Книга Тары Брах «Радикальное сострадание. Как преобразовать страх в силу. Практика четырех шагов», вышедшая по-русски в издательстве «Эксмо» в 2020 году, принадлежит к тому обширному и чрезвычайно влиятельному жанру американской литературы, в котором клиническая психология, популярная нейробиология и буддийская медитативная традиция сплавлены в единое учение о внутреннем исцелении. Автор, Тара Брах (Tara Brach, род. 1953), доктор клинической психологии, психотерапевт и один из самых известных на Западе преподавателей буддийской медитации випассаны, основательница Insight Meditation Community of Washington, давно стала одной из центральных фигур так называемого движения осознанности. Её первая книга «Радикальное принятие» (2003) сделала её имя широко известным, вторая, «Истинное прибежище», закрепила успех, а «Радикальное сострадание», вышедшее в оригинале в издательстве Viking на рубеже 2019 и 2020 годов с подзаголовком о практике RAIN, стало третьим звеном этой трилогии. В русском переводе английская аббревиатура RAIN, составленная из глаголов «распознать», «позволить», «исследовать» и «позаботиться», последовательно передана описательно, как «практика четырех шагов», и это решение, при всей его понятности, лишило текст изящной игры слов: в оригинале практика мыслится как «дождь», после которого, по выражению самой Брах, в воздухе возникает свежесть. Для богословского клуба книга интересна как ясный и честный образец того, что можно назвать терапевтической духовностью современного Запада, той самой духовностью, с которой пастырь, преподаватель и рядовой христианин сталкиваются сегодня в кабинете психолога, в корпоративном тренинге, в школьной программе «эмоционального интеллекта» и нередко в самой церкви.
Проблему, которую стремится решить автор, она формулирует уже на первых страницах предисловия, отталкиваясь от рассказа работника хосписа: умирающие чаще всего сожалеют о том, что им не хватило мужества жить настоящей жизнью. Что же мешает человеку жить настоящей, то есть любящей и осознанной жизнью? Ответ Брах дан в понятии, которое станет сквозным для всей книги: это «транс неполноценности», привычное состояние самоосуждения, обвинения других и жизни на автопилоте страха, в котором мы, по её словам, забываем, кто мы есть. Против этого транса она выдвигает не идею, а практику, и именно практика составляет нерв её аргументации. Брах признаётся, что сама годами жила в таком трансе, особенно в период тяжёлой болезни, и итог своего опыта выражает формулой, которую можно считать подлинным тезисом всего сочинения: «я должна полюбить себя, чтобы исцелиться. Единственный путь, который приведет меня домой, – это путь сострадания к себе». Радикальное сострадание определено как мужество любить себя, других и мир, и оно коренится, согласно автору, во внимательном присутствии; внимательность и сострадание описаны как два крыла осознавания, без каждого из которых полёт невозможен. Метод аргументации здесь не дискурсивный, а показательный: каждая глава строится из эпиграфа, нередко взятого у мистика или поэта, притчи или легенды, чаще всего буддийской, нескольких случаев из практики с изменёнными именами, автобиографического эпизода, нейробиологического пояснения, развёрнутой медитации с пошаговыми инструкциями и раздела вопросов и ответов. Доказательство в такой книге совершается не логикой, а узнаванием: читатель видит себя в Роджере, Софии или Дженис, проходит вместе с ними четыре шага и переживает облегчение, которое и должно убедить его в истинности учения. В конце предисловия этот психологический замысел расширяется до космического и социального масштаба: автор заявляет, что наша эволюция ещё не закончена, а все глобальные беды, от насилия и угнетения меньшинств до потребительства, возникают из страха и коренятся в чувстве отделённости. Уже здесь видно, что перед нами не просто пособие по работе с эмоциями, а цельное мировоззрение со своей антропологией, своим учением о зле и своим путём освобождения.
Первая часть книги, «Как исцеляет внимание», вводит саму практику. В первой главе Брах описывает человека, блуждающего в чаще жизни в состоянии, похожем на сон, и противопоставляет этому трансу «присутствие», ключевой термин всего сочинения. Показательно, что она сразу же отождествляет его с понятиями разных традиций, называя присутствие также сознанием, духом, природой будды, подлинной природой, пробуждённым сердцем и умом. Четыре шага разобраны на автобиографическом примере: торопясь подготовить лекцию о любящей доброте, автор не замечает пришедшую к ней восьмидесятитрёхлетнюю мать, затем распознаёт в себе тревогу и вину, позволяет им быть, исследует телесное ощущение и находит за ним убеждение, что она не справится, и наконец утешает испуганную часть себя ласковым словом. Отсюда вырастает центральное техническое понятие книги, «поворот на 180 градусов», то есть перевод внимания с историй, которые ум рассказывает о происходящем, на непосредственные телесные ощущения. Присутствие описано как небо, по которому плывут облака эмоций, и наделено тремя свойствами: пробуждённостью, открытостью и нежностью. Важно и то, что в разделе вопросов и ответов автор настаивает на религиозной нейтральности практики: она якобы не требует никаких определённых убеждений и лишь углубит прямое переживание того, во что человек уже верит, а сочетать её можно с йогой, тайцзи, цигуном и рейки.
Вторая глава посвящена первым двум шагам и строится вокруг буддийской легенды о чаепитии с Марой. Мара, олицетворение зла, жадности, ненависти и заблуждения, приходит к Будде, но тот не прогоняет его, а говорит: я вижу тебя, Мара, пойдём попьём чаю. Слова «я вижу тебя» становятся у Брах образом распознавания, а приглашение к чаю образом принятия. Тезис главы состоит в том, что привычное «нет», которое мы говорим своим переживаниям умом, телом, сердцем и поведением, лишь умножает страдание. Сквозной сюжет главы составляет история руководителя Роджера, который срывается на подчинённых и родных и ненавидит себя за это; Брах учит его называть происходящее в теле словами вроде «гнев», «жар», «давление» и мысленно говорить этому «да». Развязка, как почти всегда в книге, благополучна: Роджер останавливается, видит в провинившемся менеджере честного человека, узнаёт, что у жены того рак в последней стадии, и оба плачут и обнимаются. Здесь же даётся популярное объяснение нейропластичности и понятие «аффективной толерантности». Чрезвычайно важно этическое уточнение из раздела вопросов и ответов, которое снимает самое очевидное недоразумение: говоря «да», человек честно признаёт реальность своих чувств и ощущений, но ни в коем случае не одобряет пагубного поведения, ни своего, ни чужого. Согласие с гневом не означает согласия с его содержанием, а принятие самоосуждения не подтверждает, что я плох.
Третья глава, посвящённая исследованию и заботе, содержит образ, который в известном смысле является ключом ко всей книге. Это история Золотого Будды из Бангкока: в середине XX века под треснувшей глиняной статуей монахи обнаружили чистое золото, которое их предшественники некогда сами покрыли глиной, чтобы уберечь от вражеской армии. Мораль, которую извлекает автор, звучит так: монахи говорят, что перед лицом угрозы или трудностей «каждый из нас прячет свое внутреннее золото. Страдание возникает тогда, когда мы отождествляем себя с этой защитной оболочкой, забывая о любящем осознавании, присущем нашей природе». Вокруг этого образа выстроена вся антропология книги: защитные стратегии, сформированные эволюцией, названы «скафандром эго», а под ними скрывается изначально хорошая природа. Центральный случай главы, студентка София, оставленная своим парнем, на шаге исследования находит в теле образ маленькой девочки, согнувшейся в темноте с убеждением, что все увидят, какая она плохая, а на шаге заботы обращается к своему «будущему “я”», мудрому и любящему, и утешает ребёнка в себе. Исследование, подчёркивает Брах, должно быть не аналитическим, а телесным. Затем подлинная природа человека получает целый ряд синонимов, среди которых стоят будущее «я», пробуждённое сердце, природа будды, Великий дух, сознание Христа и божественное. Медитация «Обращение к будущему “Я”» предлагает вообразить дом своего будущего «я», получить от него объятие и стать с ним одним целым, а в ответах на вопросы автор уверяет, что это не выдумка, поскольку соответствующие качества уже присутствуют в человеке, и даже советует мысленно прошептать этому присутствию молитву.
Вторая часть книги, «Практика четырех шагов и внутренняя жизнь», применяет метод к основным областям душевного страдания. Четвёртая глава говорит о негативных представлениях о себе, которые, по мысли автора, являются главным препятствием к внутреннему золоту. Брах объясняет их происхождением в раннем детстве, телесной памятью, предвзятостью мозга к негативному опыту (здесь приводится известная формула Рика Хансона о мозге как липучке для плохого и тефлоне для хорошего), предвзятостью подтверждения и фигурой внутреннего Критика. Тонко показано, почему люди держатся за самокритику: она даёт иллюзию контроля и привычную идентичность. В истории Дженис, матери-одиночки, разрывающейся между сыном-подростком и отцом в доме престарелых и уверенной, что она просто не умеет любить, применяется вопрос Байрон Кейти «Это правда?» и формула «реальный, но не истинный»: мысль реальна как событие ума, но не обязательно истинна по содержанию. Именно в этой главе буддийская доктрина вводится открыто: подлинная свобода, по словам автора, начинается с того, что буддийская психология называет постижением бессамостности, или пустотности, то есть отсутствием ощущения неизменного и отдельного «я», и с переживания чистоты и полноты осознавания как собственной сути. При этом в разделе вопросов и ответов дано ценное различение между мудростью различения и отвращением осуждения: можно признать, что поступил эгоистично, не делая из этого вывода о собственной испорченности, поскольку человек, по формуле Брах, есть дух, осознавание и любовь с обусловленными слоями эгоистичности.
Пятая глава, «Освобождение от стыда», особенно значима для христианского читателя, поскольку содержит единственное развёрнутое обращение к Писанию во всей книге. Стыд объясняется эволюционно: здоровый стыд помогал нашим предкам оставаться в группе и побуждает исправлять ошибки, а токсичный внушает, что со мной что-то не так. Глава посвящена шагу заботы, и иллюстрацией ему служит притча о блудном сыне, пересказанная близко к евангельскому тексту, со словами отца по Синодальному переводу, а затем истолкованная через картину Рембрандта и книгу Генри Нувена «Возвращение блудного сына». Две руки отца на полотне Брах понимает как священное мужское и священное женское начало, а призыв Нувена уподобиться сострадательному отцу превращается у неё в задачу стать таким отцом для самого себя. Далее следует автобиографический эпизод с двухнедельного ретрита, где после мучительного самобичевания и мольбы о любви автор переживает поле сознания и света, ощущает как бы поцелуй на лбу и слышит внутри слова индийского учителя о том, что любовь всегда любит тебя. Вводится понятие «ресурсных якорей», внешних источников заботы, в перечне которых подряд стоят бабушка, Далай-лама, собака, деревья и камни, бодхисаттва Гуаньинь, будущее «я», чётки и еврейская молитва бабушки, а в медитации «Впуская любовь» источником любви может быть Будда, Гуаньинь, Великая мать или Иисус, с которыми предлагается раствориться и стать едиными. Итоговый догматический тезис главы произнесён с полной определённостью: «Однако любое послание, которое подразумевает, что с нами изначально что-то не так, неверно». Здесь же к источникам культурного стыда прямо отнесены представления о неестественности гомосексуальной ориентации и о правильной роли женщины в семье.
Шестая глава обращается к страху. Её открывает притча о мудреце, задающем ученикам единственный вопрос: что ты не желаешь чувствовать? Непрожитый страх, показывает автор, управляет жизнью и выражается в депрессии, хронической тревоге и зависимостях, а детский сон о монстре, который растворяется, стоит лишь к нему обернуться, становится образом исцеляющего поворота. Наиболее ответственный и практически ценный раздел главы посвящён ситуации, когда страх слишком силён. Опираясь на понятие «окна толерантности» Дэниела Сигела и его «ручную» модель мозга, Брах объясняет, что при травме и панике нельзя начинать с принятия и исследования: сначала нужна забота, укрепление чувства безопасности, а при посттравматическом расстройстве необходима помощь специалиста. Через понятие «инсталляции» по Хансону она советует удерживать позитивное переживание по пятнадцать–тридцать секунд, чтобы оно закрепилось. Центральная история главы, история Терри, чья дочь Меган стала героиновой наркоманкой, показывает и силу, и проблематичность метода. Терри молится «Божественной матери», и Брах учит её вручать свои страхи в ладони этой матери жестом сложенных рук; через страх Терри выходит к горю об утрате дочери, а затем находит в себе силу поставить границы и отказать дочери в деньгах. Однако в разделе вопросов и ответов автор сама снимает объективное содержание этого жеста: хотя сначала может показаться, что мы вручаем страх чему-то вне нас, «на самом деле мы используем свое воображение, чтобы заново соединиться с собственными ресурсами, со своей скрытой мудростью, состраданием и любовью». Медитации главы соответственно предлагают обращаться к Богу, вселенскому разуму, Иисусу, Будде, Божественной матери или природе, а к ним прибавлена мантра «Ом мани падме хунг».
Седьмая глава, «Откройте свои сокровенные стремления», посвящена желанию и зависимости. История шестидесятилетнего инвестиционного консультанта Макса, страдающего синдромом упущенных возможностей, ведёт к рассуждению о том, что английское desire происходит от латинского выражения, означающего будто бы удалённость от звёзд, и потому желание есть энергия звезды, зовущей нас домой. Учение о «заменителях» составляет, пожалуй, наиболее содержательную часть главы: когда базовые потребности в безопасности, любви и принадлежности не удовлетворены, желание переходит в жажду и зависимость, и человек ищет денег вместо безопасности, одобрения вместо любви, друзей в социальных сетях вместо подлинной общности. Нейробиологический блок о дофамине дополнен историей Фран, участницы сообщества «Анонимные Переедающие», которая не верит в богоподобную силу, наблюдающую за ней, но в ходе практики переживает присутствие, исполненное света, утешающее её внутреннего ребёнка, и называет его своей высшей силой и душой. Итог главы состоит в том, что пробуждение от транса неудовлетворённости объявлено духовным путём, а в ответах на вопросы о стыде за тягу к еде, сексу или наркотикам автор уверяет читателя, что он не виноват в том, что его потребности не удовлетворены.
Третья часть, «Отношения и практика четырех шагов», переносит метод с внутренней жизни на отношения с другими. Восьмая глава о прощении открывается историей хосписной пациентки Шарлотты, которой приснилось, что ей осталось жить три дня: она спешит домой, чтобы примириться с мужем, и умирает спокойно. Брах различает здоровый гнев, который сигнализирует об угрозе, даёт силу ставить границы и на общественном уровне становится призывом к справедливости, и «транс обвинений», хроническую обиду, в которой другой превращается в «ненастоящего другого», а я сам в вечную жертву. Центральная история главы, история Стивена, которого всю жизнь высмеивал отец-спортсмен, проходит через три стадии прощения: намерение простить, которое можно иметь, даже когда простить ещё невозможно, поворот к собственной боли, в котором под гневом обнаруживается горе о том, что у него никогда не будет отца, способного его заметить, и, наконец, включение настоящего другого в своё сердце. Перед смертью отец признаётся сыну, что был плохим отцом, но всегда его любил. Определения прощения у Брах подчёркнуто внутренние: это снятие защитной брони обвинений или ненависти, окружающей сердце, отказ исключать кого бы то ни было, включая себя, из своего сердца, и если само слово «прощение» не находит отклика, его можно заменить на «сострадание». Однако раздел о неправильном понимании прощения заслуживает самого внимательного чтения: прощение не есть подавление гнева, не обязанность жертвы насилия, которой сначала нужна безопасность, не одобрение и не пассивность, и автор формулирует это с замечательной ясностью: «Прощать – не то же самое, что сказать: «То, что ты сделал, нормально». Это также не значит, что мы позволяем такому поведению продолжаться». Можно простить и уйти от жестокого партнёра, простить и сообщить о преступлении в соответствующие органы; прощение мыслится как процесс длиною в жизнь.
Девятая глава, «Видим изначально хорошую природу», развивает антропологию третьей главы в межличностном ключе. Родителям двадцатитрёхлетнего Джоно, бросившего колледж, Брах советует не тревожиться о нём, а ежедневно размышлять о том, что они в нём любят, и через несколько месяцев юноша оживает. Социальное «я», и «хорошее», и «плохое», объявлено лишь глиняным покровом, под которым скрываются универсальные качества осознавания, любви, созидательности и разума, подобные океану под волнами личности. Привлекается знаменитое прозрение Томаса Мертона в Луисвилле, когда он увидел прохожих такими, какими видит их Бог. Глава содержит тонкие наблюдения об «отзеркаливании»: вера ребёнка в собственную благость рождается из любящего взгляда взрослого, а чрезмерная похвала порождает страх неудачи. Здесь же вводится буддийская медитация любящей доброты, метта. На вопрос о том, есть ли тайная красота в Сталине или Гитлере, Брах отвечает ссылками на генетику и травмы, на слова Солженицына о линии добра и зла, проходящей через сердце каждого человека, и на тибетского учителя, говорящего, что суть храбрости в том, чтобы ни от кого не отказываться.
Десятая глава, «Сострадание и практика четырех шагов», выходит в область социальной этики. Её заглавный образ, смертник Джарвис Мастерс из Сан-Квентина, не давший убить чайку, ведёт к эволюционной схеме, согласно которой древние механизмы деления на своих и чужих порождают расизм, угнетение беженцев, войны, жестокость к животным и разрушение природы. Автор предлагает размышления о скрытых предубеждениях, рассказывает о Десмонде Туту, о правозащитнице Валери Каур, говорящей с убийцей своего дяди, о собственном опыте в межрасовой группе и осознании привилегий белого человека, а также о своём пути к вегетарианству. Самое ценное в этой главе, однако, не социальная повестка, а различение эмпатии и сострадания, подкреплённое нейробиологическими данными: выгорание вызывает именно эмпатия как слияние с чужой болью, тогда как «Сострадание начинается с эмпатии, но ключевой элемент – внимательность – защищает нас от слияния или отождествления себя с болью». История Митча, отец которого страдает болезнью Альцгеймера, показывает переход от подавленности к чистой заботе и практическим решениям. Здесь же описана тибетская практика тонглен и проведено различение жалости и сострадания; книга честно предупреждает, что при тяжёлой травме или депрессии подобные практики требуют руководства специалиста.
Заключительная, одиннадцатая глава, «Четыре памятования: жить с пробужденным сердцем», предлагает облегчённую, «неформальную» форму практики для повседневной жизни: пауза для присутствия, согласие с тем, что есть, обращение к любви и пребывание в осознавании. Глава открывается воспоминанием о ретрите у Тит Нат Хана, где участники кланялись друг другу, признавая будду друг в друге, и обнимались с тремя вдохами о смертности и драгоценности мгновения. Иллюстрациями служат история иезуита Грегори Бойла, который перед крещением вдруг замечает, что видит в ворвавшейся к нему отчаявшейся женщине лишь помеху, и известный эксперимент с семинаристами, спешившими произнести проповедь о милосердном самарянине и потому проходившими мимо страдающего. Последнее памятование подводит к метафизическому итогу книги: пробуждённое пространство осознавания объявлено источником любви, мудрости и созидательности, внутренним золотом и сакральной сутью нашей жизни. Книга завершается рассказом о рождении внучки, снова встречей Будды с Марой и благословением любящего осознавания, а приложения рассказывают об истории практики, которую разработала учительница дхармы Мишель МакДональд, чей четвёртый шаг, неотождествление с «я», Брах заменила заботой, перенеся неотождествление в фазу после практики, и описывают работу с партнёром.
Вопрос об аудитории этой книги требует различения. Её прямой адресат, и в этом её сила, это светский или религиозно неопределённый западный человек, измученный тревогой, самокритикой, зависимостями и разорванными отношениями, не доверяющий институциональной религии, но ищущий «духовного пути». Для такого читателя книга станет и утешением, и входом в буддийскую медитативную практику, причём входом, тщательно очищенным от всего, что могло бы показаться экзотическим или догматическим. Для участников богословского клуба польза её иного рода. Пастырю и душепопечителю она даёт возможность изнутри понять язык, которым говорят сегодня многие прихожане, особенно молодые и прошедшие психотерапию: «транс», «присутствие», «забота о себе», «внутренний ребёнок», «окно толерантности». Тот, кто служит людям в кризисе, найдёт в ней немало применимых наблюдений о стыде, страхе, гневе и зависимости. Студенту богословия и специалисту по апологетике и религиоведению книга будет полезна как первоклассный материал для анализа: на её примере особенно наглядно видно, как буддийская антропология и сотериология входят в западное сознание под видом психологии и нейронауки и как христианские тексты и фигуры, от притчи о блудном сыне до Мертона и Нувена, переосмысляются внутри чужой рамки. Христианским консультантам она поможет понять основания популярных методов осознанности. Напротив, мирянину, не имеющему богословской подготовки и находящемуся в остром душевном кризисе, книгу можно рекомендовать лишь с серьёзной оговоркой и, по возможности, в сопровождении пастыря, поскольку её мягкая и убедительная интонация легко переносит вместе с полезными навыками и всю систему представлений, несовместимую с евангельской верой.
Начать оценку следует с того, что в книге действительно заслуживает уважения. Прежде всего, это её честность в отношении эмоций. Евангельская традиция, особенно в её строгих и сдержанных формах, нередко воспитывает в верующих привычку подавлять гнев, страх и печаль как нечто недостойное, и в результате эти чувства уходят вглубь и управляют человеком исподволь. Брах убедительно показывает, что названное и признанное чувство теряет власть над человеком, и в этом она, сама того не замечая, близка к псалмопевцу, который вопрошает свою душу, отчего она унывает и смущается, и тем самым распознаёт своё состояние, прежде чем обратиться с ним к Богу. Не менее ценно чёткое разграничение между принятием чувства и одобрением поступка: «да» гневу не есть «да» насилию, принятие самоосуждения не есть согласие с ним. Различение «мудрости различения» и «отвращения осуждения» в четвёртой главе, по существу, приближается к апостольскому различению печали ради Бога, производящей неизменное покаяние ко спасению, и печали мирской, производящей смерть: самобичевание, не ведущее ни к исправлению, ни к Богу, действительно бесплодно и разрушительно. Раздел о неправильном понимании прощения можно без преувеличения назвать образцом зрелого душепопечительского мышления: в церковной практике слишком часто от жертв насилия требуют немедленного прощения, тем самым повторно травмируя их и покрывая обидчика, и предупреждение Брах о «преждевременном прощении», о необходимости безопасности, границ и обращения к властям звучит как прямой упрёк такой практике. Ответственное отношение к травме, к окну толерантности и к пределам самопомощи, различение жалости и сострадания, наблюдения о том, как спешка убивает доброту, разбор «заменителей», которыми человек пытается утолить неутолимую жажду, тонкие замечания о вреде чрезмерной похвалы и о том, что критика принимается только на фоне любви, наконец, искренность автобиографических эпизодов, в которых автор не боится показать собственные ошибки, делают книгу живой, тёплой и местами подлинно мудрой. Написана она легко и ясно.
Однако именно потому, что книга так притягательна, её богословские основания требуют особенно трезвого рассмотрения. Главный её догматический стержень, учение об изначально хорошей природе человека, о «внутреннем золоте» под глиной эго, прямо противоположен библейской антропологии. Писание действительно говорит о человеке как образе Божьем, и в этом смысле христианин может согласиться, что в каждом человеке есть неуничтожимое достоинство; но то же Писание свидетельствует, что все согрешили и лишены славы Божией, что лукаво сердце человеческое более всего и крайне испорчено, что мы были мертвы по преступлениям и грехам и по природе были чадами гнева. Утверждение Брах, что любое послание о том, что с нами изначально что-то не так, неверно, есть не нейтральное психологическое наблюдение, а прямое отрицание учения о грехопадении и, следовательно, самой необходимости спасения. Показательно, что эта антропология не выдерживает даже материала самой книги: в историях Роджера, Меган, отца Стивена, жестокого мужа и в вопросе о Сталине и Гитлере зло предстаёт как реальность, которую модель не объясняет, а лишь переименовывает в «обусловленные слои», «транс» или работу «нацеленного на выживание мозга». Красноречиво использование слов Солженицына о линии добра и зла: у него эта мысль признаёт, что зло живёт и во мне, что ближе к библейскому учению о всеобщей греховности, тогда как у Брах она смягчает само понятие зла. С этим связано и систематическое растворение вины. Формулы «это не твоя вина», повторяемые применительно к стыду, зависимости и даже социальной несправедливости, могут быть пастырски уместны в отношении жертвы, но, превращённые в принцип, они делают ответственность почти неуловимой и создают внутреннее противоречие с призывом самой же Брах ставить границы и требовать ответственности от обидчика.
Вторая серьёзная проблема касается сотериологии. Книга предлагает путь спасения, в котором источник исцеления находится внутри человека: любовь к себе как условие исцеления, призыв стать духовными родителями самих себя, обращение к будущему, высшему или мудрому «я», пребывание в пробуждённом осознавании как в «истинном доме». Евангелие же говорит о благодати, приходящей извне, о спасении, которое не от нас, Божий дар, не от дел, о новом рождении свыше и о Посреднике, без Которого человек не может прийти к Отцу. Здесь проходит не частное, а принципиальное расхождение: для Брах человек нуждается в пробуждении к тому, чем он уже является, для апостола в воскресении из мёртвых. Внутренняя противоречивость её собственной конструкции также заслуживает упоминания: буддийская доктрина бессамостности и пустотности, которую автор открыто излагает в четвёртой главе, требует выйти за пределы всякого «я», тогда как западная терапевтическая часть книги учит любить себя, утешать своё юное «я» и опираться на «будущее “я”». Эти два начала соединены не богословским или философским синтезом, а эмоциональным эффектом практики.
Третья проблема, особенно чувствительная для христианина, это религиозный синкретизм и терапевтизация молитвы. При заявленной религиозной нейтральности книга от начала до конца говорит языком буддийской традиции: Мара, природа будды, Золотой Будда, бодхисаттва Гуаньинь, пустотность, метта, тонглен, мантры, сангха, учителя дхармы. Христианские имена допускаются лишь как взаимозаменяемые «ресурсные якоря»: Иисус стоит в одном ряду с Буддой, Великой матерью, собакой и деревом, «сознание Христа» означает не Личность Спасителя, а состояние сознания, а церковь равноценна кофейне как место убежища. Признание автора, что вручение страха Божественной матери есть в действительности работа воображения, соединяющая нас с собственными ресурсами, раскрывает самую суть этой духовности: молитва превращается в психотехнику, у которой нет адресата, а вопрос об истинности и личности Того, к Кому обращаются, объявлен несущественным, поскольку важен лишь отклик. Внешнее сходство с апостольским призывом возложить на Бога все заботы, потому что Он печётся о нас, лишь подчёркивает глубину расхождения: у апостола Тот, на Кого возлагают заботы, реален, личен и действует, у Брах в конечном счёте никого вовне нет. Медитативные визуализации, предлагающие раствориться в любящем присутствии, слиться со своим будущим «я» и стать с ним одним целым, по своей природе являются не нейтральными упражнениями внимания, а духовными практиками определённой традиции, и христианин не может принимать их без различения. Столь же показательно понимание зла: Мару не изгоняют и не побеждают, а приглашают на чай, поскольку зло мыслится как внутренняя психическая энергия; Писание же, признавая, что многие наши страсти действительно нужно увидеть и признать, говорит и о противлении диаволу, и о брани не против плоти и крови.
Отдельного разговора заслуживает герменевтика христианских текстов. Притча о блудном сыне, единственный развёрнутый библейский эпизод книги, пересказана почти точно, но из неё исчезает то, что составляет её сердцевину: покаянное исповедание сына в том, что он согрешил против неба и перед отцом, и сам евангельский контекст притчи, обращённой к ропщущим книжникам и говорящей о Боге, Который ищет погибших. Отец становится архетипом священного мужского и женского начала, которым каждый должен стать для себя, и притча о благодати превращается в иллюстрацию шага самосострадания. Сходным образом прочитаны Нувен, у которого возвращение есть возвращение к любви Небесного Отца, и Мертон, чьё созерцательное прозрение о том, как видит людей Бог, превращено в доказательство психологической благости человека самого по себе. Прощение в восьмой главе, при всей практической мудрости раздела о его неправильном понимании, лишено вертикального измерения: в нём нет ни Бога, Который во Христе простил нас, ни покаяния обидчика, ни справедливости, ни примирения как цели, и потому оно легко становится техникой самоуспокоения, освобождающей прежде всего самого прощающего.
Наконец, нельзя не отметить и некоторые методологические слабости, которые были бы существенны даже для нерелигиозного читателя. Аргументация почти целиком держится на случаях из практики, которые неизменно завершаются катарсисом, слезами и объятием, тогда как неудачи практически не показаны. Научные утверждения подаются уверенно, но без ссылок: формулы вроде «Нейробиологи доказали» или категорическое заявление о том, что, согласно всем исследованиям, наказание не ведёт к подлинному исцелению, не сопровождаются указанием ни на одну работу. Эволюционная схема «когнитивной революции» воспроизводит популярную и спорную концепцию, этимология слова desire как удалённости от звёзд относится скорее к народным толкованиям, чем к лингвистике, а история с уменьшившейся опухолью подана со слов волонтёра без всякой проверки. Вторая половина книги заметно сдвигается к американской прогрессивной социальной повестке, и рассуждения о привилегиях белых людей, группах поддержки для белых и вегетарианстве как естественном плоде сострадания мало что скажут русскоязычному читателю, а включение традиционных библейских представлений о поле и семье в число источников «ужасного стыда» прямо противопоставляет книгу христианской этике. Русское издание добавляет и свои огрехи: Нувен, например, назван датским, а не нидерландским священником.
В итоге «Радикальное сострадание» оказывается книгой двойственной, и именно эта двойственность делает её полезной для внимательного христианского чтения. В ней немало подлинной житейской и психологической мудрости: честность перед собственными чувствами, бережность к травмированному человеку, трезвое понимание прощения и границ, различение сострадания и выгорающей эмпатии, умение остановиться и заметить ближнего. Всё это христианин может и должен ценить, помня, что многое из этого давно известно и собственной традиции душепопечения, от псалмов до отцов-аскетов. Но всё это вплетено в цельную систему, в которой человек по природе благ, грех оказывается обусловленностью, спасение совершается пробуждением к самому себе, Христос становится одним из образов «внутреннего золота», а молитва превращается в работу воображения. Читать эту книгу в богословском клубе стоит именно так, как читают серьёзного собеседника из иной традиции: с благодарностью за верные наблюдения, с вниманием к тем вопросам о страдании, стыде и одиночестве, которые она ставит с такой остротой, и с ясным сознанием того, что окончательный ответ на эти вопросы она ищет не там, где его даёт Евангелие. Тоска, которую Брах так проникновенно описывает как зов звезды, для христианина есть то самое неспокойное сердце, о котором говорил Августин, и успокоиться оно может не в безличном осознавании, а лишь в Том, Кто сотворил его для Себя.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!