Борзых - Эволюция культуры

Монография С. В. Борзых «Эволюция культуры» представляет собой не богословский труд в собственном смысле, а культурологико-философское эссе, написанное в жанре научно-популярной, местами полемической антропологии. Именно поэтому она особенно интересна для богословского клуба: перед нами не апологетика, не церковная история и не христианская философия культуры, а последовательная попытка объяснить культуру без обращения к откровению, телеологии, замыслу, образу Божию или какой-либо метафизике духа. Автор прямо помещает книгу в рамку эволюционного натурализма: культура рассматривается как продукт приспособления живых существ к среде, как инструмент выживания, как особая форма взаимодействия организма и мира. Уже в издательской аннотации сформулирован главный тезис: культура есть «специфически человеческий способ выживания», хотя сама книга затем расширяет этот тезис и старается показать, что культура не является исключительно человеческой собственностью. В этом смысле труд Борзых следует читать как симптом более широкого интеллектуального контекста позднемодерной гуманитарной мысли, в которой границы между природой и культурой, человеком и животным, биологией и историей, свободой и приспособлением оказываются предельно размытыми. Главный вызов, на который отвечает автор, состоит в невозможности, по его мнению, удовлетворительно определить культуру через классические гуманитарные категории: язык, религию, искусство, нравственность, традицию, символическую деятельность. Его раздражает скрытый антропоцентризм многих определений культуры, поскольку они заранее предполагают, что культура есть то, чем обладает человек и чего лишены животные. Отсюда возникает его метод: не выводить культуру из высших форм человеческой духовности, а искать минимальные условия ее возникновения. Борзых строит аргументацию не через строгую историко-научную реконструкцию, а через цепочку концептуальных аналогий, мысленных экспериментов и полемических обобщений. Он постоянно смещает оптику: вместо вопроса о величии человека он задает вопрос о том, какие механизмы позволяют живому существу выживать в изменчивой среде. Именно здесь рождается его центральная интуиция: если культура служит выживанию, то она должна рассматриваться в ряду других биологических стратегий, а не как исключительное царство духа.

Книга открывается главой о том, что такое культура, и уже здесь автор задает тон всей монографии. Он начинает с критики привычного убеждения, будто культура есть сугубо человеческий феномен. Пример культур у шимпанзе, передающих способы обработки твердых плодов в пределах устойчивых групп, нужен ему не как частная зоологическая иллюстрация, а как пробный камень для всей культурологии. Если устойчивое социальное научение, межпоколенческая передача навыков и локальная традиция обнаруживаются у животных, то, спрашивает автор, «Если это не культура, то что это?» Эта короткая фраза хорошо передает его полемический стиль: он не столько доказывает, сколько вынуждает читателя почувствовать неудобство старого определения. Далее Борзых показывает три слабости антропоцентрического подхода. Он указывает на проблему полноты: невозможно составить исчерпывающий список элементов культуры. Он говорит о динамичности культуры: культура не дана раз и навсегда, а постоянно меняется. Наконец, он критикует саму привычку считать человека референтной моделью. Отталкиваясь от Хейзинги, Фрейда, Маркса и Энгельса, автор отвергает объяснение культуры через игру, совесть, труд или их совокупность, поскольку эти признаки либо слишком частны, либо сами нуждаются в объяснении. Его собственный ответ предельно редуктивен: культура нужна не для реализации высокого духовного потенциала, а для того, чтобы жить, адаптироваться, оставлять потомство. Здесь появляется характерная для книги интонация демифологизации: Борзых сознательно «оставляет в стороне» рассуждения о трансцендентном и сводит культуру к естественному способу выживания. С богословской точки зрения именно эта отправная точка является решающей. Автор не просто не обсуждает христианскую антропологию; он методологически исключает ее как ненаучную. Поэтому его книга ценна не как союзник богословия, а как серьезный собеседник, показывающий, какой образ человека возникает, когда из антропологии убраны творение, призвание, грех, благодать и эсхатологическая цель.

В первой главе Борзых постепенно формулирует минимальные условия культуры. Его интересует не список культурных проявлений, а порог входа в культурное пространство. Через пример бобра, строящего плотину, он показывает, что поведение животного не может быть полностью сведено к генетически запрограммированной инструкции. Бобер всякий раз оказывается в уникальной среде и должен сообразовывать свои действия с конкретными обстоятельствами. Из этого автор делает более широкий вывод: природа не может заранее закодировать для каждой особи полную инструкцию на все случаи жизни; следовательно, крупные и сравнительно малоплодные существа нуждаются не только в инстинкте, но и в некоторой интеллектуальной гибкости. Здесь Борзых связывает культуру с размером организма, численностью потомства, устройством мозга и социальностью. Для бактерий и насекомых достаточно массового воспроизводства и относительно простых программ, тогда как более сложные животные вынуждены полагаться на обучение, опыт, имитацию и взаимодействие. Культура, таким образом, возникает там, где есть социальность, достаточно развитый мозг и интерфейс между видом и средой. Под интерфейсом автор понимает прежде всего искусственные средства взаимодействия с миром: орудия, навыки, приемы, технологии, способы преобразования среды. Это важный момент: культура у Борзых не есть прежде всего мир смыслов, а мир опосредований. Человек отличается от других видов не тем, что он несет в себе уникальную духовную субстанцию, а тем, что создает все более сложную искусственную прослойку между собой и природой. В конце главы он резюмирует: для возникновения культуры нужны социальность, большой или сложно устроенный мозг и интерфейс между видом и средой обитания. Поэтому культура не является «исключительно человеческой вотчиной». Сила этой главы в том, что она освобождает читателя от наивного гуманистического самодовольства; слабость же в том, что автор почти не различает культурную адаптацию и смысловую интенциональность. Он убедительно показывает, что животные могут учиться и передавать навыки, но менее убедительно объясняет, почему из этого следует культура в том же смысле, в каком мы говорим о языке, жертвоприношении, праве, поэзии или молитве.

Вторая и самая большая глава, «Культурные единицы эволюции», развивает вопрос о том, на чем именно работает культурная эволюция. Если биологическая эволюция оперирует особями, популяциями, генами или видами, то культурная эволюция должна иметь свои элементарные единицы. Борзых отвергает слишком крупные категории вроде языка, традиции или обычая, поскольку они сами являются сложными комплексами. Его ответ построен на аналогии с инструментами. Культура состоит не из готовых великих форм, а из множества способов действия, которые подобны инструментам: они служат преобразованию материала, имеют относительную универсальность, не являются идеальными, могут объединяться в наборы и зависят от целей пользователя. Однако постепенно автор переносит речь с физических орудий на идеи и связанные с ними манипуляции. Культурная единица оказывается не вещью, а комплексом действий, представлений, навыков и операций, который может быть передан, изменен, соединен с другими комплексами и использован для выживания. Здесь заметна близость к меметике, хотя Борзых не сразу вводит слово «мем». Важнее то, что он стремится избежать мистификации культуры: не «дух народа», не «высшие ценности», не «сакральная традиция», а практические наборы операций, позволяющие живым существам действовать в среде. При этом автор тонко замечает двойственность инструментов. Инструменты не только расширяют наши возможности, но и искажают наше восприятие мира. Ножницы, клавиатура, телефон, танковое переговорное устройство, технические средства коммуникации — все они создают искусственную реальность, в которой мы имеем дело уже не непосредственно с природой, а с характеристиками посредника. В этом пункте Борзых фактически приближается к Маклюэну: средство не нейтрально, оно формирует содержание. Для богословского читателя это особенно важно, потому что здесь открывается пространство для разговора о литургии, языке веры, каноне, церковной памяти и цифровой культуре: человеческие средства передачи смысла не просто «переносят» содержание, а формируют самого воспринимающего субъекта.

Дальнейшее движение второй главы посвящено тому, как культурные единицы соединяются в комплексы, конкурируют, сохраняются, исчезают и трансформируются. Борзых подчеркивает, что одиночный акт сам по себе еще не культура. Культурой становится совокупность действий, связанных правильным образом и вплетенных в социальную ткань. Поэтому культурная эволюция зависит от популяций, технологий, интеллекта и общественной жизни. Интересно, что автор избегает изобретения нового термина и предлагает говорить об инструментах или идеях, понимая под ними не обязательно физические приборы, а средства изменения окружающей среды, присутствующие в головах тех, кто ими пользуется. Здесь он фактически описывает культуру как распределенную систему практического знания. С богословской точки зрения это сильный ход, поскольку он помогает увидеть, что культура живет не в абстрактных лозунгах, а в воплощенных привычках, телесных навыках, социальных практиках, семейных сценариях, формах речи, ритуалах и повторениях. Однако этот же ход обнажает ограниченность авторской модели: он почти не задается вопросом о нормативности. Культурные единицы у него оцениваются прежде всего по эффективности, устойчивости и приспособительной функции. Но христианская традиция не может удовлетвориться вопросом о том, помогает ли практика выживанию. Она неизбежно спрашивает, истинна ли она, добра ли она, сообразна ли она образу Божию, ведет ли она к любви или к идолопоклонству. Борзых хорошо показывает, как культура работает, но гораздо слабее отвечает на вопрос, ради чего она должна работать.

Глава о прошлом культуры начинается с признания трудности реконструкции ранних этапов человеческой культурности. Автор не хочет представлять прошлое как линейную лестницу от примитивности к прогрессу. Его интересует не торжественный рассказ о возвышении человека, а множество случайных, утраченных, незафиксированных культурных пертурбаций. Он подчеркивает, что отсутствие артефактов не означает отсутствия культуры: огромная часть человеческого опыта могла исчезнуть без следа, поскольку до письма и особенно до книгопечатания идеи были столь же смертны, как их носители. В этой главе Борзых рассуждает о географии, климате, доступности пищи, различиях между северными и южными культурами, о роли браков, войн, миграций и обмена в передаче знаний. Его мысль направлена против упрощенной схемы прогресса. Культура может накапливаться, но может и теряться; изобретение может стать ненужным; общество может отказаться от полезной технологии, если изменились условия. Пример лука, от которого в некоторых местах отказались в пользу иных метательных средств, нужен автору для показа прагматической природы культурного выбора. Люди не сохраняют практику просто потому, что она «выше» или «сложнее»; они сохраняют то, что в данной среде имеет смысл. Это важное наблюдение помогает корректировать популярные мифы о «примитивных» народах. Борзых убедительно показывает, что культура прошлого была не беднее по внутренней динамике, а лишь хуже документирована. Ее изменения могли быть драматичными, но мы часто не видим их из-за отсутствия письменных следов.

При этом именно в главе о прошлом особенно заметна амбивалентность авторской позиции. С одной стороны, он критикует прогрессистскую самоуверенность и напоминает, что распространение человеческой культуры по планете само по себе не доказывает превосходства нашей стратегии. С другой стороны, он все равно остается внутри эволюционного языка эффективности, давления среды и адаптации. Богословский читатель может согласиться с его критикой наивного прогресса, но не с тем, что прошлое культуры исчерпывается борьбой приспособительных стратегий. В христианской перспективе культура прошлого — это также история религиозного поиска, идолопоклонства, заветной памяти, рассеяния народов, промыслительного сохранения истины и трагедии греха. У Борзых эти измерения либо отсутствуют, либо заранее выведены за пределы рассмотрения. Поэтому его картина прошлого сильна как натуралистическая коррекция романтизма, но бедна как антропология смысла. Он видит, что культура «и лечит, и калечит», но объясняет это зависимостью человека от созданного им инструментария, тогда как богословие увидит здесь более глубокую драму: творческая способность человека, будучи даром, повреждена грехом и потому производит не только хлеб, дом, язык и искусство, но также башню Вавилона, идола, империю, технику насилия и цивилизованную форму гордыни.

Глава о настоящем культуры фактически охватывает огромный период от первых надежно засвидетельствованных форм «по-настоящему человеческой» культуры примерно пятьдесят тысяч лет назад до современной техногенной цивилизации. Борзых намеренно называет этот период настоящим, потому что анатомически современные люди, по его мнению, сущностно не отличаются от нас. Его интересует не периодизация, а устойчивость механизма: с тех пор как человек начал создавать фигурки, рисовать на стенах, символически закреплять опыт и усложнять интерфейс со средой, базовая логика культуры не изменилась. Формы менялись, но культура как способ выживания оставалась той же. В этой главе автор размышляет о загадке позднего расцвета человеческой символической деятельности: почему анатомически современный человек так долго не производил артефактов, которые мы привыкли считать признаками высокого сознания. Ответ Борзых, насколько можно реконструировать его общий ход, состоит в том, что культура не возникает автоматически из наличия мозга или руки; она требует определенного сочетания обстоятельств, давления среды, социальных условий и накопленных инструментов. Затем автор переходит к современности и резко меняет тон: настоящее культуры оказывается не триумфом, а системой, в которой спонтанное открытие все больше заменено институциональной процедурой. Современная наука уже почти не кричит «Эврика», потому что задачи поставлены, методы формализованы, финансирование распределено, сроки назначены. Культура становится системой производства результатов.

Особенно сильны страницы, где Борзых говорит о темной стороне современности. Он видит в нынешней культуре не только удобства, медицину, коммуникации и изобилие, но и глобальное потепление, исчезновение биоразнообразия, рост зависимости от созданных нами систем, утрату видения общей картины. Авторская формула «Решений нет — одни загадки» концентрирует его пессимизм. Он называет человека «голой обезьяной» с Большим адронным коллайдером и огромной численностью, то есть существом, чьи биологические импульсы получили технологическое усиление. Для богословского клуба это место особенно плодотворно. При всей натуралистичности Борзых фактически подходит к теме грехопадения, хотя не пользуется этим языком. Он видит, что человек производит мир, с которым уже не может справиться; что культурная сила оборачивается культурным пленом; что созданное человеком начинает вести самого человека. В христианской терминологии это можно назвать культурной формой рабства: человек, призванный владычествовать как образ Божий, начинает служить делам рук своих. Борзых описывает это без апелляции к идолам, но логика его анализа удивительно близка библейской критике идолопоклонства. Разница в том, что для него проблема заключается в эволюционной цене культурного симбиоза, а для богословия — в повреждении человеческой воли, поклонения и любви.

Краткая глава о будущем культуры начинается с честного признания: о будущем почти ничего нельзя сказать без спекуляции. Автор отвергает пророческую самоуверенность футурологов, напоминая о несбывшихся ожиданиях катастроф и дат конца света. Тем не менее он утверждает неприятную очевидность: вид человека однажды прекратит существование, потому что изменится, погибнет или будет уничтожен космическими и энтропийными процессами. Здесь Борзых обращается к мемам Докинза, понимая их как культурные аналоги генов, передающиеся по коммуникационным каналам. Он замечает, что язык и культура в целом могут быть поняты как огромные меметические системы. Современный человек, по его словам, живет в мире, где «Мемы везде»: мы заняты деятельностью, цели которой уже не осознаем, оправдываем ее вторичными смыслами, говорим о наследии, вкладе, истинах, профессиях и героизме, но часто теряем из виду первоначальную биологическую функцию. В этой перспективе культура завела человека в Зазеркалье: мы продолжаем размножаться, добывать пищу, привлекать партнеров и преобразовывать среду, но делаем это через чудовищно усложненную систему символов, институтов и самообманов. Финальная интонация книги пессимистична. Автор допускает оптимистический сценарий, при котором человечество решит созданные им проблемы, умерит рост, станет ответственнее и переделает культуру так, чтобы новая ответственность стала естественной. Но сам он явно не склонен верить в такое разрешение. Его будущее — это не эсхатон, а горизонт неопределенности, где культура может как спасти, так и окончательно погубить своего носителя.

Кому может быть полезна эта книга? Прежде всего тем, кто готов читать ее не как учебник по богословию, а как вызов богословской антропологии. Пастыри и церковные преподаватели найдут в ней ясное изложение той натуралистической картины человека, с которой сегодня часто сталкиваются студенты, молодежь и интеллектуально ищущие миряне. Студенты богословия могут использовать книгу как упражнение в различении уровней объяснения: биологическое объяснение культурных практик не обязательно ложно, но оно становится редукционистским, когда выдает частичный уровень причинности за полную истину о человеке. Миряне, ищущие интеллектуальных ответов, могут получить от чтения Борзых важную прививку против поверхностного религиозного антиэволюционизма: автор ставит реальные вопросы о социальном научении животных, об инструментальности культуры, о зависимости человека от технологий, о культурной передаче. Специалисты по истории церкви и миссиологии могут увидеть в книге материал для размышления о том, как Евангелие входит в культуры, которые не являются статичными сосудами, но живыми системами практик, навыков, символов и адаптаций. Особенно полезна монография будет тем, кто занимается христианским образованием: она заставляет спросить, является ли церковная культура просто набором передаваемых практик или же она укоренена в событии откровения, которое не сводится к адаптации.

Сильная сторона труда Борзых — его последовательная борьба с культурным самодовольством человека. Он справедливо показывает, что многие определения культуры заранее написаны победителем, то есть человеком, который сначала объявляет свои высшие достижения нормой, а затем отказывает животным и древним гоминидам в культурности, потому что они не оставили романов, опер и философских трактатов. Автор также убедительно подчеркивает динамичность культуры, ее связь с телесностью, средой, технологией и социальным обучением. Его мысль о культуре как интерфейсе между видом и миром чрезвычайно продуктивна. Она помогает увидеть, что человек живет не в «чистой природе» и не в «чистом духе», а в мире посредников: языка, орудий, институтов, символов, привычек, экранов, книг, архитектуры, ритуалов. Еще одно достоинство книги — ее антиромантическая честность. Борзых не позволяет говорить о культуре только восторженно. Он напоминает, что культура может быть ловушкой, что инструмент формирует пользователя, что техническое расширение силы не делает человека мудрым, что настоящее культуры несет в себе признаки экологического, социального и антропологического кризиса. Наконец, книга написана живо, временами резко, но не сухо; автор умеет ставить неудобные вопросы и разрушать привычные формулы.

Однако с богословской точки зрения слабости книги столь же очевидны, как и ее достоинства. Главная проблема — редукция культуры к выживанию. Даже если признать, что культурные практики имеют приспособительную функцию, из этого не следует, что их сущность исчерпывается адаптацией. Человек не только выживает, но и спрашивает об истине; не только передает навыки, но и поклоняется; не только преобразует среду, но и создает символические миры, в которых различает святое и профанное, должное и недолжное, прекрасное и безобразное. Борзых сознательно исключает религиозное объяснение как ненаучное, но тем самым не опровергает его, а лишь ограничивает поле зрения. Когда автор говорит, что «Все остальное — от лукавого», он формулирует не научный вывод, а методологический запрет. Для христианской мысли такой запрет неприемлем, потому что культура не может быть понята вне вопроса о человеке как образе Божием. Образ Божий не отменяет животности человека, но не позволяет свести человека к животности. Человек действительно телесен, зависим от среды, обучаем, социально обусловлен, но он также призван к завету, ответственности, любви, богопознанию и преображению мира как творения Божия.

Вторая слабость книги заключается в недостаточном различении описательного и нормативного уровней. Борзых хорошо описывает, как культурные практики возникают, передаются и закрепляются, но почти не обсуждает, как их оценивать. Если культура есть инструмент выживания, то рабство, война, пропаганда, сексуальная эксплуатация, культ силы и технологическое подавление тоже могут быть описаны как успешные культурные стратегии. Но богословие не может признать успешность мерилом истины. Именно здесь необходима христианская доктрина греха, которая объясняет, почему культурно эффективное может быть духовно разрушительным. Третья слабость — не вполне проработанная аналогия между человеческой и животной культурой. Автор прав, что животные демонстрируют социальное научение и локальные традиции, но переход от этого наблюдения к широкому понятию культуры требует более тонкой семиотической, феноменологической и богословской дифференциации. Между техникой раскалывания орехов у шимпанзе и евхаристической литургией существует не только различие сложности, но и различие порядка: символ, память, обетование, жертвенность, адресованность Богу не выводятся простым усложнением адаптивного навыка.

В итоге «Эволюция культуры» — труд не столько о культуре во всей полноте, сколько о культуре, увиденной через одну мощную и намеренно ограниченную линзу. Эта линза многое проясняет: телесность культуры, ее инструментальность, зависимость от среды, связь с обучением, опасность технологического самоусиления. Но она же многое затемняет: трансцендентную устремленность человека, религиозное измерение истории, нормативность добра, тайну творчества, богословский смысл памяти и надежды. Для богословского клуба эта книга может стать прекрасным поводом для серьезного разговора о том, как христианская мысль должна отвечать на натуралистические теории культуры. Не отрицая биологических и социальных механизмов, богословие должно показать, что человек больше своих механизмов. Культура действительно помогает человеку выжить, но христианство утверждает, что человек создан не только для выживания. Он создан для общения с Богом, для любви к ближнему, для благодарного возделывания мира и для участия в новом творении. Поэтому главная ценность книги Борзых состоит, возможно, не в ее ответах, а в силе поставленного ею вопроса: что останется от культуры, если убрать из нее Бога? Ответ автора тревожен: останется сложная, блестящая, опасная система выживания, которая может обернуться против своего создателя. Ответ христианского богословия должен быть не менее честным: без Бога культура действительно становится Зазеркальем, но во Христе она может быть не только инструментом выживания, а пространством свидетельства, покаяния, красоты, служения и надежды.