Поиск
Настройки
Тема

Борисов - Триадосис - союз с триединым Богом

Эдуард Борисов - Триадосис - союз с триединым Богом
Это обзор книги «Борисов - Триадосис - союз с триединым Богом» Перейти к книге

Книга Эдуарда Борисова «Триадосис — союз с Триединым Богом» вышла в 2021 году в издательстве Киевской богословской семинарии, к двадцатипятилетию этой школы. Это перевод английской монографии, опубликованной двумя годами ранее в издательстве Wipf and Stock; для русского издания автор написал отдельную заключительную главу. Появление такой книги на русском языке закономерно. Последние полвека протестантская библеистика пересматривает классическое реформационное прочтение апостола Павла. Сначала «Новый взгляд на Павла» поставил под сомнение, что центр павловой сотериологии составляет индивидуальное оправдание верой. Затем ограниченность и самого «Нового взгляда» стала очевидна, и исследователи обратились к категориям сопричастности, союза со Христом и бытия «во Христе». На этой волне ряд англоязычных учёных, прежде всего Майкл Горман, Стивен Финлан, Дэвид Литва и Бен Блэквелл, решился применить к Павлу святоотеческое понятие теозиса, то есть обожения. Параллельно финская школа Туомо Маннермаа, выросшая из диалога с Русской православной церковью, предложила читать в этих категориях самого Лютера. Для евангельского богослова, выросшего, по его словам, «в преимущественно восточно-православной культуре», тема не только академическая: протестантская община постсоветского пространства постоянно соседствует с православием и должна решить, есть ли ей что сказать о «причастниках Божеского естества» (2 Пет. 1:4).

Главный диагноз Борисова сформулирован уже в предисловии. Термин «теозис» в современной библеистике, по его мнению, употребляется слишком упрощённо, и все существующие попытки найти обожение у Павла неудовлетворительны: Литва привносит в апостола слишком много, Блэквелл подходит к нему слишком узко, Горман и Финлан слишком обобщённо. Общий недостаток у них один. Их модели либо антропоцентричны, либо христоцентричны, и в них Дух Святой, а нередко и Отец, отходят на периферию, так что библеистика незаметно скатывается к бинитаризму. Свою программу автор выражает так: «Утверждая связь между теозисом и Троицей, эта книга намеревается переопределить значение обожения как по сути тринитарный проект, при котором верующие переживают преображение в образ триединого Бога, а не только в образ Христа». Для этого проекта он вводит рабочий неологизм «триадосис». Термин должен вобрать в себя разнородные патристические подходы и при этом назвать главное: спасение есть замысел Отца, который восстанавливает человечество в союзе с Собой во Христе силой Духа. Метод автор называет «многосоставным», и в нём три линии. Первая — исторический ответ на религиозно-историческую реконструкцию Литвы, где автор показывает, что историческая критика неизбежно несёт в себе богословские предпосылки. Вторая — «история воздействия» (Wirkungsgeschichte), то есть чтение Павла через последующую традицию. Третья — терминологическая аккуратность, которой, по мнению автора, недостаёт Горману.

Первая глава прежде всего защищает саму возможность такого исследования. Борисов отдаёт себе отчёт, что историко-критическая школа от Вреде до Райсанена считает богословское толкование Писания посягательством на научность. Против неё он выставляет движение «богословской интерпретации» (Хейз, Ванхузер, Трейер) и вслед за Далеем называет натуралистический подход «методологически атеистическим». Здесь звучит одна из самых интересных мыслей книги: библеистика, ограничивающая себя исторически «осязаемым», обречена быть христологической, а не тринитарной, потому что Дух не принадлежит к исторически осязаемым величинам. Значит, пневматологический дефицит современной науки о Павле обусловлен не только экзегетикой, но и методологией. Законность чтения Павла через отцов и позднейшие термины автор обосновывает Штайнмецем и понятием «равнозначного суждения» Дэвида Йего: слова «Троица» в Писании нет, но есть суждения, которые никейское исповедание лишь эксплицирует. С той же интеллектуальной честностью оговорены пределы работы. Католическая традиция исключена, многие ключевые фигуры от Афанасия и Максима Исповедника до Лосского не рассматриваются, а Зизиулас признан не выразителем православного консенсуса.

Вторая глава даёт обстоятельную карту протестантских сотериологических дебатов. Автор начинает со Стендаля и его критики «интроспективной совести Запада», затем излагает «заветный номизм» Сандерса, реабилитировавший иудаизм Второго храма, и понимание «дел закона» у Данна как пограничных маркеров идентичности. Позиция автора взвешенная. Он принимает освобождение иудаизма от обвинения в легализме, но в вопросе о преемственности заветов встаёт на сторону Райта и подробно разбирает поправки к «Новому взгляду». Социологическое прочтение Фрэнсиса Ватсона он отвергает за то, что социология затмевает богословие, а суперсессионизм противоречит Рим. 9–11. У Саймона Гатеркола он принимает тезис, что сходство Павла с иудаизмом разбивается о павлову пневматологию. Однако именно тут Борисов ставит неудобный вопрос: если всякое послушание верующего есть дело Духа, то какой смысл в суде по делам, о котором говорят Рим. 2:6 и 1 Кор. 3:10–15? Ответ он находит у Дона Гарлингтона: для Павла есть лишь одно основание оправдания на обеих его стадиях, нынешней и последней, и это основание — союз со Христом. Далее излагается Уильям Кэмбелл с его отказом от идеи «третьей расы»: соединиться со Христом не значит с Ним слиться. Глава подводит к модели союза со Христом у Константина Кэмбелла. Важен вывод, сделанный в разделе о сопричастности. Господство греха для Павла проблема более глубокая, чем вина. Адам и Христос выступают представителями двух сфер, и их представительство основано на сопричастности, а не на вменении, хотя замещение при этом не упраздняется: вслед за Райтом автор говорит, что Мессия может быть заместителем именно потому, что Он представитель. Совершённое во Христе объективно, по итоговой формуле главы, усваивается каждому верующему Духом через присоединение ко Христу. Обзор учёных, писавших о теозисе у Павла, от Жюля Гросса и Нормана Рассела до Гранта Макаскилла и Уэсли Хилла, показывает, что идеи, родственные обожению, Павлу не чужды; недостаёт же именно тринитарного анализа.

Третья глава, вероятно, самая оригинальная в историческом отношении. Автор расширяет двучленную схему Ферберна и предлагает различать в патристике четыре траектории понимания обожения, оговаривая их условность. Первую он называет «апофеозом». Она представлена Климентом Александрийским, Оригеном и Евагрием, у которых обожение достигается созерцанием и подражанием божественным атрибутам. Климент первым ввёл лексику обожения, различил образ и подобие и учил о ступенях восхождения гностика, но его христология, по оценке автора, ещё не достигла никейской зрелости. Поэтому Христос предстаёт у него скорее совершенным Руководителем и образцом, чем совершенным Искупителем. У Оригена Борисов находит учение о предсуществовании душ, понимание оправдания как прогрессивного освящения и даже тринитарную схему участия в Сыне, Духе и Отце. Тем не менее спасение у Оригена, по мнению автора, слишком зависит от интеллектуального восхождения и накопления заслуг. Евагрий с бестелесной эсхатологией довершает эту линию: аскетическое восхождение вытесняет у него сопричастие обоженной человечности Христа.

Вторую траекторию автор, вслед за Блэквеллом, называет «христосисом». Её представляют Ириней Лионский и Кирилл Александрийский. Ириней с его учением о рекапитуляции, о Сыне и Духе как руках Божиих и знаменитой формулой о Слове, ставшем тем, что мы есть, чтобы сделать нас тем, что Он есть, понимает «богов» восемьдесят первого псалма как усыновлённых сынов. Его обожение по существу христоцентрично. Кирилл учит, что Дух, утраченный Адамом, возвращается человечеству в крещении Христа. Он различает божественность по природе и по усыновлению, а Евхаристию понимает как реальное сопричастие плоти Слова. Существенно, что самого Кирилла Блэквелл называет глубоко тринитарным мыслителем, и Борисов обращает это признание против его же узкой схемы: Кирилл, по мнению автора, стоит на пути к третьей, высшей траектории.

Эта третья траектория и есть «триадосис» в собственном смысле. Автор находит её у каппадокийцев. У Василия Великого обожающее действие Духа становится доводом в пользу Его божественности, а простая сущность Бога противопоставлена многоразличным действованиям. У Григория Нисского есть единство действия Троицы и бесконечное восхождение эпектасиса. У Григория Богослова есть сам неологизм θέωσις, принцип исцеления лишь воспринятого Словом и учение о монархии Отца как причине равенства Лиц. Итог этого раздела автор выражает предельно ясно: «Взаимоотношение между Богом и людьми происходит на уровне личностей, а не природ. Обожение — это преображение личности, не сущности». Здесь задан догматический стержень всей книги. Каждую последующую традицию Борисов проверяет одним вопросом: на каком уровне совершается союз, на уровне природ, энергий или личностей? Четвёртую траекторию, паламитский «энергеосис», автор оценивает наиболее критически. Он выдвигает три возражения. Первое: различение сущности и энергий угрожает божественной простоте. Второе: вечные энергии плохо согласуются с конечным творением, так что Паламе пришлось допустить энергии, имеющие начало и конец. Третье: энергии оказываются одновременно проявлениями природы и «относительными» к Лицам. Вывод автора: учение Паламы не является общепризнанной православной догмой. Глава завершается упрёками. Блэквеллу сказано, что, ограничив себя Иринеем и Кириллом, он неизбежно исказил найденное у Павла: «ища христосис, он обнаруживает христосис». Горману сказано, что он вообще не показал исторической основы своего понятия обожения.

Четвёртая глава обращается к реформаторам, и для евангельского читателя она, пожалуй, самая значимая. Отправная точка — старая дилемма между «наделением праведностью» и «объявлением праведности». Католическая схема рискует превратить благодать в автономную собственность человека, протестантская рискует свести оправдание к юридической фикции. Тезис главы состоит в том, что ни Лютер, ни Кальвин не отделяли Дарителя от дара. Изложив традиционные лютеранское и кальвинистское прочтения, автор показывает, вслед за Ауленом, Колбом и МакГратом, что Лютер не укладывается в ансельмовскую схему удовлетворения. Затем он подробно излагает выводы финской школы. Христос в вере есть одновременно favor и donum. Он присутствует в вере realiter, praesentissime et efficacissime. Проповеди Лютера 1514 и 1526 годов прямо говорят о Боге, ставшем человеком, чтобы человек стал богом. Собственный вклад Борисова состоит в восполнении тринитарного измерения, которое финская школа почти не рассматривала. Он привлекает Большой катехизис, трактат о последних словах Давида, исследования Байера и Маршалла и предлагает читать Лютера как «триадосис через христосис». Мнение Маннермаа о близости сущностных свойств Бога у Лютера к паламитским энергиям автор отклоняет. Он признаёт, что финны, возможно, преувеличивают действенную сторону оправдания у Лютера, но настаивает, что отнять её у реформатора было бы столь же неверно. При этом он не намерен умалять внешний, декларативный аспект, о котором говорят Шмалькальденские статьи.

Кальвин читается в той же перспективе, и основным собеседником здесь служит Тодд Биллингс. Образ Божий у Кальвина понимается как причастность Богу. Всё, что совершил Христос, вне союза с Ним остаётся для нас бесполезным, как сказано в начале третьей книги «Наставления». Вера описана как тёплое объятие Христа, а прививание к Нему означает переход в Его природу. Особое внимание уделено спору Кальвина с Осиандером, который усматривал оправдывающую праведность в божественной природе Христа. Кальвин различал оправдание и освящение, но не разделял их: оба суть двойная благодать, duplex gratia, неотделимая от самого Христа, как неотделимы свет и тепло солнца. Итог главы выражен так: «сотериология Кальвина может пониматься как христосис, который в конечном итоге ведет к триадосису». В заключении автор опирается на Марка Джонсона и утверждает, что сужение сотериологии до оправдания и превращение освящения в его побочный продукт следует отнести к последующей конфессионализации, то есть к Формуле согласия и позднему реформатскому схоластицизму, а не к самим реформаторам. Против Денниса Бильфельдта он настаивает на «реальном-онтическом» понимании союза, опираясь на брачную метафору и на толкование Лютером Гал. 2:20, где верующий и Христос становятся «как одна личность», а не одна природа.

Пятая глава переходит к современному православному богословию в лице митрополита Иоанна Зизиуласа. Тот выбран как мыслитель, сознательно восстанавливающий «допаламитское», каппадокийское мышление, которое, в отличие от западного, не отдаёт первенства природе перед Лицами. Его критика оригенистского созерцания (оно уничтожает инаковость и телесность и элитарно по своему идеалу) и паламитских энергий (если союз совершается через энергии, воплощение становится ненужным, а энергии сами по себе не выражают личного присутствия Бога) прямо подкрепляет выводы третьей главы. Затем изложена онтология личности как общения, где инаковость конститутивна для бытия, а единая сущность совпадает с общением трёх Лиц, источником которого является Отец. Борисов выслушивает и критиков Зизиуласа, от Мефодия Зинковского и Мирослава Вольфа до Колина Гантона. В сноске он предлагает собственную, более осторожную формулу: общение личностей не следует за их бытием, но совпадает с ним. Карен Килби, видящей в социальной модели Троицы проекцию человеческого на Бога, он отвечает, что взаимопроникновение принадлежит только внутрибожественной жизни, а пребывание Бога и человека друг в друге асимметрично (Рим. 8:9; Ин. 17:21).

Антропологию Зизиуласа автор принимает с поправками. Различие «биологической» ипостаси, то есть индивида, замкнутого в себе после грехопадения, и «экклезиальной» ипостаси, обретаемой в крещении, плодотворно. Однако грех, по мнению автора, поражает не только личность, но и природу, а из учения об экклезиальной ипостаси, как показал Сирауло, вытекает неприемлемое следствие: некрещёные не являются личностями. Борисов смягчает его: образ Божий вне Церкви искажён, но не утрачен. Вместе с Вольфом он настаивает на когнитивном содержании веры. Центральное определение главы звучит так: «Триадосис — это не подражание божественным безличностным качествам или энергиям, разделяемым Отцом, Сыном и Духом, но милостивое усыновление верующих Богом через личную интеграцию в тело Христово». Поскольку у Зизиуласа теозис опосредован Сыном, автор заключает, что триадосис совершается «во Христе или через христосис». Протестантская позиция Борисова отчётливо видна в одном возражении. Он не принимает отождествления «я» Церкви с «я» Христа, потому что, по Новому Завету, не Христос молится через нас, а мы молимся через Христа в Духе (Рим. 8:15, 26; Гал. 4:6). В сопоставлении реформаторов с Зизиуласом автор находит «тематическое» согласие: спасение больше, чем декларативное оправдание, и обе стороны отвергают сопричастие на уровне природы. Реформаторы сильнее подчёркивали грех, веру и юридический аспект и ясно разводили Церковь и Христа, но не раскрыли значения личностности. Зизиулас же раскрыл его, переоценив, однако, личность за счёт природы.

Шестая глава содержит развёрнутую полемику с тремя современными сторонниками теозиса у Павла. Ей предшествует методологическая рамка: Литва восстанавливает дохристианский фон, Блэквелл читает Павла ретроспективно через отцов, Горман работает экзегетически. Против Литвы автор выдвигает целую систему возражений. Литва считает патристику анахронизмом и требует «реалистического» обожения, при котором человек действительно становится божественным существом, а у ранних отцов находит субординационизм. Борисов опровергает это по первоисточникам. Климент прямо отрицает единосущие человека Богу и исповедует единосущие Логоса и Духа. Ориген в комментарии на Послание к Римлянам и в «О началах» держится антисубординационистской линии. Кроме того, Ириней старше обоих александрийцев. Историзму Литвы автор противопоставляет вопрос, почему внешние тексты должны освещать Павла, а не Павел их. Особенно значительна критика его христологии. Христос у Литвы оказывается промежуточным божеством в одном ряду с Михаилом, Мелхиседеком и Логосом Филона, и автор вслед за Фёгелином называет такую схему «суммодеизмом», граничащим с адопцианством. Экскурс о монотеизме, пожалуй, самый насыщенный экзегетически блок книги. Шма понята здесь с Макдональдом и Моберли как литургическое исповедание. Привлечены Втор. 32:17 и Гал. 4:8 о богах, которые по существу не боги, и формула Бокэма о трансцендентной уникальности Яхве. Затем автор показывает, что поклонение Христу у Павла тождественно поклонению Богу (Флп. 2:9–11; Рим. 14:10–11). Вершина экскурса — разбор 1 Кор. 8:4–6 и 10:14–22 с таблицей параллелей между трапезой бесов и трапезой Господней и с привлечением Четвёртой книги Царств в Септуагинте. Если бы Иисус был одним из промежуточных божеств, запрет совмещать две трапезы потерял бы смысл; «раздражать Господа» в 1 Кор. 10:22 значит раздражать Иисуса, ревнивого Господа Израиля.

Блэквеллу, чей ретроспективный метод автор в целом разделяет, предъявлен по существу один упрёк: сведение сотериологии к христологии. Борисов признаётся, что сам термин «триадосис» подсказала ему оговорка Блэквелла об ограниченности понятия «христосис». В разделах об Отце и Духе он показывает, что усыновление, воскресение Христа и само оправдание у Павла неотделимы от действия Отца и Духа. В разделе об эсхатологии выдвинут самый смелый тезис книги. Опираясь на Василия Великого, Кальвина, Ван Рулера и Беркхофа, автор утверждает, что искупительное посредничество Христа временно и что в эсхатоне усыновлённые обретут равный прямой доступ ко всем трём Лицам. Христосис, таким образом, ограничен периодом до конца истории. Горман оценён наиболее доброжелательно. Его экзегеза Флп. 2 и Рим. 5–7 признана ценной. Однако отождествление у Гормана деяний и сущности Бога автор квалифицирует как бартовскую «актуалистическую онтологию». Он изящно доводит её до абсурда: если верующие онтологически становятся праведностью по 2 Кор. 5:21, то по 1 Кор. 1:30 они должны стать и «искуплением». Утверждение Гормана, что кенозис есть sine qua non божественности, Борисов считает приближением к патрипассианству и мольтмановскому богословию страдающего Бога. Опираясь на Оливера Криспа, Иоанна Дамаскина и Зизиуласа, он формулирует границу: «Библейское повествование позволяет говорить только о кенозисе Сына, а не о кенозисе Бога вообще». Вывод главы таков: ни история, ни патристика, ни экзегеза по отдельности не дают адекватного понятия о теозисе, нужен их синтез при сбалансированном учении о трёх Лицах.

Седьмая глава представляет положительную, экзегетическую часть исследования и построена на трёх темах. Первая — усыновление, соответствующее протестантскому «оправданию». Вторая — образ и слава Христа, то есть протестантское «освящение» и православное «обожение». Третья — бессмертие и тело воскресения. Раздел об усыновлении по Рим. 8:1–17 и Гал. 3:23–4:7 ключевой для понимания авторской сотериологии. Борисов утверждает, что вера исключает синергию, но оправдание при этом есть действенный акт (1 Кор. 6:11). Он критикует сведение δικαιοσύνη к «членству в завете» у Райта и делает программное заявление: «Усыновление через союз со Христом приносит человеку оправдание, а не наоборот». Юридическое оправдание, по его мысли, нельзя ставить выше союза со Христом, иначе дар окажется ценнее Дающего. Все сотериологические метафоры автор считает вторичными по отношению к самой жизни в Боге, и здесь он вспоминает образ «второстепенного кратера», которым Швейцер описывал учение об оправдании. Далее разобраны свидетельство Духа и обращение «Авва» (Рим. 8:15–16), прерогатива Отца усыновлять и «начаток Духа» (Рим. 8:23), исключающий сверхреализованную эсхатологию. Попутно автор, вместе с ESV и NASB и против Синодального перевода, читает в Рим. 7:6 «Дух» с прописной буквы.

Раздел об образе и славе показывает, что Христос есть сам Образ Божий (2 Кор. 4:4; Кол. 1:15), а не второй Адам в ряду образов. Образ Божий в человеке понимается реляционно, как отражение отношений Лиц. Разбор 2 Кор. 3:7–4:6 с двойным значением глагола κατοπτρίζομαι («созерцать» и «отражать») ведёт к выводу, что верующие являются «образом Образа». Преображение «от славы в славу» понимается как постепенное возрастание, а «мы все» как указание на общинное, а не отшельническое созерцание. Образ Христа, к которому сообразуются верующие, автор называет одновременно крестообразным, воскресенскообразным и славообразным, и сообразовавшийся с Сыном человек становится, по его выражению, «живой иконой, представляющей Троицу». Раздел о бессмертии по 1 Кор. 15:42–49 и Флп. 3 отвергает и «пневматификацию» Литвы, и платоническую или оригенистскую бестелесную эсхатологию. Утверждается преображённая телесность на новой земле: последний Адам принёс небо на землю, чтобы восстановить земное царство. Сообразование со Христом, выраженное причастием настоящего времени в страдательном залоге, есть непрерывный процесс, совершаемый Богом. Страдания верующих при этом не искупительны. Глава завершается разделом о церковном аспекте теозиса. Если грех есть изоляция, то спасение есть примирение и взаимная любовь, а Церковь — пространство, где восстанавливается личность. Тело верующего есть храм Духа, и блуд разрушает союз со Христом (1 Кор. 6:12–20). Молитва Еф. 3:14–19 о наполнении «всею полнотою Божьей» говорит о том, что обожение достигается не культивированием уединённого «я», а отражением божественной любви в общине и проявляется в повседневной этике.

Восьмая глава, написанная для русского издания, подводит итог. Она суммирует недостатки трёх оппонентов: у Гормана нет исторического основания, Блэквелл умаляет Отца и Духа, Литва впадает в «параллеломанию». Затем следует главное утверждение книги: «Бог Павла был Отцом, Сыном и Святым Духом, Которые едины в воле и действии», и ни одно Лицо не действует в спасении отдельно от других. Перефразируя святоотеческое изречение, автор говорит, что человек создан по образу божественной общины, чтобы по благодати достичь подобия божественных Лиц в обществе человеческих личностей, то есть в Церкви. Здесь же он с подкупающей откровенностью признаёт, что рамки исследования не позволили адекватно развить саму концепцию триадосиса. Важнейшие вопросы оставлены для будущей работы: что именно есть сопричастие — подражание качествам, дарование сверхприродных способностей, общение личностей или их сочетание — и как сопоставить в этом отношении католическую, православную и протестантскую традиции.

Круг читателей, которым эта книга принесёт ощутимую пользу, достаточно широк, хотя она требует подготовки. В первую очередь это преподаватели и студенты евангельских семинарий и богословских институтов на постсоветском пространстве. Вторая глава окажется для них едва ли не единственным на русском языке плотным путеводителем по спорам вокруг «Нового взгляда на Павла», а шестая введёт их в англоязычную литературу о теозисе. Вторая группа — пастыри, которые постоянно оказываются в диалоге, а нередко и в споре, с православными соседями и прихожанами. Четвёртая глава даст им убедительное доказательство того, что учение о союзе со Христом и даже язык обожения не чужды самим Лютеру и Кальвину, и потому протестант может говорить о 2 Пет. 1:4 без смущения и без капитуляции. Специалисты по патрологии и истории догматики найдут в книге не новое исследование первоисточников, а скорее полезную систематизацию вторичной литературы и смелую, хотя и спорную, типологию. Наконец, православные читатели, интересующиеся тем, как их наследие воспринимается евангельским богословием, увидят здесь редкий пример уважительного и вместе с тем критического протестантского прочтения отцов и Зизиуласа. Мирянам без подготовки книга покажется трудной из-за обилия имён и сносок, хотя седьмая глава доступна и вдохновляюща.

Достоинства труда значительны. Самое очевидное из них — последовательная тринитарная перспектива, которая в современной библеистике действительно редка. Борисов убедительно показывает, что пневматологический дефицит науки о Павле есть следствие методологических установок, а не только экзегетических предпочтений. Его настойчивое напоминание, что Отец усыновляет, Сын искупает, а Дух свидетельствует и животворит, и что ни одно из этих действий не совершается помимо других Лиц, полезно и для академического, и для церковного богословия, где спасение нередко мыслится как сделка между грешником и Иисусом. Ценна и взвешенность в споре традиционного и «нового» взглядов: автор пытается удержать юридическое и преображающее вместе в рамке союза. В историческом плане выделяются опровержение мнимого субординационизма Климента и Оригена по первоисточникам, внимательное изложение Кирилла и каппадокийцев и ряд точных догматических различений. Это сопричастие без слияния, асимметрия обмена между Богом и человеком, сохранение тварности обоженного человека и формула «насколько возможно по благодати», которую автор не устаёт повторять против «реалистического» обожения у Литвы.

Отдельно следует отметить богословскую трезвость автора в вопросах, где современная мысль легко соблазняется эффектными формулами. Граница, проведённая против онтологического кенотизма Мольтмана и Булгакова и против бартовского отождествления деяний Бога с Его сущностью, проведена ясно и с опорой на классическое учение о божественной простоте. Довод о том, что верующим по 1 Кор. 1:30 пришлось бы стать и «искуплением», образцово показывает, как экзегетика может обнаружить логическую несостоятельность чужой системы. Церковное и этическое измерение обожения и настойчивость в телесном воскресении предохраняют учение о теозисе от индивидуальной мистики и спиритуализма. Наконец, книга подкупает интеллектуальной честностью. Автор открыто называет пределы своей работы, признаёт, что Зизиулас не выражает православного консенсуса, рассказывает, как возник центральный термин, и в заключении признаёт неразработанность самой концепции. Такая прозрачность редка и вызывает доверие даже там, где с выводами трудно согласиться.

С евангельской, и в особенности баптистской, позиции книга вызывает и ряд серьёзных вопросов. Главный из них касается места оправдания. Тезис, что усыновление приносит оправдание, а не наоборот, что юридические метафоры вторичны по сравнению с опытом жизни в Боге и что конечная цель спасения есть вхождение в семью Божию, а не обладание праведностью Христа, построен на противопоставлении, которого Павел, по всей видимости, не знает. Для апостола вхождение в семью Божию и праведность Христова не конкурируют: в Гал. 3:24–26 и 4:4–7 оправдание верой и усыновление описывают одно спасение, и именно оправданный нечестивый получает Духа усыновления. Классическая реформатская мысль не сводила союз со Христом к оправданию, но настаивала, что основание принятия грешника есть внешняя ему, вменённая праведность Христа, а не преображение, совершаемое в нём Духом. Борисов многократно уверяет, что действенное оправдание не предполагает синергизма, но не объясняет, где проходит граница между союзом, который приносит оправдание, и праведностью, которая основана на внутреннем обновлении. Это напряжение усиливается двумя местами. Во второй главе автор говорит о человеческом вкладе в получение наград на последнем суде, пусть и «не без благодати и действия Духа». В седьмой главе, в сноске, он допускает, что статус усыновлённого может оказаться под угрозой из-за сознательного греха. Евангельский читатель вправе ожидать, что такие утверждения будут развёрнуто согласованы с sola gratia и sola fide, а не оставлены в примечаниях. С этим связан и тихий, но существенный отказ от вменения в учении об Адаме и Христе: представительство основано на сопричастности, а не на вменении. Последствия такого хода для учения о первородном грехе и о вменении праведности Христовой в книге не обсуждаются.

Не вполне убеждает и опора на финскую школу. Чтение Лютера у Маннермаа и его учеников вызвало в лютеранской науке острую дискуссию. Роберт Колб, Гунтер Венц, Райнхард Флогаус, Р. Скотт Кларк и другие упрекали её в избирательности цитат и в недооценке судебного языка у Лютера. Автор упоминает этих критиков, но выносит их в сноски и по существу им не отвечает. Аналогично обстоит дело с Кальвином. Прочтение Биллингса принимается почти без оговорок, хотя Брюс МакКормак и другие скептики настаивают, что для Кальвина различие оправдания и освящения имеет не только логический, но и сотериологически решающий характер, ведь именно на нём держится уверенность верующего во спасении. Ещё более щедрым кредитом пользуется Зизиулас. Его персоналистская онтология, то есть первенство личности перед сущностью, служит в книге мерилом задолго до того, как в пятой главе обсуждается её спорность. Его экклезиология епископа и Евхаристии принимается в целом позитивно, с поправками в сносках. Для баптиста, который исповедует Церковь как собрание возрождённых верующих и понимает крещение и Вечерю Господню как установления послушания, а не как онтологическое порождение «экклезиальной ипостаси», это серьёзный пробел. Автор с сочувствием излагает сакраментальный реализм Климента, Кирилла, Григория Нисского и Кальвина, но нигде не говорит, как он соотносится с его собственной евангельской церковной практикой. Именно здесь, однако, и пролегает одна из главных линий напряжения в протестантско-православном диалоге, ради которого книга написана.

Есть вопросы и к самой конструкции триадосиса. Автор принимает у Зизиуласа парадигму триадосиса через христосис и сам описывает Лютера и Кальвина в тех же терминах, а в шестой главе критикует христосис Блэквелла как недопустимое сужение. В результате отношение двух понятий остаётся неясным. Если всякий триадосис совершается через Христа, то спор с Блэквеллом оказывается скорее спором об акцентах, чем о существе, и тогда новая категория становится не столько альтернативой, сколько коррективом. Ещё серьёзнее тезис о временном характере посредничества Христа и о «равном прямом доступе» ко всем трём Лицам в эсхатоне. Он опирается на одно место из «Наставления», на Ван Рулера и Беркхофа и не учитывает Евр. 7:24–25 о вечном священстве Христа, вечно живущего, чтобы ходатайствовать, и образ Агнца в центре престола в Откровении. Внутри самой книги он звучит странно, поскольку автор подчёркивает, что Сын навсегда сохраняет Свою человеческую природу. Если вочеловечение Сына вечно, то трудно понять, как может прекратиться Его посредничество, а не только Его искупительный труд. Наконец, формула о союзе на уровне личностей, а не природ или энергий, сама нуждается в метафизическом прояснении. Как именно тварная личность причаствует несотворённым Лицам, если не через природу и не через действие? Автор признаёт, что этот вопрос оставлен на будущее, но без ответа на него центральное понятие книги остаётся скорее тринитарным коррективом и лозунгом, чем развитым учением.

Исторические построения также порой вызывают сомнения. Типология из четырёх траекторий удобна, но третья из них названа именем авторского тезиса, и это ставит каппадокийцев в привилегированное положение ещё до анализа. Ярлык «апофеоз» с его языческими коннотациями применён к Клименту и Оригену, хотя автор сам находит у них тринитарную схему и евхаристическое измерение обожения. Отсутствие Афанасия и особенно Максима Исповедника, без которого невозможно говорить о восточном учении об обожении и о его христологическом и тринитарном основании, а также полное отсутствие западной патристики, Августина и Илария, ослабляет выводы о «восточном» понятии. Критика Паламы опирается почти исключительно на вторичную литературу и на западное понимание божественной простоты. Сам автор при этом показывает, что энергии у Паламы общи трём Лицам и действуют от Отца через Сына в Духе, и потому вывод о «безличном сопричастии» выглядит недоказанным для православного читателя, тем более что голоса неопаламитов, Мейендорфа и Лосского, в этой полемике не выслушаны. Есть и частные неточности: о Клименте сказано, что он «бывший неоплатонист», хотя неоплатонизм возник после него, годы жизни Лосского в первой главе расходятся с пятой, исихастская молитва описана в духе полемической карикатуры Варлаама. Опечатки, кальки с английского и ошибочные номера глав в перекрёстных ссылках требовали более тщательной редактуры.

При всех этих оговорках книга Эдуарда Борисова — заметное явление в русскоязычном евангельском богословии. Она не даёт окончательного ответа на поставленный вопрос, и автор этого не скрывает, но она ставит вопрос верно. Можно ли протестанту, верному Писанию и наследию Реформации, говорить о сопричастии Божьей жизни, не утрачивая ясности в учении об оправдании и не растворяя Творца и тварь в мистическом единстве? Ответ Борисова — союз со Христом, совершаемый Духом по воле Отца и раскрывающийся в усыновлении, преображении и воскресении в общине Церкви. Он заслуживает серьёзного обсуждения именно потому, что одновременно бросает вызов и евангельскому редукционизму, сводящему спасение к юридической сделке, и православному паламизму, и христоцентричной библеистике. Для участников клуба эта книга может стать хорошим поводом заново прочитать Рим. 8, Гал. 4 и 2 Кор. 3 и проверить, насколько наше богословие спасения действительно тринитарно. Её спорные места, прежде всего соотношение оправдания и усыновления, не менее поучительны, чем её достижения.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!