многоуровневая буквенная рубрикация требуют терпения и подготовки. Специалистам по философии она даст скорее материал для полемики, чем надёжное исследование.

Сильные стороны монографии заслуживают признания, и начать стоит с самого замысла. Прочитать постмодернизм как эпоху и состояние массового сознания, а не только как совокупность философских доктрин, есть ход эвристически плодотворный, и он поразительно созвучен богословской диагностике нашего времени как времени утраты эсхатологической надежды. Метафора старости человечества, при всей её спорности, схватывает нечто действительно существенное: культура, переставшая ждать будущего, обращается к прошлому, к ретро, к реконструкции, к ироническому коллажу, и это наблюдение хорошо объясняет и музейную ностальгию, и сетевую культуру вечного повтора. Тезис о специфике российского постмодернизма, родившегося не из краха веры в коммунизм, а из краха мифа о капитализме, оригинален и убедителен. Ценна и мысль о том, что постмодернизм, вопреки собственной риторике, остаётся внутри гуманистической парадигмы, а его экологизм есть перевёрнутый ренессансный пантеизм; она позволяет увидеть в постмодерне не разрыв с Новым временем, а его последнюю стадию. Широкая историко-философская схема кризиса новоевропейского гуманизма от Канта и Гегеля через Фейербаха и позитивизм к философии жизни и постмодернизму связна и полезна для преподавания. Защита у Эко закрытого текста, с которым нельзя делать что угодно, созвучна евангельской герменевтике, настаивающей на авторском смысле и каноне. Наконец, многие футурологические наблюдения автора, сделанные в середине прошлого десятилетия, звучат сегодня, в эпоху искусственного интеллекта и замещения интеллектуального труда, почти пророчески: вопрос о том, что станет с массами, ставшими «лишними», и как изменится человек, отсечённый от рутинной умственной работы, теперь обсуждается всерьёз.

Особенно важно, что книга, сама того не желая, становится ценным свидетельством. Борисов с редкой последовательностью показывает, во что превращается христианская эсхатология, когда из неё изъят живой Бог. Он сам угадывает генетическую связь утопий земного рая, от ренессансных до марксистской и постмодернистской, с секуляризированным христианским ожиданием конца истории; эта мысль перекликается с известными работами К. Лёвита и Э. Фёгелина о секуляризации эсхатологии, хотя автор их не называет. Его собственная парадигма доводит этот процесс до логического предела: христианский словарь вечной жизни, нетленного тела, исхода духа, спасения и рая полностью переносится на технологический проект переселения сознания в машину. Для евангельского читателя такая книга служит своего рода доказательством от противного: она демонстрирует, что секулярная мысль, честно додумывающая собственные основания, не находит будущего для человека, кроме исчезновения в «подсистеме» антистихийной природы, и вынуждена называть это исчезновение спасением.

Переходя к критике, необходимо прежде всего сказать о философском уровне книги, поскольку честность требует признать его неровность. Жанрово монография неоднородна: значительную часть первой главы составляет политическая публицистика о коррупции, «новых русских», выборах и олимпийском Сочи, и автор сам признаёт отсутствие для неё эмпирической базы. Реконструкции философов тенденциозны, что автор также признаёт, но признание не отменяет искажений. Деррида пересказан с натурфилософской перекодировкой, в которой появляются «две природы», хаос и возврат к стихии, хотя деконструкция как раз проблематизирует любую оппозицию природы и культуры, о чём свидетельствует и приведённый самим автором фрагмент о Леви-Строссе и запрете на инцест. «Тело без органов» у Делёза и Гваттари противостоит организму и организации, а Борисов отождествляет его с организацией и Капиталом; «Анти-Эдип», будучи прежде всего критикой психоанализа, назван фрейдизмом, расширенным до онтологии. Эко превращён в «экологического философа», хотя разобранные тексты посвящены гипертексту, этике и диалогу о вере. Приписывание всем постмодернистам общей программы анархического социализма есть явная натяжка, а сближение российской жизни «по понятиям» с западным философским анархизмом смешивает уголовно-бытовое и интеллектуальное. Лиотар представлен лишь короткой заметкой, без «Состояния постмодерна», а вторичная литература почти отсутствует: нет ни Ильина, ни Джеймисона, ни Хабермаса. Источники цитируются в основном по сетевым библиотекам без страниц.

Немало и фактических неточностей, некоторые из которых особенно чувствительны для богословского читателя. Автор утверждает, будто Библия обещает население Земли примерно в сто сорок тысяч человек, которых Господь заберёт на небеса; очевидно, имеется в виду число сто сорок четыре тысячи из седьмой и четырнадцатой глав Откровения, причём искажённое, а сразу за ним в Откр 7:9 следует видение великого множества, которого никто не мог перечесть, так что подобное прочтение свойственно разве что Свидетелям Иеговы. В сноске об иконоборчестве автор приписывает иконоборцам создание «Канона» образов и разгром раннехристианских храмов, тогда как почитание образов отстаивали иконопочитатели и Седьмой Вселенский собор; псевдобиблейский эпиграф Бодрийяра из «Симулякров и симуляции», которого нет в книге Екклесиаста, принят им за подлинную ссылку. Буддизм вместе с христианством будто бы преодолел представление о круговороте перерождений, хотя сансара составляет основу буддийского учения. Неотомизм отнесён к иррационализму, опирающемуся на интуицию и откровение, хотя томизм принципиально рационалистичен. Рост населения с середины семидесятых годов назван почти трёхкратным, тогда как он был менее чем двукратным; угроза «перегрева Солнца» объявлена сегодня очевидной, хотя речь идёт о миллиардах лет. Встречается и «эллинистический Рим», и киники как массовый слой избирателей на государственном содержании. Эти ошибки не разрушают общей конструкции, но заставляют читателя относиться к историческим экскурсам автора с осторожностью.

Глубже фактических ошибок лежат слабости самой аргументации. Авторская схема строится на организмической метафоре молодости, зрелости и старости человечества, которую Борисов для чужих концепций признаёт лишь метафорой, а для своей принимает буквально, почти не обосновывая. Его технологический детерминизм нефальсифицируем: любой факт, будь то забота об экологии, развитие медицины, рост бюрократии или мир между народами, истолковывается как ироническая хитрость антистихийной природы, ведущей человечество к постчеловеку. Это гегелевская хитрость разума, превращённая в своеобразную теодицею машины, а сама антистихийная природа, которая «заботится», «готовит» и «действует иронически», оказывается безымянным квазибожеством. Здесь же обнаруживается и главное самопротиворечие книги: упрекая постмодернистов в истерии конца истории, автор сам постулирует конец человеческой истории и исчезновение человека как вида, а признав, что парадигма ноосферы унижает человека, лишь переименовывает то же самое унижение в трезвость. Проблема личной идентичности при переносе сознания не решена, и страница «зазеркалья» показывает, что сам автор в глубине души понимает: двойник не будет нами. Наконец, этическое измерение книги почти пусто, а местами тревожно: об отказе от деторождения сказано, что это «великая сила» личности, «киническая модель» жизни на содержании государства представлена как самая эффективная, гендерное равенство истолковано как сознательная манипуляция, а в рассуждениях о прекращении естественного отбора и выживании «слабейших» слышится социал-дарвинистская интонация.

С евангельской позиции главный вопрос к книге касается её понимания человека. Борисов колеблется между тремя образами: человек как «высший цвет природы», человек как «зоологический» эгоист, в эгоизме которого коренится уникальность личности, и человек как переходная ступень, «подсистема» зрелой антистихийной природы. Ни один из этих образов не способен удержать то, что Писание называет образом Божиим (Быт 1:26–27), то есть достоинство человека, коренящееся не в его функциях и не в уровне организации материи, а в отношении к личному Творцу. Именно поэтому разговор о «человекоцентризме» оказывается у автора столь безысходным: он справедливо видит, что гуманизм, сделавший человека мерой всех вещей, исчерпал себя, но выход ищет не в возвращении к Богу как средоточию бытия, а в ещё более радикальном растворении человека в безличном процессе. Библейская антропология предлагает третий путь, который в схеме автора не предусмотрен: не человекоцентризм и не природоцентризм, а теоцентризм, в котором человек обретает себя именно потому, что не является центром. Примечательно, что Борисов сам упоминает «космологизм и теоцентризм» как возможные иные парадигмы мировоззрения, но не задерживается на этой мысли ни на мгновение, объявляя религию ранней, фантазийной ступенью освобождения антистихийной природы.

Ещё более серьёзны искажения христианской сотериологии и эсхатологии. Христианство представлено в книге в карикатурной неоплатонически-пантеистической версии: спасение есть слияние души с «Богом-Универсумом» и освобождение от бренной плоти, возвращение к Богу есть утрата собственной сущности, а потому религиозное сознание нацелено на смерть. На этой подмене построен и вызывающий тезис о том, что рай, прекращающий всякую изменчивость, означает абсолютную смерть субъекта, тогда как ад, сохраняющий изменчивость страданий, оставляет душу живой. Но библейская вера не знает растворения личности в безличном Первоначале. Она исповедует творение из ничего и неустранимое различие Творца и твари, воскресение тела, а не бегство из него (1 Кор 15:42–44), новое небо и новую землю (Откр 21:1–5), вечную жизнь как познание единого истинного Бога (Ин 17:3), то есть как личное общение, которое не останавливает жизнь, а впервые даёт ей полноту. Вера в загробную жизнь объявлена автором плодом невежества, а жизнь функциональным свойством высокоорганизованной материи, но обе декларации остаются именно декларациями, не подкреплёнными аргументами. Особенно показательна попытка присвоить слова Писания о «жизни вечной» и «нетленном теле» проекту технического бессмертия. Здесь спасение превращается в самоспасение, дар Божий в потребительский товар, а воскресение в смену носителя, и мечта человечества «подняться к уровню богов», которую автор оценивает как идеал и цель истории, прямо воспроизводит древнее обетование змея из Быт 3:5. Сам Борисов этой параллели не проводит, но для христианского читателя она очевидна: перед нами не преодоление постмодернизма, а его техно-гностическое продолжение.

Не менее показательна и картина религии в целом. Вера в богов, в небесный рай и в коммунистический рай на земле поставлены в один ряд и возведены к одному источнику, который автор обозначает формулой «великая человеческая лень»; отголоски первобытной оргиастической обрядности автор находит в религиозном богопочитании; религиозная медитация стоит в одном ряду с искусством, досугом и психоделиками как средство снятия социального напряжения. Между библейской верой и мифологией нет ни малейшего различения, христианская надежда отождествлена с утопией «скатерти-самобранки», а Церковь как живое сообщество не обсуждается вовсе. Религиозное возрождение в постсоветской России проигнорировано, а тезис о том, что страна не вернулась «в лоно церкви», дан без всяких данных. Для славянских евангельских христиан небезынтересно мимоходное упоминание баптистов среди тех религиозных общностей, которые в девяностые годы покинули «тонущий корабль СССР»; но и здесь автор не видит за эмиграцией ни памяти о гонениях, ни поиска свободы веры. Всё это делает книгу ненадёжным путеводителем в вопросах религии, но превосходным документом того, как религию видит секулярное сознание, сформированное «научным атеизмом».

И всё же итоговая оценка не может быть только отрицательной. Монография Борисова не стала, вопреки своему замыслу, ни строгим исследованием постмодернистской философии, ни убедительным выходом из её тупика. Однако она с редкой откровенностью ставит вопрос, который богословие обязано слышать: что делать человечеству, переставшему ждать будущего? Автор прав, когда видит в постмодерне симптом исчерпания гуманизма, прав, когда описывает пустоту потребительского рая и бегство в симулякры, прав, когда замечает, что небесный рай массовому человеку «уже не хочется». Его собственный ответ, растворение человека в машине под видом бессмертия, есть лишь самый последовательный вариант того же бегства. Христианская надежда говорит о будущем, которое не есть смерть, о Царстве, которое приходит не как продукт производительных сил, а как дар Божий, о воскресении, в котором человек не перестаёт быть собой, а впервые становится собой вполне. Читать книгу Борисова стоит именно в этом свете: как честное свидетельство тупика, в который приходит мысль без Бога, и как повод внятно и интеллектуально ответственно говорить о живой надежде (1 Пет 1:3) людям, которым кажется, что у истории больше нет будущего.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!